 |
|
|
Записи с меткой: Моя повесть Доказательства побед
Ольга Литаврина
Ольга Литаврина
ДОКАЗАТЕЛЬСТВА ПОБЕДЫ. Моя повесть Глава 12
Глава 12.
- «Ах, Господи, Господи, - сокрушалась, снова привыкая к недовольству на лице, Наталья Курехина, - месяц, месяц всего остается! Такие планы, такое ожидают начальство! Валькина свадьба послезавтра! Как же, ну как же так?!»
Яков Виссарионович ничего ответить не мог. Да его и не спрашивали. Лежал он в ведомственной больнице под неусыпным врачебным надзором при двух капельницах в день. Медики знали, что подводить нельзя, к девятому мая пациент обязан быть, как огурчик, - такие события пропускать нельзя! На худой конец, заснимут торжество и на больничной койке, но Курехина следует приводить в порядок капитально!
Так что забегали и засуетились все. И Наталья, поздно вспомнившая, что отец далеко не атлет и не юноша. И врачи, которых никогда еще ни в какой связи не снимало центральное телевидение и не посещали помощники Президента. И даже самые старенькие нянечки и уборщицы.
И только Яков Виссарионович оставался абсолютно спокоен. Так же чертил на листках бумаги, будто готовя большую речь. Так же ничего не спрашивал и ни о чем не просил. Вроде бы даже шел на поправку, потому как строго – настрого запретил себе додумывать до конца холодный майский рассвет у той, второй, землянки. Не мог подвести семейство, ожидавшее положенного ему комитетского солидного подарка. Не мог пропустить последней награды в своей уютной, добротной, налаженной жизни.
Или просто не накопил силы для последнего ясного воспоминания. И потому – исправно ел, спал со снотворным, даже посиживал на больничном балкончике – благо, майская погода позволяла. Тянулся из всех сил. И хотя о выписке пока не могло быть речи, - праздничный майский день в больнице заранее расписан до мелочей. Когда просыпаются последние больные. Когда прикатывает съемочная группа, где и как ее разместить. Когда и куда прибывают по очереди – артисты, пионеры, важные чиновники – их следовало разместить согласно рангу. Где в больничном актовом зале, тесном для всех приглашенных, лучше находиться вездесущей прессе. Все вызывало массу вопросов, и все более – менее «выстроилось» и успокоилось только в самую последнюю ночь.
Более – менее успокоился и персональный больной Яков Виссарионович Курехин. Привычное снотворное, однако, не выпил, а почему-то спустил в унитаз, незаметно для нянек.
…И только под утро ему стало плохо. Где-то часа в четыре утра, судя по курехинским фосфорным «командирским» часам, придя сзади от шейных позвонков, боль горячо вступила в затылок. Тяжелой тупой свинцовой дубиной поворочалась в голове, перемещаясь по лбу справа и будто набухая над правой бровью. Во рту пересохло, и знакомые красные червячки побежали перед закрытыми глазами…
Рядом с подушкой, в стене, - только протяни руку – таким же красным горела кнопка вызова дежурной медсестры. Курехин ее и не касался. Собрался, приподнялся и сел в подушках, отчего боль застучала внутри игольчатыми моточками. Сидел, ожидая передышки. В сущности, что такое эта боль? Мелочь, неувязка, досадная ширма перед открытым миром его юности. Сидел, упрямо не двигаясь, - и, конечно, дождался. Стихла боль, и следом за ней - летучее прояснение сознания, будто включило свет во всех уголках его больной памяти, даже в том самом темном, что казался навсегда убитым войной…
И снова ему улыбнулся вихрастый тощий Яшка Курехин – в немосковских, деревенских, весенних конопушках. Их окоп, их землянка, где все отделение дремало перед рассветом. Резкий в тишине голос еще нестарого командира взвода, читающий радиограмму из штаба: «Подкрепление выслали. Стоять до последнего!»
Ползущий серый рассвет с другим, негромким , родным голосом Егорыча: «Отделение, - товьсь! Вперед, в атаку!» И разом заговорившая , тяжелая, свинцовая музыка врага – музыка неравного боя.
