Leo BUTNARU

DE LA O PALMĂ DATĂ GUSTULUI PUBLIC – SPRE DEPARAZITAREA CREIERULUI
(fragment din prefaţă)

Prezenta antologie, pe care o propun cititorului nostru, încorporează mostre de manifeste exclusiv avangardiste, fiecare dintre ele reprezentând un credo colectiv sau unul personal. Însă şi în cazul când un manifest sau altul este elaborat de un singur autor, se întâmplă ca el să exprime o poziţie mai generală, o platformă pe care se situează mai mulţi afini întru teorie şi practică artistică. În majoritatea acestor declaraţii, de cele mai multe ori, , grupul sau unicul pretind în mod intransigent o modificare radicală a paradigmelor, canoanelor, şcolilor şi curentelor de până la ei, anunţând noi modalităţi de valorificare estetică, artistică a lumii. Ruptura categorică s-a produs în confruntarea futurismului cu simbolismul, cu care, de altfel, era în opoziţie şi akmeismul (zis şi: adamism), numai că acesta o făcea într-un chip moderat, caracteristic pentru semnatarii notificărilor inter-colegiale, cum ar fi Nikolai Gumiliov (Moştenirea simbolismului şi akmeismul), Serghei Gorodeţki (Unele curente în poezia rusă contemporană) sau Osip Mandelştam (Dimineaţa akmeismului), toate scrise sau publicate în anul 1913. Cei mai impetuoşi, însă, în atacurile asupra tradiţiilor anchilozante s-au arătat futuriştii şi cubofuturiştii. Chiar în vremurile când akmeiştii se delimitau treptat de simbolism, Burliuk, Maiakovski, Krucionâh şi Hlebnikov publicau, provocator, manifestele O palma dată gustului public (1912), Juvelnicul juzilor (1913), Cuvântul autotelic (Hlebnikov, Krucionâh, 1913), rămânând în continuare incitanţi, agresivi, sfidători, precum în Duceţi-vă dracului!, când celor patru li se alătură ca semnatar Igor Severeanin care fondase mai înainte „Şcoala intuitivă”, declarată ca: Ego-futurism universal, viitoare paradigmă a vieţii şi artei. Dintre „lupii singuratici”, l-am aminti pe Anton Sorokin care, în 1919, îşi lansa propriul manifest, specificând că e unul al „geniului Siberiei” şi că „nu se referă la idioţi, cretini, beţivani şi la cei care au gologani, astfel că această pleavă a vieţii poate să nu se deranjeze cu cetitul lui”.
Şi încă un element definitoriu: dacă scriitorii de până la avangardişti, să zicem simboliştii, căutau să se unească prin declaraţiile lor, să se consolideze, manifestele avangardei par a avea un caracter centrifug, ducând la singularizare, la răzleţire, inclusiv în mediul uneia şi aceleiaşi asociaţii sau grupări scriitoriceşti. De obicei, manifestele avangardiştilor erau concepute în spirit combativ, ca armă, de unde, nu de puţine ori, terminologia militară, tonalitatea ofensivă, de genul: „crezul nostru artistic de luptă”, „îi provocăm pe adversarii noştri”, „noi anunţăm lupta cu…” Fondatorii Asociaţiei Artei Reale declarau: „Nu există o altă şcoală mai duşmănoasă nouă decât transraţionalismul. Fiind oameni realişti până în măduva oaselor, noi suntem primii inamici ai celor care golesc cuvântul, transformându-l într-o corcitură neputincioasă, fără sens”. Iar Serghei Tretiakov declara în Perspectivele futurismului: „răbufneşte lupta pentru un mod original de a te emoţiona, pentru sentimente şi caracter în acţiunile omului, pentru constituţia lui psihică. În acelaşi timp, se declanşează imanenta luptă pentru modul de viaţă”. În această „beligeranţă generală”, manifestele se confruntau înde ele în căutarea unui nou adevăr artistic.

Лео БУТНАРУ


Сократ

...и когда увидели
как он рассматривает внимательно
свой облик
в зеркале чаши с цикутой
спросили его:
«Что ты делаешь?»
«Смотрю на человека»,
ответил он им...



Зима, южный берег

Ночью
к берегу моря где
ревностный маяк хочет перебороть свет луны
ветер гонит вертящийся чертополох — спруты
южной степи. Крутящиеся каракатицы Буджака
Доброджи прыгают над капканами камней
сцепленные навеки веков
в схватке с самими собой;
чертополохи-каракатицы прыгают на спинах вспененных волн
над которыми качается крапива и терновник
фосфоресцирующего мороза.

Какое одиночество!

Из первого свежевыпавшего снега
надо будет слепить
настоящую статую похожую
на кого-то приятеля....



В случае опасности

этот
словесный
вихрь
эта
его
ар-
хи-
тек-
ту-
ра
придуманная
как
выход
в случае
опасности
я конечно
воздвигаю
в форме
узкой
башни
для
эвакуации
надежд
в случае
душевной
аварии

Авторский перевод с румынского

* * *

Европейский поэтический код

„В январском номере Зинзивера», № 1 / 2012, представлены стихотворения Валерия Скобло, Антона Крылова, Марины Тарасовой, Сергея Жаркова и Лео Бунтару. К поэзии, пусть и условно (проза на грани стиха, как указано в содержании), отнесем и «Сандалевые рощи» Елены Раджешвари. (…) Стихотворения Лео Бунтару представлены в переводе с румынского автора и Евгения Степанова. Бунтару – поэт необычный, а поскольку несет в себе европейский поэтический код, то и нашим верлибристам не грех взять его стихи на заметку. С румынской поэзией я впервые познакомился в Твери на встрече с Кириллом Ковальджи и Анной Русс, приехавших в город, богатый литературными традициями, для встречи со школьниками и представителями литобъединений. Кирилл Владимирович рассказывал о юности, прошедшей в ныне не существующей (только в истории да памяти) Бессарабии, о том, как впитывал культуру разных стран и народов… И вдруг начал читать стихи на румынском. Не зная слов, мы, расположившиеся в кабинете директора горьковской библиотеки с чашками теплого чая в руках, следили за интонацией и звуками, чарующими, но… непривычными для нашего уха.
Так или иначе, иная культура, иной поэтический код, обогащают и наше слово. Стихи Лео Бунтару (пусть и в переводе) дают нам возможность прикоснуться к складу мыслей жителя далекой Румынии.

„Наконец
последний эшелон голода
был заменен первым ПОЕЗДОМ СЫТОСТИ.
На обычном путевом контроле оказалось
что никто из пассажиров не имел при себе
ни одной книги.

– ОК! — заключил какой-то шеф-путеец. — Вперед!

И жутко-продолговато с в и с т е л л о к о м о т и в...
с в и с т е л л о к о м о т и в... с в и с т е л л о к о м о т и в...”

В этом «Поезде сытости» слышится антиутопическое влияние «Марсианских хроник» и «451 градуса по Фаренгейту». Здесь книга — показатель духовного роста, духовного голода, но вызванного и голодом тела, не- обустройством, не- комфортом, не- счастьем (но не несчастьем!). А потому наступившая сытость САМА убивает книгу. А не брандспойты мрачного мира Бредбери или предмарсианские костры, разрушающие свободу и возвращающие человечество в эпоху рабства. Тут – тоже рабство, но рабство внутреннее, рабство тела. Удовлетворив его потребности, дух успокаивается, успокаивается, успокаивается. И локомотив – свистит, свистит, свистит. В свисте – пустота.”

Владимир Коркунов
Дети Ра, Nr. 3, 2012
(http://detira.ru/arhiv/nomer.php?id_pub=4157)

ЗИНЗИВЕР, 1/ 2012



Лео БУТНАРУ

Поэт, прозаик, эссеист, переводчик. Дебютировал книгой стихов «Крыло на свету» в 1976 г. Издал в Молдове и Румынии около 60 книг разных жанров. Составитель и издатель ряда антологий, в том числе антологии «Русский авангард», отдельными книгами в своих переводах выпустил произведения Велимира Хлебникова, Алексея Кручёных, Яна Сатуновского, Геннадия Айги, Евгения Степанова. Лауреат литературных премий союзов писателей Молдовы и Румынии, Национальной премии Республики Молдова. Является членом Консилиума Союза писателей Румынии. Член Союза писателей XXI века.



Все-таки там...

Там
на стыке
небес и земли
там
где взаимопроникают пространства
и иллюзии
там
где закрывается
открывается
и снова захлопывается
огромный
беспощадный
капкан.
Там...!!!...



Поезд сытости

Наконец
последний эшелон голода
был заменен первым ПОЕЗДОМ СЫТОСТИ.
На обычном путевом контроле оказалось
что никто из пассажиров не имел при себе
ни одной книги.

— ОК! — заключил какой-то шеф-путеец. — Вперед!

И жутко-продолговато с в и с т е л л о к о м о т и в...
с в и с т е л л о к о м о т и в... с в и с т е л л о к о м о т и в...