…А там, впереди – поднятые плечи Сашки и Вальки, их цыплячьи детские шеи и одинаковый очерк спин…Егорыч, с левой рукой в крови, с красными брызгами изнутри гимнастерки, слева…
И сразу – белые от бешенства глаза комвзвода, его револьвер, целящий в упор. А сам он, Яшка – срывает с шеи солдатский медальон, швыряет его, как гранату, горбится – и бежит, бежит на обморочных ногах, - но не вперед, а в сторону, вбок, в конец окопа, прикрытый сверху навесом из тяжелых досок. Ему нужно туда, туда, где можно неуправляемо, нелепо согнуться, зарыться ногтями в землю, уйти от злобного тонкого писка пули, от бешеных глаз командира, от заслонивших его спин друзей, гимнастерки Егорыча, и – противного, горячего и липкого – в штанах… Рушится мир, рушатся комья земли сверху, а он все копает, сдирая ногти, - пока совсем не уходит сознание…
Яков Виссарионович, не торопясь, как в кино, досмотрел страшную и стыдную картинку до конца. Чтобы все вспомнить, все, что никак не давало покоя – всю его долгую, сытую и удобную жизнь…
Пропала картинка – и снова голова набухла, налилась тяжелой кровью. Подушка – он и не заметил – давно промокла от слез. Кровь наплыла изнутри, пошла толчками из носа, горячо закипела в висках и затылке – и давний майский бой подо Ржевом обрушился на него своим лязгом, стоном, и воем, и нечеловеческой сумятицей грязи, огня и крови…
Вбежавшая к нему утром молоденькая неопытная санитарочка подняла на ноги все сосудистое отделение. А по Москве уже крякали машины с мигалками, сопровождая кортеж высокого начальства прямо к его больничной палате. Прыгала в микроавтобус съемочная группа второго российского телеканал, спешили в легковушках и метро корреспонденты газет и радио…
А в больнице – зав.отделением, гипертонически краснея, кричал на бледных санитарок и медсестер. Синий, с похмела, дворник тупо закрывал въездные ворота..
Главврач, хватаясь за сердце, обзванивал руководящие секретариаты, умоляя – отменить…перенести – и, сам не понимая, что несет, потел в полной панике!
И «молодые» Курехины, одетые, как на дипломатический прием, в лодочках и черном костюме, в той же панике лезли через забор, прорываясь в персональную палату, которую в суматохе никто не додумался запереть перед посетителями.
… И Яков Виссарионович, еще живой, мог ясно услышать истерично – визгливые выкрики обезумевшей Натальи, которой так недолго довелось поносить свое новое, счастливое лицо…
Наталья, директорская дочь, не сдерживаясь, не стесняясь мужа и сына, орала на все отделение постыдным базарным хрипом : «Махинаторы! Аферюги! Пристроились на тепленьких местечках. Хапаете и хапаете, когда только подавитесь! И ведь давали, давали! А вы… Один день, только день, да хоть полдня – и то не смогли дотянуть…»
И все рвалась к кровати, не в силах до конца поверить, что это все, что не будет ни конверта с ордером, ни персональной пенсии, ни привычных праздничных заказов и санаторных путевок…
Но Яшка Курехин ее не слышал. Лопались и кипели кровью сосуды в голове, и сердце летело вскачь, и знакомый поток времен нес его назад, в то зябкое майское утро, - где еще можно встать из окопа за Сашкой и Валькой, собой заслонить Егорыча, и бежать – бежать вперед, держа наготове гранату, -и в самый последний миг, за вспышкой последнего выстрела, прожить свое, настоящее, смертельно важное счастье…
Метки: Моя повесть Доказательства побед
Ольга Литаврина
Ольга Литаврина
ДОКАЗАТЕЛЬСТВА ПОБЕДЫ. Моя повесть Глава 11 из 13
Глава 11. Последний рубеж.
После смерти жены заслуженный пенсионер Курехин сдал окончательно – Туська одно время с ног сбилась, мотаясь на дачу и обратно, - боялась, как бы старик и впрямь не «склеил ласты».
Но Курехин выдюжил. Включился, как прежде, в подготовку к очередному юбилею – благо, торжество планировалось выдающееся, все-таки пятьдесят лет Победы! Единственным напоминанием о последних годах жены осталась у него нечастая, но сокрушительная головная боль. Боль приходила всегда неожиданно и надолго – на день, а то и на несколько – выбивала из колеи. Правда, как и всегда в жизни Якова Виссарионовича, оказалось, что нет худа без добра. В разбитом и обостренно чувствительном состоянии после припадков Курехин стал припоминать детали прошлого, казавшиеся бесповоротно забытыми.
И – странное дело! Память, лет с шестидесяти начавшая регулярно подводить Якова Виссарионовича в самых насущных бытовых моментах, выхватывала из прошлого, из далекой юности, целые куски с такой четкостью и остротой, что время, казавшееся бесповоротно ушедшим, буквально заполнило жизнь.
После ухода жены, в этот последний тяжелый год на даче, Яков Виссарионович точно отгородился памятью юности от болезней, от немощи и одиночества.
Жизнь меняющейся – то в большую, то в меньшую сторону – семьи Курехиных продолжила неуклонное деление на два потока.
В одном – хлопотливо-ожидающем, радостном и приподнятом – плыли оставленные в московской квартире близкие. «Молодые» Курехины – дочь и зять – принимали соболезнования в адрес папочки, отправляли нужным инстанциям письма с просьбами и благодарностями, как то: поставить на очередь на свободное теперь место члена семьи ветерана в ведомственной клинике будущую невестку, уже беременную, но пока не расписанную с Валентином, ту самую, «особенную», деревенскую девочку Машуню. Так же точно – подать ее предварительные данные в ЖЭК - надо же успеть к моменту выделения жилой площади! Договориться в Совете ветеранов о публикации торжественной речи в газетах – в кои веки сподобился! Назначить даты памятных встреч – в родной школе, в техникуме и институте – поближе к Соколу, с удобным проездом! И – самое главное – полностью, по минутам, разметить с важными лицами само выступление Курехина на отраслевой коллегии Министерства, телесъемку его и радиозапись, вплоть до самого главного момента – личного вручения Главой комитета образования Москвы, Любовью Петровной, нагрудного знака «Почетного работника образования», и – наконец! – такого же, как прежде, конверта от жилищной комиссии- только теперь уже с ордером на новую квартиру!
А поскольку до этого момента оставалось не больше года, такого короткого, чтоб вместить важные события, Наталья Курехина выбираться на дачу практически не успевала. Попервости командировала с продуктами и поручениями безликого зятя, - дед сам его выгнал. Попробовала приспособить любимого вроде Валентина. Но у того образовались свои проблемы - успеть отъездить в глубинку к Машуниным родным, привезти какое – никакое приданое, подать, разумеется, документы, начать оформлять ей прописку и постановку на учет в районную женскую консультацию – куда тут! Так что Наталья поступила проще – отвезла денежку соседке тете Шуре, договорилась о присмотре за отцом, уважаемым в деревне человеком, - и укатила в Москву надолго.
А Яков Виссарионович без помех погрузился в иное русло потока. Ничем больше не занятый, с утра до вечера просиживал он в своей комнате, будто готовя записи к торжественной речи. А когда впоследствии целая комиссия разбирала его листы - прочесть ничего не сумели. Какие – то два – три слова, чей –то профиль росчерком в центре листа, вензель из чьих-то инициалов – не более. Вот эти слова и вензели дни напролет уносили Яшку Курехина туда, - в самое важное время его, в общем- то, совсем не важной и ничем не примечательной жизни…
И бабе Шуре не было с ним никаких хлопот. Ел мало, спал – на чем стелили, гулять почти не выходил – разве только сидел иногда на веранде. Ни на что не жаловался – обронил как-то, мол, голова болит все чаще, и сердце колотится, как с большого перепугу, ну да кто теперь, в их возрасте, не имел болячек? В остальном сосед вел себя тихо и чинно, даже просил без нужды лишний раз не заглядывать!
Так и встретил Яшка Курехин на семьдесят втором году жизни, полное одиночество. Впрочем, разве был он на даче одинок? Скорее уж можно назвать одиноким весь его предыдущий путь в жизни – весь, от того самого последнего боя… Там, в том бою, остался и сам он – тот, настоящий Яшка, преданный друг для Сашки Гончарова и Вальки Бровкина, защитник для матери и своей будущей девчонки, деревенский, наивный, простой и открытый. Настоящий третий мушкетер!
… Припомнилось однажды, как по окончании первого курса военки три друга получили на майские увольнительную в город. Уже шла война, и их полувоенная одежка притягивала девушек, как магнитом. На танцах в ДК железнодорожников, куда притащил их всезнающий Валька, они смотрелись настоящими витязями среди желторотых десятиклашек. Именно тогда друзья на троих составили из отдельных черт портрет идеально красивой девушки, как себе ее представляли – и, под легкие звуки «Рио-Риты», тайком «примеряли» портрет приглашенным на танец девчонкам. В тот раз не»подошла» ни дна. Но ведь были и другие…
Еще припомнилось, как плакала обычно тихая мать, когда после Нового года он, как обычно, собирал потрепанный чемоданчик с вещами, готовясь с ребятами к долгой шестидневной неделе в училище. Плакала, точно предчувствовала дальнейшее: и то, что неделя растянулась на долгие три, и то, что до конца января им всем в спешном порядке оформляли документы об окончании последнего, второго, курса, лучшим, как Валька, присваивали воинские звания, - остальных загребали, как пехоту… Домой их больше не отпустили, сменку белья ребятам выдали в прачечной, а ему привезла мать. Последним вспомнилось ее лицо тем ранним морозным утром сорок второго, когда вся их группа – двенадцать мальчишек - четко, по – военному, маршировала по мостовой прочь от училища. Мать глядела ему вслед в толпе провожающих, и тогда впервые он чуть ли не ахнул, по - настоящему увидев ее лицо, - такое молодое, нежно – румяное от мороза, с бровями вразлет, с блестящими от непролитых слез глазами в густых – густых черных ресницах, с губами, про которые Сашка Гончаров говорил – «резные». Светлое, как у девчонки, чья жизнь еще не начиналась, - а ее жизнь – сын понял – так и закончилась у этой мостовой…
Следующими после отправки на фронт воспоминаниями стали его любимые. Без них уже не получалось встречать вечер, - и Курехин перебирал их снова и снова, тасовал, как карточную колоду, с той только разницей, что лица на картах в этой колоде беседовали с ним, улыбались, как живые. Иногда просились на бумагу, но больше оставались в душе – точно такими, какими остались в том самом сорок втором!