Соляная архитектура

1

Штилевое море.
Плавно плавая
Золушка видит как в воде
отражается арфа
собственных ресниц.



2

Деликатно
с изящными пальцами
Золушка взяла
немного соли.
В солонке остались
несколько тонких-пре-тоненьких
белых дюн...



Каменный гость

Соты из черепов.
Классический вид поля брани
отбеленного сплошными костями
оттененными кружениями ворон.

Ледовый музей бедствий
кружево пурпурных сосулек.

Порох-пыль степей разглаженными
пожухлыми ветрами. Смешон
трюк каменного гостя который шагает
по жаровне истории.



Все

...и фармацевт сказал:
«время лечит все»
возвращая мне
охапку рецептов...



Там

1

там
к Эвереста пику-убийце где
твою мольбу может услышать лишь камень
но и не Бог



2

там
на Горе Гор
на его прекрасном и морозном пике
Бог и Камень слышат взаимные свои
моления...



Изгнанный день

Какой прекраснейший день!
Наверное
по ошибке
вместе с Адамом и Евой
и он был изгнан
из рая...

Авторский перевод с румынского


За то же самое

когда случается
быть распятым и поэту
ясное дело
что его наказывают не за стихи
но
за создание миров

Перевел с румынского Евгений СТЕПАНОВ

Лео Бутнару! Он во всем литературном всеоружии вошел в новый век и намерен в нём уверенно развернуться. Его имя уже достойно звучит по крайней мере в трёх столицах – Кишинёве, Бухаресте, Москве. Поэт, переводчик, литературовед, публицист…
Но он прежде всего поэт, отсюда начинается и продолжается его экспансия, этим определяются все его достижения в области культурных взаимосвязей.
Талантлив, умён, ненасытен. Его поэтика весьма современна, она вся в актуальном формате – казалось бы должна быть похожей на искания ровесников и собратьев. Ан нет! Лео Бутнару – резко индивидуален. В его стихах органично и счастливо соединяются казалось бы несоединимые качества – метафорическое мышление, эмоционально-образное восприятие мира с хлёсткой иронией, порой даже сарказмом. То взлёт вдохновения, то укол остроумия.
Лео Бутнару и классик, и авангардист. А проще говоря – кругом талантлив. Он любит не только себя в литературе, но и саму литературу – самоотверженно и безраздельно.
Читая его стихи, будьте готовы к неожиданным поворотам, нечаянным находкам, занимательной игре и весьма серьёзным вопросам.
У него чуткий интеллект и ранимая совесть.

Кирилл Ковальджи,
Москвa

RESTABILIREA PUNŢILOR DE ACCES

(Fragmente din prefaţă)

Se poate spune cu certitudine că, („exact!”) după o sută de ani, şi în Estul Europei a venit, în fine, timpul valorificării şi sistematizării istorice neconstrânse, necenzurate, obiective a fascinantei fenomenologii de reînnoire a discursului literaturocreator, numit avangardă (avangardism) care este supus(ă) discernerii, reevaluărilor, abordărilor din multiple unghiuri de apreciere pe care „le sugerează”, să zicem, permanentul proces de contemporaneizare a concepţiilor estetice, artistice al(e) lumii ca civilizaţie (…) În spaţiul estic postcomunist, interesul pentru avangardă generează noi şi noi acţiuni de restabilire a punţilor de acces dintre fulminanta literatură a începutului de secol trecut şi cea din contemporaneitatea noastră, punţi arse de primitivismul agresiv al ideologiei bolşevice şi perniciosul realism socialist, inchizitorial, ca „metodă de creaţie”, pentru care cultura însemna, întâi de toate, un sistem de interdicţii. Pentru că, de la un moment încolo, avangarda ajunge indezirabilă regimului bolşevic, prinzând a fi încolţită de ceea ce se prefigura – proletcultismul – chiar la etapa când ea îşi conştientiza cu certitudine prezenţa şi prestanţa, sub aspect istoric şi axiologic, apărând deja şi cercetătorii, şi exegeţii ei ce recurgeau la prime sinteze, studii, antologii etc. Astfel, în 1928 fusese pus în aplicare primul plan cincinal care nu viza doar economia, ci şi arta, dându-se de înţeles că bolşevismul nu mai este predispus să tolereze diversitatea curentelor literare, inclusiv a celor avangardiste, stilurile individuale, atacându-se din toate tunurile aşa-numitul formalism burghez. În consecinţă (de etapă), spre finele primului cincinal, în 1932, este constituită unica organizaţie tolerată de guvernanţi, „Asociaţia scriitorilor proletari” (RAPP). Toate astea confirmă că agresiunile asupra artei, literaturii noi au început cu mai mulţi ani înainte de a se ţine primul congres al scriitorilor sovietici, ce avea să fie prezidat de controversatul literat, de calibru mare, dar, uneori, de fapte minore, Maksim Gorki, întrunire la care Andrei Jdanov, ulterior – satrap sadea, şi sadic, al ideologiei bolşevice, membru al Biroului politic al partidului comunist, proclamă realismul socialist ca unică doctrină admisă în artă şi literatură. Prin urmare, când avangarda ajunge la primele trepte ale clasicizării sale, ideologia oficială îi doreşte aneantizarea, scoţând-o, încetul cu încetul, din circuit, blocându-i perspectivele. Primele semne ale dezastrului ce avea să se generalizeze în scrisul artistic sovietic au apărut după sinuciderea (se presupune: asasinarea) lui Serghei Esenin, în 1925 (un timp, Esenin se încadrase în albia avangardei, fiind unul dintre fondatorii imagismului). Însă anul 1925 marca un punct median în ieşirea avangardei din circuit, primul moment al tragediei ţinând de moartea lui Velimir Hlebnikov, în 1922, iar cel de final – de sinuciderea lui Vladimir Maiakovski, în 1930.
Cu timpul, în Rusia, în URSS punţile de legătură între avangardă şi căutările estetice din a doua jumătate a secolului XX au fost restabilite şi în ilegalitatea lit-subsolului (anti)sovietic sau întreţinute imaginar-esteticeşte de aşa-numita a treia literatură, care se orienta spre fenomenologiile artistice izvodite la intersecţiile artei cu metafizica, precum au fost şi trebuiau să mai fie suprarealismul, expresionismul, suprematismul, imagismul, simbolismul, futurismul, concretismul, curente între care existau vase comunicante, – atunci, în aşa-numita Epocă Represans. Apoi, mulţi autori din arealul postmodernismului creează, de fapt, în concordanţă cu dezideratele avangardei ca protest mobilizator, înnoitor, declanşator de ideaţii originale, de stilistici... protestatar-re-creatoare. Ei mizează pe motricitatea inventivităţii, ca propulsie a entuziasmului creator, nicidecum, obligator, – optimist; intuiesc, descoperă şi propun noi modele de univers artistic, modifică legile de care să se ghideze spiritul creator, de regulă – critic, de o contemporaneitate intrinsecă sieşi şi nu mimată sau dezorientată de racile şi probleme depăşite, ieşite din atenţia istoriei artelor. În spiritul operei lor, cei mai talentaţi autori tind spre multitudinea planurilor estetice, spre un cât mai cuprinzător unghi de vedere şi de apreciere, spre o amplă amplitudine artistică, drept manifestare a democratismului în creaţia ce poate merge de la antic, tradiţional, clasic, până la limbajul transraţional (zaum’) sau paradoxul zen. Pe aceste căi s-a ajuns la modificări de ordin canonic, de viziune paradigmatică, soldate cu geneza unui nou tip de conştiinţă artistică – cea a postmodernismului rus (de menţionat, oarecum „întârziat” în contextul universal al acestei fenomenologii şi tratat, încă şi astăzi, cu destulă neîncredere şi suspiciune de incurabilii conservatori de speţă realist-socialistă).
Restabilirea de punţi este imperios necesară şi din tragicul motiv că, odată cu generalizarea pandemiei represive, spre mijlocul-sfârşitul deceniului trei al secolului trecut scriitorii modernismului rus, şi nu numai, chiar unii dintre cei care înclinaseră spre stânga, începuseră a se împuţina, unii sinucigându-se (ori fiind... sinucişi; oricum, atare supoziţii persistă în ce priveşte tragicul sfârşit al lui Esenin sau Maiakovski). Alţii emigrează – David Burliuk, Roman Jakobson. Iar mulţi au fost lichidaţi de NKVD (Comisariatul Afacerilor Interne) sau au murit în GULAG – iată martirologiul nici pe departe complet al scriitorilor avangardismului rus, căzuţi jertfă regimului de stânga, bolşevic: Boris Nikoliski (1919), Nikolai Gumiliov (1921), Nikolai Burliuk (1921), Iuri Deghen (1923), Vladimir Şileiko (1930), Aleksandr Iaroslavski (1930), Vasili Kneazev (1937), Konstantin Bolşakov (1938), Nikolai Oleinikov (1937), Volf Erlih (1937), Igor Terentiev (1937), Venedikt Mart (1896–1937), Ivan Afanasiev-Soloviov (1938?), Osip Mandelştam (1938), Aleksandr Arhanghelski (1938), Adrian Piotrovski (1938), Dmitri Kriucikov (1938), Nikandr Tiuvelev (1938?), Serghei Tretiakov (1939), Benedikt Livşiţ (1939), Vladimir Riciotti-Turutovici (1939), Gheorghi Ciulkov (1939), Artiom Vesiolâi (1939), Konstantin Olimpov (1940), Serghei Budanţev (1940), Aleksandr Vvedenski (1941), Serghei Nelhiden (1942), Nina Habias-Komarova (1943?), Ivan Gruzinov (1942), Aleksandr Tufanov (1942, lăsat să moartă de inaniţie pe pragul unei cantine raionale), Grigori Şmerelson (1943?)… – ca să amintim doar o parte din cele peste 50 de nume ale autorilor incluşi în prezenta antologie-martirologiu…
Dar suferinţele Annei Ahmatova, umilinţele la care a fost ea supusă?... Poetesa mereu interzisă de cenzură în anul 1921 îşi pierduse fostul soţ, pe poetul Nikolai Gumiliov, executat de bolşevici în urma unei acuzaţii nefondate. Iar în anul 1935 este exmatriculat din Universitatea din Leningrad şi arestat fiul lor, Lev Gumiliov. În 1937 este restabilit la Universitate, însă în martie anul următor este arestat din nou şi condamnat la 5 ani de GULAG (Norilsk, după Cercul Polar), unde munceşte în minele de cupru. În toamna anului 1944 se cere voluntar pe front. În 1945 – restabilit în Universitate. De ziua revoluţie bolşevice, 7 noiembrie 1949, este arestat din nou şi condamnat la 10 ani de GULAG. Reabilitat în 1956, cu trei ani mai târziu după ce moare Stalin (...)
Dar îngrozitorul destin al Marinei Ţvetaeva?... În anul 1920, la casa de copii îi moare fiica Irina. În 1939 îi este arestată sora Anastasia, iar la sfârşitul lunii august – fiica Ariadna, care avea să petreacă în închisori şi lagăre circa 17 ani. În luna noiembrie îi este întemniţat soţul Serghei Efron. Marina Ţvetaeva îi scrie personal lui I. Stalin, spre a clarifica situaţia fiicei şi a soţului, dar nu primeşte răspuns. În iunie 1941 se întâlneşte cu prietena-colega sa de suferinţă Anna Ahmatova, iar pe 8 august, împreună cu fiul Mur, pleacă în evacuare. Iată cererea Marinei Ţvetaeva, datat 26 august: „Consiliului Fondului Literar. Rog să fiu angajată în calitate de spălătoreasă în ospătăria Fondului Literar ce urmează a se deschide”. Nu este acceptată. La 31 august – se sinucide. Locul înmormântării sale nu este cunoscut. Peste puţin timp, soţul, Serghei Efron, este executat prin împuşcare… După terminarea şcolii secundare din Taşkent, fiul Gheorghi revine la Moscova, unde se înscrie la Institutul de Literatură. Este mobilizat pe 1 februarie 1944. Rănit în Letonia. După spitalizare, revine pe front. În iulie 1944 moare în regiunea Vitebsk. Anastasia Ivanovna, sora mai mica a Marinei, se află în GULAG mai mulţi ani, fiind eliberată abia după moartea lui Stalin, însă îi fuseseră confiscate şi distruse toate manuscrisele. Ea, ultimul membru al familiei Ţvetaiev, se stinge în 1993…
Dar privaţiunile şi teroarea morală la care a fost supus Boris Pasternak? Între anii 1946-1955 el scrie una din principalele sale cărţi, romanul „Doctorul Jivago”, însă care nu este acceptat de editurile sovietice, apărând, în 1957, în Italia, după care urmează versiunile engleză, franceză, germană, suedeză. În 1958 lui B. Pasternak i se acordă Premiul Nobel, fapt ce declanşează în URSS o furibundă campanie denigratoare la adresa autorului. Drept (strâmb!) rezultat, este exclus din Uniunea Scriitorilor, la un stadiu incipient punându-se pe rol chiar şi un dosar ce stipula „trădarea de patrie”. B. Pasternak refuză premiul. (Printre altele, în „Declaraţia TASS” (2.11.1958) – ca în timp de război, nu? – se spunea că: „În cazul în care B. L. Pasternak va dori să părăsească pentru totdeauna Uniunea Sovietică, orânduirea socială şi poporul pe care le-a calomniat în opul său antisovietic „Doctorul Jivago”, organele oficiale nu-i vor crea piedici. I se va oferi ocazia să plece din Uniunea Sovietică şi să încerce personal toate «minunăţiile raiului capitalist»”. Astfel, se anticipa un alt caz – cel al lui Soljeniţân.) Diploma şi medalia Premiului Nobel avea să le primească, în 1989, fiul scriitorului…
Deloc ocazional-sentimentală, ci dramatic-semnificantă găsesc posibilitatea de a invoca, în româneşte, numele acestor poeţi ruşi, pentru că scriitorii au nevoie de solidaritate chiar şi atunci când, fiziceşte, ei nu mai sunt în viaţă; au nevoie de perpetua solidaritate întru spirit, în lupta cu răul, o monstruoasă faţetă a căruia a învederat-o bolşevismul, „stânga” comunistă (…)