Вот они с ребятами неумело прикуривают друг у друга – и получают подзатыльники от Егорыча, помкомвзвода, доброго и неуступчивого военного «батяни». Вот – в землянке, при свете ценнейшей сальной свечи, втроем сочиняют письма домой, «скупыми мужскими» словами старясь приукрасить военные неказистые будни…
А вот уже в другой землянке они не спят перед первым настоящим боем, - и нечего писать, и последняя пайка никому не лезет в рот…
А дальше…
В тот самый момент, когда Яков Виссарионович Курехин вспомнил «дальше», больная голова вдруг закипела, и гулко ухнуло вниз сердце, доселе безустанно мчавшееся вскачь…
настроение: Бодрое
Метки: Моя повесть Доказательства побед
Ольга Литаврина
Ольга Литаврина
ДОКАЗАТЕЛЬСТВА ПОБЕДЫ. Моя повесть Глава 10 из 13
Глава 10. На старуху – проруха.
Весь предъюбилейный апрель, умостившись в качалке на старенькой дачной веранде, Курехин снова и снова прокручивал в голове странные и страшные дни –последние в его супружеской жизни… И, как часто бывает, большие события тех лет, события в жизни страны, отдвигались на второй план, делаясь вроде не очень важными и, как начали тогда говорить, «судьбоносными». А между тем, страна жила –таки своей непростой жизнью, не менее странной порой страшной. Времена нескольких вождей, с потерями и без, пережило скромное курехинское семейство.
Ленина, умершего в 24-м, годовалый Яшка не запомнил,. Сталина, «стоившего» семье двух жизней, помнил отлично. А потом пошли – Хрущев, Брежнев, Черненко, Андропов, Горбачев, и рубаха – парень, «прораб перестройки», Ельцин.
На школе – единственной записи в трудовой книжке Якова Виссарионовича – события в стране отразились, в общем, мало. Как была, так и осталась в неизменном Лаврушинском переулке, рядом с неизменной Третьяковской галереей. Разве что процвело алыми галстуками и прошло время пионерии и комсомола, уползло в пошлое время бесценных партбилетов, время взыскания за «аморалку» и «стирки грязного белья» на партактиве. Довелось Якову Виссарионовичу даже увидеть своими глазами военные танки в столице. Правда, не вживую, а на экране телевизора – вместе с женой Курехин, затаив дыхание, впитывал репортаж Би-Би-Си с экрана. А вылилось все к девяностым в то самое рыночное время НЭПа, о котором иногда скупо рассказывала Яшке мать. Скупо и втайне – ибо как раз нэпманами пыталась и не смогла стать в свое время околорыночная московская семья его полугрузинского отца….
В «лихие девяностые» вновь открылись старые барахолки, старое здание Детского мира в центре Москвы с утра до ночи огибала плотным кольцом толпа мелкооптовых торговцев, во времена Яшкиной юности презрительно прозванных «спекулянтами» и «мешочниками». Преподаватели институтов, научные сотрудники устраивались продавцами на вещевые рынки. И только дружное курехинское семейство, за широкой спиной Якова Виссарионовича, с радостью освоившего известную хозяйственную «мобильность» от образования – аренда спортзала, платные кружки, совместные турпоездки детей школы с богатенькими детками «спонсоров» - семья Курехиных «выплыла» из этих смутных времен, как американские магнаты на «Титанике». Точнее, как должны были выплыть американские магнаты. И тем страшнее и ужаснее оказались для него самого неожиданные события внутрисемейной жизни.
Хотя – почему неожиданные? - думалось Якову Виссарионовичу. Не будь он так загружен своей школьной должностью, своими отчетами, своими собраниями и заседаниями. Не окажись таким слепым ко всему тому, чем жила эти годы его когда-то немыслимо любимая Мусенька - Масенька. Сейчас, сидя один на даче, Курехин никак не мог вспомнить, когда и куда ушла эта единственная в его жизни настоящая любовь?
Отлично помнилась ему Муся в юности, на младших курсах. Тоненькая, бледная, серьезная, такая непохожая на шумную толпу однокурсниц – крепких, толстощеких, пучеглазых и до странности малоумных – помните «Толстомера»? – передовых доярок и пионервожатых. Именно ее серьезность и какая-то недосказанность в ней и потянули Курехина, как никогда раньше – он ведь и сам недалеко ушел от колхозных доярок. Потянули – и спасли, удержали от случайных взглядов, от пьянок – гулянок, от мата и мордобоя в общежитии. И, несмотря на тайное и острое чувство самодовольства, взращенное в нем Мусиной отчаянной привязанностью и полной самоотдачей в любви, Курехин сумел – таки углядеть ее немыслимую ценность, сумел проникнуться такой же преданностью и, как казалось, такой же самоотдачей, завидной для одиноких училок его школы и полезной для партийного и кадрового начальства.