l.b.


C U P R I N S
Leo Butnaru: Restabilirea punţilor de acces (prefaţă)
Nikolai Gumiliov (1886 – 1921)
Nikolai D. Burliuk (1890 – 1921)
Vasili Kneazev (1887 – 1937)
Aleksandr Tufanov (1877 – 1942 sau 1943)
Vladimir Tardov (1879 – 1938)
Tihon Ciurilin (1885 – 1946)
Boris Nikoliski (1870 –1919)
Dmitri Kriucikov (1887 – 1938)
Benedikt Livşiţ (1887–1939)
Boris Kuşner (1888 – 1937)
Graal-Arelski (1888/89 – 1938?)
Vladimir Narbut (1888 – 1938 sau 1944)
Konstantin Olimpov (1889 – 1940)
Aleksei Skaldin (1889 – 1943)
Arseni Nesmelov (1889 – 1945)
Anna Ahmatova (1889 – 1966)
Boris Pasternak (1890 – 1960)
Vasilisk Gnedov (1890-1978)
Osip Mandeştam (1891–1938)
Nikolai Bruni (1891 – 1938)
Serghei Neldihen (1891 – 1942)
Igor Terentiev (1892–1937)
Vasili Zota ( ? – ?)
Serghei Tretiakov (1892 – 1937)
Marina Ţvetaeva (1892 – 1941)
Nina Habias (1892 –1943?)
Evgheni Şilling (1892 – 1953)
Ivan Gruzinov (1893 – 1942)
Gheorghi Şengheli (1894 – 1956)
Konstantin Bolşakov (1895 – 1938)
Andrei Nikolaev (1895 – 1968)
Iuri Deghen (1896 – 1923)
Venedikt Mart (1896 –1937)
Serghei Budanţev (1896 – 1940)
Aleksandr Iaroslavski (1897 – 1930)
Nikolai Oleinikov (1898 – 1937)
Adrian Piotrovski (1898 – 1938)
Gheorghi Obolduev (1898-1954)
Serghei Spasski (1898 – 1956)
Serghei Kolbasev (1899–1937)
Artiom Vesiolâi (1899 – 1939)
Grigori Bammel (1900 – 1938)
Nikolai Erdman (1900 –1970)
Vladimir Sillov (1901 – 1930)
Nadejda Râkova (1901–1996)
Volf Erlih (1902–1937)
Nikandr Tiuvelev (1905? – 1938?)
Nikolai Zaboloţki (1903 – 1958)
Aleksandr Vvedenski (1904–1941)
Ivan Afanasiev-Soloviov (1905 – 1939?)
Daniil Harms (1905 – 1942)
Boris Kornilov (1907 – 1938)

Editura Tipo Moldova, Iaşi, 2011, 766 p.

DIN POSTFAŢA LA POEME DIN SECOLELE XX-XXI

Spre deosebire de alţi colegi ai săi, Leo Butnaru nu s-a arătat preocupat nici de edificarea unui statut civic, n-a cultivat poza mesianică, deşi temperamentul şi calităţile sale oratorice l-ar fi putut propulsa într-o poziţie socială privilegiată, de tribun sau „patriot al neamului”. Om puternic şi cu caracter, intransigent cu sine şi cu alţii, a ales să rămână fidel condiţiei de profesionist al scrisului zilnic, de intelectual care îşi nutreşte talentul din cărţi şi biblioteci, fidel programului său de reformare a viziunii poetice, de impunere a unor tehnici artistice avansate …
Leo Butnaru îşi concepe poezia ca pe un instrument de cercetare şi cunoaştere, ce implică elemente provenite din filozofie, arte şi chiar din ştiinţele exacte. Textele înglobează, într-o continuă alternanţă, elemente eterogene, colaje de real şi oniric, formule sentenţios-aforistice şi „felii” de viaţă. În timp ce scrie, poetul analizează, stăpânit de o vervă a spunerii, de un adevărat patos al demonstraţiei. Tensiunea exprimării este mai acută decât cea a trăirii…
Parafrazându-l, am putea spune că poemele sale includ „jungle de semnificaţii cu / îndoieli luxuriante / uneori dadaiste”, iar „animalele vorbirii” sale se află „într-o perpetuă hămesire”… Poetul însuşi emană o energie debordantă, indică un spirit dezinhibat, ludic. Mâinile şi picioarele sale muşchiuloase, ca de aruncător de disc în arenele Greciei Antice, trădează forţă şi vitalism, barba scurtă ca de satir înmuiată în prima cărunteţe pare să personifice ironia şi persiflarea, iar limba-i izvoditoare de calambururi şi şolticării verbale se află non-stop în regim de replică…
Leo Butnaru scrie cu o libertate uimitoare, cu o luciditate şi un exhibiţionism demne de un acrobat. De cele mai multe ori, textul conţine o demonstraţie filozofică, o idee existenţialistă, un paradox; descrierea lor se desfăşoară într-o succesiune concentrată, urmărindu-se încă de la început, cu o „perfidie” calculată şi vizionarism de păianjen, obţinerea unor poante, a unor sensuri ascunse, nebănuite de ochiul comun. Imaginaţia poetului aleargă ca o suveică printre cărţi, mituri, idei, întâmplări cotidiene, mecanismul asociativ-ludic funcţionează neîntrerupt, într-un regim al intertextualităţii şi al „diversiunilor” lingvistice…
Alchimist solitar, raţionalist şi ingenuu, cu o viziune filozofică asupra existenţei, hrănindu-se cu „iluzia necesară” a scrisului, extrăgându-şi poezia din minereuri lingvistice topite în creuzete livreşti, alternând cu aceeaşi potenţare între poet, prozator şi eseist, între publicist şi traducător (tălmăcirile din Velimir Hlebnikov, René Char, Ghennadi Ayghi sunt mostre de mare virtuozitate ale genului), Leo Butnaru este prin excelenţă un poet al texistenţei, fascinat deopotrivă de spiritul bibliotecii şi de realitatea „reală”, un remarcabil creator de valori artistice contemporane.

Arcadie Suceveanu

CARTEA PRECEDENTĂ, LA ACEEAŞI EDITURĂ, 2004

La 7 aprilie, Fundaţia Culturală „Camil Petrescu” din Bucureşti va lansa antologia lui Leo Butnaru „Avangarda rusă. Dramaturgie” (Doamna Lenin şi vânătoarea de rinoceri), apărută în colecţia „Eu, tu, el… şi Istoria”, coordonată de dna Florica Ichim. Volumul inserează mai multe piese reprezentative de Nikolai Gumiliov, Aleksandr Vvedenski, Daniil Harms, Igor Terentiev (toţi – jertfe ale terorii staliniste), Velimir Hlebnikov, Vladimir Maiakovski, Igor Bahterev, scrise în primele trei decenii ale secolului trecut.
Antologia va fi lansată la Teatrul „Odeon” din Bucureşti (ora 19.00) printr-un spectacol-lectură pregătit de (poate) singurul regizor pe deplin lămurit cu ceea ce a însemnat sub aspect cultural acea perioadă: Alexandru Tocilescu. Textul ales este „Vanatoarea de rinoceri” de Nikolai Gumiliov. De asemenea, va fi proiecta un film despre avangardişti, existent la Arhiva Naţională de Film.
Această lucrare se alătură precedentelor antologii publicate de L. B. – a poeziei, a prozei avangardei ruse, cea a poeziei avangardei ucrainene, precum şi cărţilor aparte ale mai multor autori avangardişti celebri (Velimir Hlebnikov, Aleksei Krucionâh, Vladimir Maiakovski, Igor Bahterev, Leonid Dobâcin…, postavangardiştilor Ian Satunovski, Ghennadi Ayghi, Viaceslav Kuprianov, Ivan Ahmetiev etc.).

Alte detalii - la dresa:

http://leo-butnaru.blogspot.com/2011/03/teatrul-avangardei-ruse-la-bucuresti.html

În luna octombrie 1938, Osip Mandelştam îi scria fratelui său Aleksandr: „Dragă Saşa! Mă aflu la Vladivostok, USVITL, baraca 11... Sănătatea mi-i foarte şubredă, sunt nespus de slăbit, mai că nu aş putea să fiu recunoscut, astfel că nu ştiu dacă are rost să-mi trimiteţi bani, haine şi alimente. În orice caz, încercaţi. Fără haine calde mi-e foarte frig...”
Din spusele unor martori oculari, Osip Mandelştam a murit (decembrie 1938) în spitalul lagărului de tranzit „Al doilea râuleţ”, unde ajunsese pe 12 octombrie.

* * *

Peste toate, ca un sfâşietor bocet biblic, se însonoriza, de la sine, scrisoarea pe care i-o expediase, în anonimatul GULAG-ului, soţia sa, Nadejda; sfâşietoare ca un plânset universal răsuna acea scrisoarea din 28 octombrie 1938, păstrată ca prin minune:
„Osia, scump şi îndepărtat prieten!... Dragul meu, nu există cuvinte pentru această scrisoare, pe care tu, probabil, nu o vei citi niciodată. O trimit în spaţiu. Poate că te vei întoarce, dar eu nu voi mai fi. Şi aceasta ar putea fi ultima amintire...
Fiece gând e despre tine. Fiece lacrimă şi fiece surâs – pentru tine sunt. Eu binecuvântez fiece zi şi fiece oră din viaţa noastră amară, prietenul meu, însoţitorul meu, oarba mea călăuză...
Viaţa e lungă. Cât de îndelung şi de chinuitor e să mori însingurat – însingurată. Oare chiar nouă să ne fie dată – nedespărţiţilor – atare soartă? Chiar noi – ţânci, copii, tu oare – îngere – să o fi meritat?...
Nu ştiu de eşti în viaţă... Nu ştiu unde eşti. Nu ştiu de mă vei auzi. Ştii doar, cât te iubesc. Nu am reuşit să-ţi spun cât de mult te iubesc. Nu pot spune nici acum. Doar spun: ţie, ţie...
Eşti mereu cu mine, cu mine – cea sălbatică şi rea, care nicicând pur şi simplu nu a putut plânge, – eu plâng, plâng, plâng...
Sunt eu – Nadia. Unde eşti? Adio...”
Mandelştam invocase necurmat imaginea pendulului fatal, în anii 30, cei mai grei din ursita sa, scriind în poemul „Miez de noapte în Moscova”:

„Eu voi ridica greutatea din sticlă
A ceasului de la bucătărie ce-aleargă peste poate.
Să vezi deja cât de aspru e timpul...
........................................................
Las-o, nu implora, nu te jelui! Ţist!
Să nu scânceşti –
au de aia intelectualii din popor
Îşi scofâlciseră ciubotele, pentru ca acuma eu să-i trădez?

Noi vom muri ca infanteriştii,
Dar nu vom proslăvi nici răpitor, nici zilier, nici minciună”.


Să ne amintim de „mormântul în văzduh” al poetului. Acolo – unde? – există, probabil, o transparentă piatră tombală pe care, de asemenea translucid, precum cu o rază de soare, sau de lună, stea nocturnă, e scris, alb pe alb, ceea ce în cer înseamnă şi negru pe negru; e scris următorul epitaf al Poetului Osip Emilevici Mandelştam: „Nu voi proslăvi nici răpitor, nici zilier, nici minciună”. Asta – totdeauna, dar mai ales când biblicul toiag de migdal dă în floare.

Leo Butnaru


Recital românesc din poezia lui Mandelştam - la monumentul lui Mandelştam: Moscova, noiembrie 2009.

În temeiul prevederilor art. 94 lit. a) si ale art. 100 din Constituţia României, republicată, ale art. 4 alin. (1), ale art. 7 lit. A şi ale art. 11 din Legea nr. 29/2000 privind sistemul naţional de decoraţii al României, cu modificarile şi completările ulterioare, având în vedere propunerea ministrului culturii şi patrimoniului naţional, în semn de înaltă apreciere pentru talentul de care au dat dovadă în întreaga lor cariera, pentru valoarea, originalitatea şi unicitatea operei lor literare, contribuind pe această cale la animarea vieţii intelectuale românesti şi la promovarea culturii în rândul publicului larg,

Presedintele Romaniei d e c r e t e a z a:

Se conferă Ordinul Meritul Cultural în grad de Cavaler, Categoria A "Literatură":

1. doamnei Adriana Babeţi, scriitoare;
2. domnului Leo Butnaru, scriitor;
3. domnului Vasile Dan, scriitor;
4. domnului Alexandru Dobrescu, scriitor;
5. domnului Ion Bogdan Lefter, scriitor;
6. domnului Mircea Oprita, scriitor.