И, разумеется, с первых дней супружества чуждый «звездной болезни» прагматик Яшка прекрасно понимал, что лишь искренняя любовь и преданность мешают Мусе обнаружить немалую дистанцию между ними. Понимал – и внутреннее сжимался всякий раз, когда жена (при Туське!) простодушно объясняла ему, почему «Тихий Дон» вряд мог принадлежать перу молодого Шолохова, а роман «Мать» и – позднее – «Молодая гвардия» Фадеева – просто «очень своевременные современные книги», страшно «маловысокохудожественные» и не стоящие даже буквы «буржуйского» и «антисоветского» романа «Мастер и Маргарита». Именно такое отношение к жене – в который раз отмечал для себя Курехин на дачной веранде – и спасло его от въедливой «звездной болезни», которой судьба точно испытывала его с самой молодости.
И в тот момент, когда такое отношение, не справившись, потонуло в бокалах шампанского, тостах и здравицах, в продуктовых заказах и спасительном «черном нале» - спасительном, когда не хватало средств на операцию Туське, или когда понадобилось нанять не одного адвоката и получить-таки документальные свидетельства полной реабилитации профессора Заславского! – в тот самый момент та самая «звездная болезнь» и заключила Курехина в крепкие объятия. А заключив, - отгородила ото всех. Здесь, в объятиях, был он –такой заслуженный, уважаемый, денежный и знающий - а там, поодаль, - все остальные. Даже зять. И Туська. И внук. Даже Муся!
Правда, первое время эти «остальные» сплотились – таки между собой и пытались дать отпор Курехинской «звездности» - вместе посмеивались над его «великим и могучим» деревенским «фольклором», указывали на многочисленные исторические «ляпы», все чаще допускаемые Яковом Виссарионовичем с тех пор, как окончательно отошел от преподавания и перестал брать учебники в руки. Иронически обсуждали – и осуждали - его не слишком компетентные политические оценки – например, Курехин упорно путал и презрительно не желал разделять первую и вторую осады «Белого дома». Все это «самовольство» считал следствием слабой власти, и с пеной у рта призывал вернуть стране «твердую руку»! И лишь домашние осмеливались напомнить, к чему привела «твердость» правительственной руки в его собственном семействе. А давая отпор, семейство, как никогда, ощущало себя крепким и дружным.
И только злосчастного номерка в конверте не хватало для окончательного раскола! Как по волшебству, жалкий клочок бумаги враз лишил и Туську, и зятя - и личного мнения, и критики по отношению « к великому и могучему», опять же, отцу и деду. Поначалу и давно подросший Валентин, и мама Муся восприняли «бумажное перерождение» как скрытую иронию, шутку. Но время шло, а Курехин все больше «матерел», «бронзовел», как монумент самому себе. А дочь и зять прямо на глазах полностью расползались липким сиропом корыстного идолопоклонства – как же, рассерди лаву семейства – глядишь, и без наследства останешься! Валька, и особенно мама Муся, вдруг обнаружили, как легкая, удобная жизнь кислотой разъела души взрослых Курехиных- «блатной» зять даже фамилию свою дать сыну не осмелился – так и принял фамилию «папы»! Валентин, в силу возраста, принял все события в семье легко – ему куда важнее казалось внезапное равнодушие «особенной» девчонки из их компании! А мама Муся осталась совсем одна. Незаметная на фоне отлаженного ритма жизни семейства – работа – дом, дом – работа – коварная трещина вылезла наружу по выходе Якова Виссарионовича на пенсию, - и окончательно разделила стариков. Новый пенсионный быт, как нарочно, этому разделу полностью благоприятствовал. Ведь, выйдя на пенсию, Курехин уже не нуждался в ежедневном пребывании в Москве. Не нуждался – и охотно уступил свой кабинет любимому внуку для своевременного (уж двадцать четвертый пошел!) устройства личной жизни. Так и переехали старики полностью на дачу – благо, не за тридевять земель, всего-то километров семьдесят пять по Симферопольке!
На даче, без лишних свидетелей, и случилось то страшное, что Курехин, в своей долгой, верной и завидной для коллег семейной жизни – и представить не мог!
Именно там, на даче, мама Муся перестала с ним разговаривать. Совсем. Не всердцах, не для острастки, чтобы наказать молчанием, - нет – нет, все эти бабьи уловки здесь не годились. Да и не в ее характере были капризы и уловки. Курехин сразу, нутром почуял –все гораздо сложнее. И страшнее. Жена просто – и напрочь – закрыла ему двери в свой мир. Просто уничтожила всякое общение. Исчерпала единство взглядов и интересные для обоих темы.