PRESEDINTELE ROMANIEI
TRAIAN BASESCU

DESPRE TEMPERAREA NECESAR

În interminabila retorică despre merite şi meritologie un capitol aparte îl constituie lăudăroşenia unor foşti demnitari din anii 90 (ai secolului trecut), pe care evenimentele şi conjuncturile, unele destul de tenebroase, i-a propulsat spre vârfurile puterii.
Îl auzi pe unul cum se dă mare şi tare că el anume a decis ca, în sfârşit, să fie demontat monumentul lui Lenin şi dus aiurea, chiar dacă ştia că îl paşte riscul etc.
Altul spune că anume el era cât pe ce să refacă joncţiunea celor două maluri ale Prutului, alias reîntregirea, reunirea etc.
Un al treilea se dă în spectacol, amintind mereu că graţie lui au fost instalate ici şi colo busturile unor personalităţi nedreptăţite de bolşevism etc.
De se creează impresia că întregul guvern de pe atunci nu însemna decât un singur om, el, ex-ministrul (nu obligatoriu – prim).
Însă acesta nu e decât aşa, o mică şi falsă impresie pe care dânşii ţin să ne-o inoculeze. Pentru că, dragii noştri ex-demnitari „mari şi tari”, nu uitaţi că, pe atunci, eram şi noi, cei mulţi. Ba aş spune că, la începutul anilor 90, politica nu se făcea atât în cabinetele ministeriale şi cele de la preşedinţie, cât în stradă, în piaţă. Deciziile cu care vă lăudaţi că le-aţi luat fuseseră, de fapt, deciziile celor mulţi, ale zecilor de mii de cetăţeni care, în viitoarea Piaţă a Marii Adunări Naţionale, decideau ce şi cum, şi cu Lenin, şi cu eventuala reunire, şi cu remanierile în materie de bustologie, şi cu… cu toate, domnilor ex-miniştri. Semnăturile birocratice nu ar fi însemnat absolut nimic, dacă nu vedeaţi prin geamurile din clădirea în care se află guvernul sau preşedinţia că în piaţă mulţimea vă este de pavăză, de scut şi chiar vă ţine… din scurt, cerând imperios să faceţi cutare şi cutare. Atunci, în toate, nu era protagonist curajul personal al unui sau altui ministru, ci domina şi decidea Curajul Poporului.
Apoi, stimaţi colegi de mişcare naţională întru democraţie, chiar să uitaţi atât de… nedelicat de artileria grea ce bătea dinspre Uniunea Scriitorilor, dinspre redacţiile unor publicaţii curajoase?! Să uitaţi de articolele programatice pe care le-au semnat unele ilustre personalităţi ale acestui pământ? Păi, semnăturilor uşurele ale birocraţilor nu veneau decât sub semnăturile grele ale scriitorilor şi jurnaliştilor. De ce continuaţi să vă auto-măguliţi că chiar numai modestele voastre iscălituri ar fi decis totul şi în toate?...
Astfel că, stimaţi ex-demnitari, nu vă daţi chiar cei mai ex-tari, aproape ţari… Est modus in rebus – nu? Adică, această măsură în toate însemnă şi punerea de surdină, atenuare vocilor lăudăroşilor. Înseamnă redactarea onestă a grăbitelor memorii pe care le ticluiţi unii, în care, bineînţeles, protagonistul protagoniştilor este el, autorul, ex-demnitarul, şi nicidecum cei mulţi care, atunci, la începutul anilor 90, contau cu adevărat.
Pentru că, de nu punem surdina (necesară), totul rămâne pe vechi, adică: de-a surda… Iar absenţa imperativei temperări ne duce cu gândul la amara exclamaţie a anticilor: O tempora, o moris!...

P.S. E de presupus că, dacă nu vă lăsau cei mulţi din mâini, aţi fi continuat să faceţi… minuni (?)…

O CARTE DE POEZIE DESPRE POEZIE

Cea mai recentĂ carte de poezie a lui Leo Butnaru, Ordine de zi, ordine de noapte, Valman, Râmnicu Sărat, 2009, este o carte despre lectura poeziei, despre poet, despre traducătorul de poezie şi despre cititor. Ea este deschisă de două poeme de forţă, unul mai vechi, emblematic pentru condiţia autorilor de dincolo de Prut – ,,Maică Literatură Română /iartă-i poetului /involuntara neascultare /de-a se fi născut în Basarabia, /şi nu /la Bucureşti” (Către literatura ţării) – , celălalt despre ,,Cum citeşte un sfânt?”, cu imaginea de neuitat a lecturii ca un incendiu de lumini: ,,Anume aşa citeşte un sfânt /cuvânt cu cuvânt /ce se aprind /pe următorul cuvânt luminând /aprinzând…”
Poetul citeşte poezia pretutindeni, ca în delicatul Hokku: „De pe frunza bambusului /barza ciuguleşte melcul /trosnindu-i cochilia-n clonţul dur. //…Dar nici chiar acesta nu e /cel mai scurt poem despre moarte…”, însă mai ales în cărţile de versuri cu care intră într-un dialog fertil pentru propria-i creaţie, precum cel "Cu Allen Ginsberg rescriind o sutră a florii soarelui”, în care vorbeşte despre ,,…intenţia-mi de a disemina ca pe un polen eteric /lumina florii-soarelui de pe câmpiile yankee cu cea din /Bărăganul românesc sau /de pe grasele cernoziomuri basarabene.” Dar poezia nu este singura inspiratoare de poezie, Biblia, capodoperele literaturii, muzica, pictura, viaţa artistului joacă de asemenea un rol important, astfel că cele mai multe dintre poemele volumului fac trimitere la nume mari, sunt încărcate de aluzii culturale, ceea ce nu surprinde, lirica lui Leo Butnaru fiind perfect sincronizată, în eşalonul dintâi al valorii, cu poezia care se scrie şi se publică azi dincoace de Prut. Amplul Portretele de sine ale Fridei, Ba omul, ba rinocerul, Diptic juneţe-senectute, Dor de casă, În aşteptarea ta sunt numai câteva exemple privitoare la ceea ce literatura şi arta de calitate continuă să genereze atunci când în procesul alchimic al scrierii poeziei proporţia talentului poetului-cititor, poetului cunoscător, iubitor de artă este majoritară.
O altă categorie de versuri se înscrie dacă nu în rândul, în spiritul leologismelor, în care jocul de cuvinte este echivalentul tehnicii din poezia cu formă fixă: ,,O, da! /Da, o! /Dao e în acelaşi timp /ceea ce există /şi ceea ce nu există /pentru că Dao (O, da! Da, o!) /e Totul /chiar şi atunci /când ceva nu există.” (Totum). Interesante, în schimb, ni se par, cele care valorifică potenţele lirice ale cifrelor, spre care o punte de trecere o reprezintă chiar poemul preferat pentru coperta IV: ,,...m-am născut pe /05.01.1949… – în autobiografii /precum în logica obligatoriu formală /a poeziei /şi cifrele sunt /jocuri de cuvinte..” (Curriculum poematis). Ne gândim, de pildă, la Oraşul, Statistică, Sosia şi îndeosebi la Poeme optimiste: ,,eu ca un 8-imat sadea / nimic altcumva decât român /aş fi putut scrie unele poeme /în 8-imetru prezent /vreo 8, să zicem /în pofida evidenţei şi aşteptărilor – cele /mai 8-imiste /adică 8-imale /din câte mi-ar fi fost date /atât de necesare în tot mai profunda criză mondială /8-ometrică /alias cu serioase defecte de vedere şi / de trecere cu vederea…”
Memorabile – Din experienţa unui traducător şi Odă marelui cititor.
Venind, în creaţia bogată a lui Leo Butnaru, după lectura fermecătorului Copil la ruşi, impresia de construcţie mentală este şi mai puternică în cazul acestui volum de versuri. De aceea când încântă – de multe ori –, emoţia este una de natură intelectuală: ,,…şi apele păşeau pe deasupra lui Dumnezeu /chiar pe el păşeau apele, la rândul lor – ca pe alte ape /păşind şi mirându-se ce profund este Dumnezeu /din adâncurile căruia erau privite…” (Turnul şi ferestrele din gând). Adică pe măsura celei mai apreciate poezii în zilele noastre.

Doina CERNICA
(Crai Nou, 9.X.2010)


ORDINE DE ZI, ORDINE DE NOAPTE


Cum poate fi privit un poet care se prezintă astfel: „Maică Literatură Română, iartă-i poetului / involuntara-i neascultare / de a se fi născut în Basarabia / şi nu / la Bucureşti"? Aceste câteva cuvinte, scrise sub titlul Către literatura ţării, vorbesc în modul cel mai natural despre poetul Leo Butnaru. Un autor pentru care poezia este terenul luptelor personale, politice, teritoriale şi, fireşte, literare. Textele sale vorbesc în mod veridic despre evenimentele zilelor de acum, despre lucruri care sunt sau care pot fi, despre oameni care au existat sau care mai există încă. Însă, atenţie, fără a fi un document. Este admirabilă capacitatea acestui autor de a folosi evenimentele din jurul său pentru a-şi crea poezia. Şi nu de a folosi poezia pentru a intenţiona să creeze realităţi.
Locul în care Leo Butnaru investeşte cel mai mult este replica ironică. Replică dată evenimentelor istorice, personalităţilor, personajelor care trăiesc doar într-un vers sau chiar propriilor cuvinte. Poemele poartă o conştiinţă ascuţită a istoricului şi a politicului. Cu toate acestea, paradoxal, vocea autorului vorbeşte pe cel mai firesc ton despre o altă cu totul direcţie a lucrurilor. Sau se plasează de cealaltă parte, cu o sinceritate dintre cele mai tăioase şi mai neaşteptate: „...ar trebui să fii politicos cu rinocerii politizaţi / să nu le spui adevărul în ochii lor holbaţi din preajma / cornului de pe nas; / să nu fii obiectiv cu ei / pentru că tu / nu eşti critic teatral. // În fine / cu rinocerii poartă-te cum / se cuvine / chiar le poţi zâmbi / dat fiind că ei au fost foarte drăguţi cu/ Eugen Ionescu conaţionalul nostru/ permiţându-i să fie absurd / adică." În calitate de cititori ai ambilor autori, ne putem întreba: s-ar fi gândit cineva să se plaseze, fie şi în mod ludic şi neserios, în locul rinocerilor despre a căror nocivitate în demersul istoriei s-a vorbit atât de mult? Este un îndemn (nu lipsit de ironie) binevenit de a zdruncina supremaţia ideilor primite de-a gata.
Leo Butnaru este un autor căruia îi vine bine haina de poet.

Iulia Iarca
(România literară, Nr. 37, 2010)

Bucureşti, 2010

Лео Бутнару. Песчинка – Жемчужина – Пустыня // Leo Butnaru. Fir de nisip – Perlă – Pustiu. Editura „Vest-Kasalting”, 2010, Moscova. (Biblioteca revistei „Deti Ra”). Poezie. Trad. – Chiril Covalgi, Evgheni Stepanov, Viktor Ciudin, Anna Bessmernaia.

ВЕЧЕРНЯ
12 + 1
CINA
*
ЧИНА
12 + 1
VECERNEA

Библиотека журнала „Футурум АРТ” (Издательство „Вест-Консалтинг”),
г. Москва // Biblioteca revistei „Futurum ART” (Editura „Vest-Konsalting”).
or. Moscova, 2010.


АРГУМЕНТ

Идея настоящей книжки родилась на очередном (2009 г.) Международном Фестивале Дни и ночи литературы по инициативе Адриана Алуй Георге, Лео Бутнару и Джеллу Дориана, которые в ночных посиделках на пляже румынского курорта Нептун вместе с коллегой и другом Кириллом Ковальджи, поэтом из Москвы, участником поэтического действа, задумали составить мини-антологию современной румынской поэзии с условием, чтобы он перевёл её на русский язык. Тут же составили список, руководствуясь критериями не групповыми, но и не всеобъемлющими, а ограничиваясь цифрой 12+1, в единице разумея переводчика, который в качестве поэта, в свою очередь переведён Лео Бутнару на румынский. Будучи изданием двуязычным с экономным и равным представлением текстов, антология, выпущенная московским издательством, предназначается в основном для распространения в России, – в этом в сущности и была цель – познакомить хотя бы с несколькими современными румынскими поэтами страну Пушкина, Мандельштама, Ахматовой, Цветаевой, Пастернака и стольких еще великих поэтов. В рамку выбранной цифры таким образом попали, кроме одного русского поэта и двух поэтов из Молдавии, 10 румынских поэтов – их наличие в сборнике определилось в первую очередь качеством и активным присутствием в литературной жизни. Никита Данилов, Ливиу Иоан Стойчиу, Марта Петреу, Адриан Алуй Георге, Ливиу Джеорджеску, Джеллу Дориан, Лучиан Василиу, Джеордже Вултуреску, Кассиан Мария Спиридон, Лучиан Алекса – десять поэтов из Румынии обозначающих не столько географическую широту сколько определённое стилистическое разнообразие. Лео Бутнару и Василе Гырнец – поэты, действующие в художественном пространстве по обе стороны Прута. А Кирилл Ковальджи, бессарабец по рождению, – русский поэт и давнишний переводчик румынской поэзии.
Таким образом мини-антология, выпущенная московским издательством, может быть сочтена результатом встречи, организованной Союзом писателей Румынии в Нептуне и одновременно – дружеским жестом частной инициативы литераторов во имя дальнейшего знакомства с румынской поэзией за рубежами страны.---------------------::::::::::::::::::::::::::::------------------------------

Лео БУТНАРУ

ОНА И IV-АЯ СТОРОНА ОБЛОЖКИ

Из моих книг
поэзия обращается к миру:
«Здесь я вместе
со своей подопытной мышкой», говорит,
высовывая палец из странниц
и указывая на мой снимок
на IV- стороне обложки.

ЛЮБОВЬ

Всего лишь песчинка уместится
между нашими сердцами.
Из нее
могла бы родиться жемчужина
но
и пустыня с нее
может начаться…


* * *

Как
под
лу-
пой
в солнечный полдень
макушка
стала
припекать

Предполагаю
что взгляд Бога
строго перпендикулярен

НЕ ЛОКТЯМИ

Ангелочек, смолоду
не работай локтями,
а крыльями, крыльями!..


ПЛЮС

+
(плюс)

миниатюрный
Иисус
распятый
на
знаке
п л ю с
словно
Себя
прибавляющий

(плюс)
+

CONCLAMATUM EST

даже если ты не ангел
смотри в сторону дома

тяжелая лира за тобою следом
как очарованная летит к травинке

когда оглянешься
за ее струнами
увидишь Евридику
как за прутьями.


ЛИК

В огромности горизонта просвечивает лик
словно
в раздумии смотрит на мир …
Затем
Господь снимает розовый монокль…


АВТОРСКОЕ ПРАВО

Господи Боже Всесозидающий
ежели вдруг
Тебе сподобится некое стихотворение
некоего обитателя земного (или
подземного…)
просим – сочти и его сочинение
ничтожнейшим
недостойнейшим
смиреннейшим
но преоткровеннейшим авторским правом в ряду
во веки веков неоценимого
Сотворения Мира.


СКАЗАТЬ МЛАДЕНЦУ

Чего теперь зря реветь: жизнь
уже началась…

КОГДА ОТЧАСТИ ПОБЕЖДЕННЫЙ…

Когда в моей юности что-то имелось
от упорного беспокойства богов
к тридцати годам когда хмурый
и отчасти побежденный я
расставался с прошлым
чтобы не оказаться во власти обморока скуки
я сказал себе:
„Если действительность столь двусмысленна
что говорить о мечтах твоих если
жизнь сама столь смутна
что еще можно добавить о самоубийстве?..
Столько бестолочи
в общей философии отчасти побежденных…”
Твердил я себе так
что ни разу не пожаловал в гости апостол сплина
а всегда заявлялся апостол эстетики как
недоумение. „Какую тебе дали зарплату?” допрашивал.
«Тебе что за дело?» я отвечал
ради негласного продолжения каких-то стихов
о познании молодости жизни и смерти
за гранью безконцепных концепций и слов
за гранью поэзии…
И был
я говорил вам
к тридцати годам от-
части по-
беждён
но с всё же
с верой
в свою трепещущую звезду
высокого беспокойства.


СЕРДЦЕВИНА

Сколько раз пытался начать поэму
откуда-то с краю
всегда, невольно, начинал как раз из
середины бесконечности, у которой, говорят,
центр повсюду а края нигде.
Пытался поменять теоретическую или лирическую философию
на практическую теорию, заместить
то что должен был знать тем что должен был сделать, но
результат был один и тот же: во всём и повсюду
не было предела. Не существовало
даже края пустыни где
песчаная буря ставит одуванчики перед
расстрельным взводом. Таким образом
на основании неписанного закона что всегда
стихотворение начинается в середине бесконечности
(или эпицентра…края и порой даже предела)
автор не поставит свою подпись
ни в начале ни в конце поэмы, а
подписывается прямо здесь, в середине своих слов
- лео бутнару –
чтобы продолжить правильно понятый текст
благородный склеп еще живущего человека
облицованного словами, человека в их коконе
совершенно неуверенного когда
речь заходит о защите от незнамо какой опасности
и вообще беспомощный как и сама поэзия в которой
всё пытается скрыть свой страх перед миром.