Так и зажили они на просторной даче – не просол в разных комнатах, - а в разных мирах, как совершенно чужие люди. Приездам «молодых» Муся радовалась, как и прежде, Якова от Туська не отстраняла; могла даже бросить словечко, чтобы не подчеркивать размолвку. Но стоило гостям уехать, и Яков Виссарионович, как головой об стену, бился в закрытые двери ее души. И – видел, как на картинке: вот шли они вместе дорогой жизни: он – налегке, жена – с тяжелой ношей забот и раздумий; шли долго, вроде бы и конец той дороги забрезжил в отдалении. Присели отдохнуть, - сам он поднялся и пошел дальше; а жена вдруг оставила ношу, огляделась – и пустилась прочь, куда и зачем – а как ее спросишь?
Так провели супруги два года. И Яков Виссарионович с дрожью увидел, что идут они не вместе, а в разные стороны, и что дорога жены заметно короче…
Не имея привычки к заботе о других, Курехин почувствовал себя беспомощным и беззащитным, точно брошенным всеми. Вызвал из города молодых; пригласили платного врача. Тот долго качал головой, - и приказал везти Мусю в город, в ведомственную больницу. Тут уж все хлопоты взяла на себя дочь, Туська. В больницу, куда ни разу за свою жизнь, после госпиталя, не обращался, благодаря Богу, сам Курехин, положили маму Мусю как члена семьи.
Но жена и тут оказалась так похожей на Яшкину мать, Наталью. Слегла, когда напрочь истратила силы. Поболела недолго, точно стараясь не затруднять домочадцев посещениями, врачами и передачами… Да и ушла совсем.
настроение: Бодрое
Метки: Моя повесть Доказательства побед
Ольга Литаврина
Ольга Литаврина
ДОКАЗАТЕЛЬСТВА ПОБЕДЫ. Моя повесть Глава 9 из 13
Глава 9. Бедный юбилей.
С того памятного «предпенсионного» собрания в школе доселе дружное семейство Курехиных прямо – таки зримо разделилось на два лагеря. В первый, более многочисленный и могучий, вошли сам глава семейства – держатель желанного конверта с номером очереди. Далее – бледный подхалимский зять Володька, приезжий без роду – племени, как когда-то сам Яков Виссарионович, и потому четко знающий цену наградам и связям. И, конечно, дочь Туська – Наталья Яковлевна (деда – Курехина раздражало с некоторых пор все в дочери, даже неуклюжее –лья…Як – имя –отчество!) Во втором, малочисленном лагере, оказались почему – то жена Муся и внук Валек. Хотя, если разобраться, трое на двое выходило только оттого, что в первый лагерь невольно вписался сам Яков Виссарионович. В лагерь заискивающий, неискренно-любезный, показушный и хвастливый. Под старость жизнь –таки обломала Курехина, и самая ее основная линия - собрания, заседания, чествования и титулы – сумела-таки пробраться к его сердцу. На людях солидный немолодой педагог Яков Курехин, кроме дополнительных льгот за проезд и коммунальное обслуживание, получивший безо всяких хлопот персональную пенсию, держался по-прежнему незаметно и даже иной раз нарочито скромно. А вот дома – дома все больше привыкал к безупречному – вплоть до снятия плаща и ботинок в прихожей – высокопробному уходу, со сменой чистейшего белья еженедельно, специальными меню на семейный ужин и свежевыжатыми соками по утрам. Это бы, впрочем, не страшно – жена, отметившая пятнадцатый год на пенсии, давно уже взяла семейные хлопоты под личную ответственность. Но вот вторая составляющая семейной заботы, собственно, и вызвавшая раскол «ячейки общества» - семьи – оказалась Марии Курехиной , тихой и незаметной, как в свое время мать Яшки, Наталья, решительно не по характеру.
Зато, как выяснилось, эта составляющая буквально «поперла» - как говорил внук Валек – из его родной матери и отца. Им оказалось так естественно «облизывать» отца и тестя, лететь через две комнаты с зажигалкой, тащить, как дрессированным собакам, домашние тапочки, - и совершенно проститься с собственным мнением по всем интересовавшим Якова Виссарионовича вопросам – ругал ли он «горе - историков» за ошибки в учебниках, или уверенно обрушивался на «бежавших от коммунизма буржуев» - Набокова, Бродского, даже изгнанных и сроду не читаемых в семье Синявского и Даниэля. Все его суждения, даже самые абсурдные или неуместные, одинаково встречались дежурным: «Да, папа. Конечно, папа. Ты прав, папа!» И не так, как раньше, чтобы отвязаться. Нет! А с горячим интересом, с полным одобрением и выраженным собачьим пониманием его «нетленных» речей и суждений. И с собачьей же готовностью – в любой момент, по любому поводу – дополнительно «лизнуть заднее место».