КОГДА-ТО

…когда я был очень молод
и был
усыпальницей не рожденных стихов…

Перевод Кирилла КОВАЛЬДЖИ

Дети Ра 4(66) 2010

БЛИЦ-ИНТЕРВЬЮ

— Какова роль Кирилла Ковальджи в современной литературе?
— Какую роль сыграл Кирилл Ковальджи в Вашей судьбе?

На вопросы редакции отвечают Юрий Беликов, Сергей Бирюков, Евгений Бунимович, Лео Бутнару, Елена Кацюба, Константин Кедров, Татьяна Кузовлева, Нина Огнева, Александр Переверзин, Наталья Полякова, Сергей Строкань, Марк Шатуновский, Ганна Шевченко.

Л е о Б У Т Н А Р У


1. Кирилл Ковальджи — это талантливый, своеобразный, многоплановый писатель и — важно отметить — писатель-переводчик. Не просто переводчик, а мастер перевода. Это синтетизирующий создатель, открытый как традициям, так и современности, тонко понимающий изменения в эстетическом восприятии человека, и мира вообще, в непрерывном и неизбежном процессе осовременивания, скажем так. Вот почему среди более молодых коллег он чувствует себя как в своем натурально-художественном… трансвозрасте, он резонирует с их исканиями и творческими находками. Мне приятно узнать это из литературной прессы или лично от моих российских коллег, как это случилось в ноябре прошлого года, когда я принял участие в московском Биеннале поэтов, где, кстати, удостоился чести, чтобы мои стихи читал в своем переводе именно Кирилл Ковальджи. Широко известно, что наш друг пользуется большим признание и в Румынии — как переводчик, но и как оригинальный поэт, часть стихов которого имел честь перевести и я. Вместе мы создали антологию «Вечерня 12+1», в котором напечатаны в двуязычном варианте 12 румынских поэтов в переводе Кирилла Ковальджи и сам наш московский друг в моем переводе. Иногда, бывает,
что и сам мой южный земляк пишет стихи на румынском языке, на котором он учился в начальной школе. А, в сущности, Кирилл Ковальджи является прекрасным писателем русской современности в ее постоянном, тонком процессе обновления; осовременивания... современности.

2. Весною или летом 1977 года, благодаря Кириллу Ковальджи, я пережил неимоверные чувства. Дело в том, что, в газете «Комсомольская правда», в обзоре о творчестве некоторых молодых поэтов Молдовы, он остановился и на моем дебютном сборнике «Крыло на свету», выделяя в нем какие-то персональные, своеобразные метафорические, стилистические нюансы. Это было особенно радостно и ободряющее для меня, так как один кишиневский критик писал о том же сборнике: «Какой амбициозный поэт — на протяжение всей книги не пропустил ни одной пары рифм...» (Правда, во втором своем сборнике я включил и 25 сонетов, «доказывая» — кому? — что я вполне владею строгой классической формой, но, в сущности, остался верен верлибру, белому стиху, к которым в Румынии давным-давно не было никаких... претензий и подозрений...) А некоторые литчиновники молдавского соцреализма были недовольны, что те мнения о моей дебютной книге были переведены и опубликованы и в кишиневской молодежной прессе. (C’est la vie... — была…) А я был удивлен и неимоверно рад, что старший собрат из Москвы воспринимает и одобряет мои искания, иные — в каком-то роде формалистические, но от которых я никогда не отрекся — в моих антологиях, вышедших в Бухаресте или в Яссах, в Клуже или в Тимишоаре, я всегда публиковал и стихи из дебютного моего сборника, изданного в Кишиневе, но замеченного и поддержанного (и) в Москве прекрасным поэтом Кириллом Ковальджи, с которым мы потом подружились и с которым так приятно общаться, сотрудничать.

România, Neptun, iunie 2009

№ 3 (65), 2010



Лео БУТНАРУ


— Дайте дефиницию зауми!
— Разумен ли заумный поэтический язык?
— Насколько актуальна заумная поэзия в наши дни?

— Боюсь, что буду радикально расходиться во мнениях с другими коллегами, отвечающими... по-соседству, но я считаю, что заумь была когда-то этапным явлением, колоритным, эпатирующим для дадаистов и некоторых настоящих авангардистов, настоящих поэтов.
Но давайте спросим себя: почему никогда не было ни одного сугубо заумного поэта? Потому что только и только заумь — это абсолютно неубедительно, этот «вид языка» не поддается более или менее правдивым, «обьективным» критериям, художественной, эстетической оценке, то есть — валоризации. А без этого нет искусства, а только особый, очень «невнятный» вид метаискусства, псевдоискусства, игра, или просто каприз.
Поэта узнают, познают, могут идентифицировать только и только в смысловой сфере языка. Поэтому и не существовали, не существуют и не будут существовать поэты-заумники в «чистом виде», гениальные, большие или куцые. В этом занятии все равны или почти так.
Если даже поэзия для (ради) поэзии, в наивысшем элитарном виде, имеет смысл, то дада ради дада, заумь ради зауми — это просто нонсенс. Даже и не парадокс, а именно — нонсенс.
И вообще, пора всерьез вернуться к метафоре, как к «капле вечности», как назвал ее кто-то из великих. Ведь за последнее время в нашем сознании, в сознании таком скромном, оказывается, по масштабам глобальной деревни, появилось столько бесконечно новых… трансземных терминов, понятий (мы, земляне, то есть и сами поэты уже в какой-то мере являемся и виртуальными существами), что их переосмысление/ включение в сферу поэтического творчества смогло рождать неимоверное число новых невероятных, ошеломляющих метафор — эти, как геральдические блазоны творчества вообще. А на полях зауми, как правило, метафоры «не растут», то есть — нету (там) и капли вечности.

  Администрация Блогов@Mail.Ru от всей души поздравляет  Leo Butnaru с днем рождения.

  Вы можете присоединиться к нам, отправив открытку или оставив свои поздравления в комментариях к этой записи.

Лео БУТНАРУ


ДЕНЬ ЗА ДНЕМ


Так что


человек настолько незнающий,
человек настолько забавный
человек настолько безответственный
что может сказать всякое,
например:
бессмертие…


Весна любви


Какая короткая оказалась
весна любви — Снег-
урочка
расстаяла...


Кладбище, кресты


столько знаков
плюс
которые
на самом деле
не что иное как
минусы


Totum


О, да!
Да, о!
Дао это в одно и то же время то
что существует
и то что не существует
потому что Дао (О, да! Да, о!)
это ВСЕ
даже тогда
когда что-то не существует.


Вне закона


Смерть закон
вне закона
…везде...


Всегда


здоровье сердца
всегда
тревожный праздник


Онтологическое


иногда
поэзия позволяет мне вспомнить феноменальные вещи
о которых
на самом деле
я никогда не знал


P.S. К своей книге «самое необходимое»


стихотворение
должно быть коротким
как
радуга


Неопределенно, почти по Гёте


двигаю первое слово
которое смогло бы и умереть как
пешка на шахматной доске
но
поэма уже началась
и даже
возможно ее выиграть


Почти по Т. С. Елиоту


Сейчас
не полдень
а предвечерье закат — и все-таки
какую маленькую тень
отбрасывает
правда...


Важно


туча как туча
но главное
чтобы ее тень
была экологической...


Дорого


В конце концов поймите
что вы платите слишком дорого
за отсутcтвие у вас любви к поэзии.


Наследственность


Только у соловья
гениальность
наследственна.


День за днем


День за днем
постоянные убытки
в пользу смерти
…и даже
дикие маки вянут
от гипертонии...


Poet homines natos*


Рассвет имеет что-то от
крови наших матерей на
руках повитух при
нашем рождение...


*С тех пор, как люди помнят (лат.).


На краю поэмы


поэт
копает
глубоко
собственную поэму
на краю которой
он конечно
будет
р а с с т р е л я н


Перевел с румынского Евгений СТЕПАНОВ



Лео Бутнару — поэт, филолог, прозаик, эссеист, переводчик. Дебютировал книгой стихов «Крыло на свету» в 1976 г. Издал в Молдове и Румынии около 50 книг разных жанров. Составитель и издатель ряда антологий, в том числе антологии «Русский авангард», отдельными книгами в своих переводах выпустил произведения Хлебникова, Кручёных, Бахтерева, Сатуновского, Айги. Лауреат литературных премий Союзов писателей Молдовы и Румынии, Национальной премии Республики Молдова. Является членом Консилиума Союза писателей Румынии.

Лео БУТНАРУ:

«АВАНГАРД СОЗВУЧЕН МОЛОДЫМ И ЧЕРЕЗ СТО ЛЕТ!»

Беседа с поэтом и переводчиком

«Брат мой Федор Михайлович Д.» — так начинается одно из стихотворений Лео Бутнару из маленького цикла «Письмо в нейтральной зоне между адом и раем». Обращено оно к Достоевскому.

Брат мой Федор Михайлович Д.
уже никто не верит что
красота спасет мир
но
кое-кто простодушный предполагает что мир
должен спасти красоту

(перевод Кирилла Ковальджи).


Верность авангарду писатель сохраняет и в собственном творчестве, и в переводах. Ему принадлежат переложения десятков тысяч стихов, вошедших в десятки книг, не считая сотни подборок в периодике. В Румынии Лео Бутнару по праву пользуется репутацией самого большого знатока русского авангарда. Он не только переводчик отдельных «именных» книг и составитель нескольких антологий, но еще и создает «аппарат» в виде предисловий и примечаний. Создание подобной панорамы русского поэтического авангарда — весьма масштабная и трудоемкая работа.

— Лео, почему все-таки авангард?

— Для меня это своего рода реванш за то, что в коммунизме было запрещено. Потом, я не совсем ладил со своей генерацией, хотя и хорошо к ней отношусь. Недавно Михай Чимпой писал о том, что я «атипичен» и нахожусь «между генерациями». Когда в 1976 году я дебютировал «Крылом на свету», критики писали: «Какой амбициозный поэт! Не пропустил в книгу ни единой рифмы». Во вторую книгу я включил 25 сонетов, преднамеренно доказывая, что могу работать и в жестких рамках. Но всегда предпочитал и продолжаю предпочитать свободу.

— Такой выбор — вопрос эстетики?

— Отчасти. Мне близка не только эстетика, но, если можно так выразиться, и ментальность авангарда. В те годы я увлекался испанской, французской, итальянской, латиноамериканской поэзией. Когда прочитал «Траву забвения» Валентина Катаева, встретил новые имена, которые меня заинтересовали, — Кручёных, Бурлюк и т. д. Подстегивало и то, что большей частью этих и других авторов десятилетиями не издавали, они находились под запретом или полузапретом. Постепенно открыл для себя русский авангард во всех его разнообразных проявлениях.

— Чтобы не путаться в терминах, давай все же определимся, где пролегают границы авангарда.

— Эти границы, если и есть, очень условны. Существует «Авангард и окрестности» — так называлось эссе Геннадия Айги, из этого и будем исходить. В русском ареале все гораздо шире, не так, как в европейской литературе, где четко определено место, например, итальянского футуризма и Маринетти. В России авангард представлен самыми разными литературными течениями. Нам трудно назвать авангардисткой Ахматову, но это именно так, не говоря уж о Мандельштаме, вместе с которым она прошла школу акмеизма и осталась верна ей. Маяковский и Пастернак были футуристами, Есенин — имажинистом. Хлебников вообще малопонятый гений. Не все переведенные мной 220 авторов — чистые авангардисты, но все связаны с авангардом множеством тончайших капилляров.

— Перечислить всех, наверно, нереально. Но назови хотя бы самые значительные из последних изданий.

— Два года назад в Яссах вышел двухтомник — 1000 страниц поэзии, прозы, драматургии и эссе русских авангардистов в моих переводах. В прошлом году в издательстве «Ex Ponto» (Констанца) увидела свет моя объемная антология «Сто поэтов русского авангарда». Добавь сюда еще и двухтомник русской поэтической миниатюры — 1000 страниц из 400 авторов. Вышли три книги Геннадия Айги, проза Леонида Добычина. В конце прошлого года издан Маяковский — его много переводили в Румынии, а я перевел по-своему. Сейчас у меня контракт на издание Мандельштама. Думаю и о создании широкомасштабной «Панорамы русского авангарда».

— Да, размах впечатляет… Но вернемся в «лабораторию». В любых стихах, тем более авангардных, есть вещи, трудные для восприятия даже при чтении на родном языке. Та же заумь, например. Что в таких случаях делает переводчик?

— Нахожусь в постоянной переписке с друзьями. Они люди щедрые, всегда помогали и помогают. И Геннадий Айги (пока был жив), и Сергей Бирюков, президент Академии зауми, и Игорь Лощилов, и Михаил Евзлин, живущий и работающий в Мадриде, и Евгений Степанов, у которого выходят три авангардистских журнала. Не припомню случая, чтобы кто-то из них мне отказал. Вместе ищем нюансы.

— Ты издал немало работ теоретического плана. Например, о словотворчестве Велимира Хлебникова в европейском контексте…

— …А еще в рамках проекта «Бессарабская литература за 100 лет» вышла антология «Сто лет переводов в Бессарабии», начиная с 1911 года, с Матеевича. Почему-то я долго отказывался, а теперь спрашиваю себя: «Зачем отказывался?» Меня радует, что это издание уже штудируют в университетах. До сих пор, как оказалось, у нас никто основательно не занимался теорией перевода.

— Если же говорить о практике — сколько лет ты переводишь?

— В десятом классе перевел «Березу» Есенина (смеется). Хорошо, что тот перевод не сохранился! Когда был студентом, в газете «Тинеримя Молдовей» специально для меня открыли рубрику «Уголок молодого переводчика». Примерно в 1967 году услышал, как стихи Маяковского читает Михай Поятэ-Штефан: он многие из них знал наизусть и великолепно декламировал. Меня поразили снова и снова яркие, броские метафоры, необычный ритм. С тех пор перевожу Владимира Владимировича: молодой период весь издан, большие поэмы лежат пока в рукописи. Кризис затормозил все-таки издание некоторых книг, и не только у нас. Тем не менее, к тому, что я делаю, сохраняется большой интерес со стороны румынских коллег, издателей и журналов. Это то поле, на которое я выношу драгоценные россыпи — а именно такими драгоценностями стали для меня стихи русских поэтов. «Черного человека» Есенина переводили в Румынии несколько раз, я сделал собственный вариант. Да, румынская переводческая школа считается одной из лучших в Европе. Но многие переводы, к примеру, нашего Игорь Крецу ничуть не уступают тамошним.

— А свои переводы как оцениваешь?

— Считаю, что по-настоящему, в полную силу я стал переводить после 50 лет. До этого были только подступы, как у небезызвестной лисы к небезызвестному винограду (смеется). Хотя рьньше переводил из Тургенева, Бунина...

— Пушкин называл переводчиков «почтовыми лошадьми просвещения». В XXI веке эту нелегкую работу нередко сравнивают с донорством. В ней есть, конечно, огромное наслаждения от близкого, почти интимного соприкосновения с другим поэтом. Но все же, согласись, это и огромная кровоотдача, а вдобавок — силы и время, отнятые у собственных произведений.

— Я — свободный человек, делаю то, что хочу и что мне нравится. Мне доставляет огромную радость открывать нечто новое для себя и своих коллег. К переводам стихов и составлению антологий я отношусь так же, как к собственным книгам. Авангард близок мне, и создать на родном языке аналог русского словотворчества, найти равноценные метафоры — очень креативная задача, а не формальный, не технический перевод. Это своего рода синтез. Так сложилось, что переводы стали частью моей судьбы. И это мне не в тягость, а в радость.

— Как сегодняшний читатель воспринимает стихи, написанные, допустим, в начале прошлого века?

— У меня есть румынский и русский блоги. Получаю до черта откликов и рецензий. Много откликов от молодежи. Значит, авангард — как чувство, как вибрация — очень подходит молодым, созвучен им и через сто лет. Он более свободный, более рискованный, чем традиционная литература.

— Можно ли сказать, что это своего рода игра — высокая, но игра?

— Не только высокая игра, но и большая поэзия, и ломка стереотипов, которыми неизбежно обрастает искусство. Новая «Пощечина общественному вкусу» — так назывался манифест 1912 года — не помешала бы и сегодня. Любопытно, как направленность «Пощечины...» перекликается с другими европейскими манифестами того периода. Через четырнадцать лет румынские авангардисты призывали читателей «депаразитировать» свои мозги. Правда, за десятилетия «соцреализма» читатели отвыкли от подобных сотрясений. Но традиция в литературе не прерывалась и интерес к ней не ослабевает. Вот и сейчас в Бухаресте должны выйти три книги моих переводов Александра Ткаченко, Ивана Ахметьева, Вячеслава Куприянова. Надеюсь, их успеют издать, и я привезу все три новинки на VI международный фестиваль «Биеннале поэтов в Москве».

Беседу вела Александра ЮНКО

Editura "Ideea Europeană", Bucureşti, 2008.
 
Traducere de Leo BUTNARU
 
Новая книга Владимира Маяковского на румынском языке в переводе Лео Бутнару озаглавлена названием стихотворения поэта „Я и Наполеон". Хотя Маяковский, конечно, переводился на румынский, новые переводы такого знатока русского авангарда, каким является Лео Бутнару, безусловно вызовут интерес литературного сообщества (весьма развитого в Румынии) и читающей публики.

Сергей Бирюков