Вот эта мысль шла уже от самой мамы Муси и почему-то сызмала примкнувшего к ней упрямого Вальки. И не то, чтобы мама Муся, как когда-то няня бабушка Муся или старики Заславские, посмеивалась над видимым ею насквозь спутником жизни. И, тем более, не то, чтобы совсем уж не любила или не ценила. Просто ниточка, протянутая ее сердцем к тому самому, важному, что неизменно – она –то знала! – таилось глубоко – глубоко, в настоящем Яшке Курехине, случайно не оставшемся далеко, подо Ржевом, - ниточка становилась все тоньше, все слабее. А может, все слабее звучал строгий голос военной юности в его собственном сердце…
И вот уже любое замечание жены оказывалось лишним для Курехина, любое несогласие воспринималось как неуважение и насмешка, а любой, даже безобидный, юмор затрагивал будто бы самое больное, самое ранимое в его душе. Постепенно, не сразу, выросла в нем и укрепилась мысль, что жена его подкалывает, чуточку даже презирает, помня его деревенское происхождение. А может, и завидует его заслуженному авторитету, его легкой и привязчивой славе. Завидует быстрой карьере, начальственной должности. Успеху у женщин, наконец! Что только ни придет в голову человеку, за много лет точно подсевшему на торжественные речи, подношения и комплименты!
Да, в подобную голову, конечно, прийти может все, что угодно. Но почему – то именно мысль о зависти изгадила все прежние отношения в семье окончательно. Именно она не давала Якову Виссарионовичу махнуть рукой на «престиж» - и, как раньше, первому подойти к жене, «разговорить» ее и убедиться, что не было и нет разногласий, - а есть их доверие и понимание друг друга! И она же отталкивала маму Мусю все дальше, все бесповоротнее – что скажешь тому, кому можно завидовать? Отталкивала до тех пор, пока между Яшкой и его единственно любимой не случилось самое страшное…
настроение: Бодрое
хочется: узнать ваше мнение
Метки: Моя повесть Доказательства побед
Ольга Литаврина
Ольга Литаврина
ДОКАЗАТЕЛЬСТВА ПОБЕДЫ. Моя повесть Глава 8 из 13
Глава 8. «Счастливая».
Хотя – как знать! Время, известно, летит незаметно, если шагаешь под горку. Яков Виссарионович с рождением внука твердо уверился – его собственный спуск под горку, начавшийся рано, еще в 33 года, прямо с того памятного заседания, где читали надписи с солдатских медальонов, - его спуск с рождением внука окончательно набрал обороты. А со стороны жизнь разросшегося курехинского семейства гляделась прямо – таки райской – ни дать, ни взять, те крепенькие румяные яблочки, из которых мать Яшки в детстве варила незабываемое варенье…
На директорской должности Яков Виссарионович как-то по-новому заматерел, отпустил усы – и, наконец, вошел во вкус периодических встреч на уровне партактива, на уровне РОНО или школы, комиссий, памятных дат, торжественных собраний и ставшего постоянным дежурного бархатного стула в президиуме… Вроде как и радел – то он теперь не за себя, а «за честь школы» - как любила говаривать инструктор райкома. Вот за этой самой «честью» и спрятались окончательно – и курехинская скромность, и нелюбовь к чинам, - и все то в нем, что не терпело показухи и помпы. Тем более, что была от этих собраний – заседаний и ощутимая польза: заслуженной школе не смели лишний раз отказать в финансах, не выделить стройматериалы на ремонт или забыть под сукном заявку на лучшие кадры. И, как и прежде, звание героя – фронтовика позволяло Курехину, не особо напрягаясь, обеспечивать учебному процессу все то необходимое, ради чего прежний директор, хоть и фронтовик, буквально расшибался в лепешку и сильно – таки растратил здоровье. Конечно – какое сравнение! Там – обычный рядовой, пехота, а здесь – герой ржевец, «железный мальчик», единственный уцелевший на «безымянной высоте»!
Даже домашние, зная отца и мужа, как облупленного, невольно попадали под обаяние его легкой и почетной судьбы. Попробовал напиваться после вручения медали – спустили на тормозах – ясно, какие нервы у контуженного героя! А переживает – значит, настоящий друг – не забыл однокашников! Поругивался и покрикивал на дочь и зятя – сами виноваты, нечего спорить, - плоха та птица, что гадит в своем гнезде!
И только жена, оставшись без родителей, как будто не сблизилась с Яковом, а, наоборот, отстранилась душевно, перестала чувствовать в муже то самое, что так задевало ее вначале – настоящую человеческую ниточку в глубине, так крепко привязавшую когда-то ее сердце…
И из всего семейства один внук вызывал у Якова Виссарионовича живые чувства. С самого рождения никак не заладилось воспринять внука так же снисходительно, покровительственно и свысока, как давно привык Курехин воспринимать всех окружающих. Еще когда безымянный сверток привезли из роддома, руководящий дед углядел во внуке нечто тревожное. А еще через две недели, зайдя к Туське во время кормления, глянул – и обомлел – головка внука покрылась тоненьким золотисто-кудрявым пухом, а молочно-голубые чистые глазенки смотрели прямо в лицо – а может, прямо в сердце… Там, в этом сердце, всплыла непрошенной память о старой фотографии, хранившейся в нагрудном кармане у Вальки Бровкина. На том снимке, который Валька, стесняясь, никому, кроме лучших друзей, не показывал, молодая красивая мама, - даже на черно-белой фотографии видно было, какая цветущая и золотоволосая – держала у груди младенца, - такого же светло-пушистого, смотревшего в объектив молочно-голубыми доверчивыми глазами…
Впервые Яков Виссарионович позволил себе принять горячее участие в жизни семейства при обсуждении имени для внука. Настаивал, разгорячась, на имени Валентин, не слушая возражений – имя никому, кроме него не нравилось. Пригрозил даже «санкциями» - объявил, что при ином «варианте» отправит дочь с зятем «на выселки», к свекрови, в такую же коммуналку, из которой выбрался сам.
Уперся, не слушая ничьих возражений – и добился – таки, что внука назвали Валькой. И зять, и Туська вначале кривились, а потом, за хлопотами, забыли все возражения – имя прижилось, а дед успокоился.
Второй раз дедуля спустился с Олимпа, когда встал вопрос о принятии внука в школу. Так же решительно, до скандала, настоял, что в руководимой им школе внук учиться не должен! И даже позволил себе на семейном совете неожиданный и оттого особенно обидный выпад в сторону жены – дескать, до школы полностью сидела дома, еще и с нянькой, во время учебы «ошивалась в какой-то шарашке» , - и не удосужилась повлиять на мужа, добиться отдать дочь в любую другую школу!
«А у меня, под моим крылышком, где все по головке гладили, слова поперек боялись молвить, Туська не научилась трудиться, терпеть, выросла самая настоящая кукушка –кроме себя, никого не видит!».
И тут все семейство – даже маленький Валя – уставились на Туську в упор - и слово «кукушка» пришлось к ее перезрелому, кислому, вечно недовольному лицу за сорок настолько кстати, что все засмеялись, а дочь вскочила и, уронив стул, захлопнула за собой дверь…
Вопрос об обучении внука в другой школе решился бесповоротно. А дед опять затворился в своем «кабинете»…
На пенсию Якова Виссарионовича проводили в семьдесят. Продержался у руля на целых десяток лет дольше прежнего директора. И, конечно, подросла смена, - та самая молодая русичка давно уже не была молодой – и спала и видела себя в руководящем кресле. Проводили Курехина, как всегда, торжественно, с помпой, в присутствии «высоких лиц».
Самым памятным и дорогим подарком оказался для него, и особенно для Туськи – кукушки, конверт с номером льготной очереди на получение нового жилья.
Дома Туська – дородная Наталья Яковлевна, на время забывшая обычное свое удивленно – недовольное выражение, прыгала до потолка, целуя мать и мужа. Наконец-то у них будет отдельная квартира! С отдельным кабинетом для мужа, совершенно затесненного непререкаемым авторитетом заслуженного папаши! С собственной спальней! А если к моменту заседания жилищной комиссии успеет расписаться давно повзрослевший Валентин - то и ему попадет своя жилплощадь! Вот подарок так подарок!
На радостях все семейство, кроме мамы Муси, принялось отчаянно «облизывать» хозяина льготной очереди - Якова Виссарионовича. Мусю «облизывать» никто не удосужился, - и, как оказалось, очень напрасно!
настроение: Бодрое
Метки: Моя повесть Доказательства побед
Ольга Литаврина
Ольга Литаврина
ДОКАЗАТЕЛЬСТВА ПОБЕДЫ. Моя повесть Глава 7 из 13
Глава 7. Были – небыли. Следующий за почетным пятьдесят пятым год пролетел незаметно и приятно – во всеобщем, невыносимым, правда, для Курехина, - обожании. Известность и внимание прессы дошли до того, что Якову Виссарионовичу предложили даже … опубликовать свои стихи в сборнике фронтовых поэтов – тех самых, о ком он в последнее время перестал рассказывать в школе! Курехин сначала отшучивался – дескать, какая там поэзия! Но когда узнал, что намечается в сборнике чуть ли не следом за стихами Асадова, - неожиданно для всех вышел из себя, как тогда, перед вручением награды, покраснел апоплексически, расшвырял готовые гранки по полу, и закричал в лицо привезшей их девочке – курьеру, чтобы, пока не поздно, «убиралась из жополизательной редакции», печатающей «фронтовое дерьмо, свое и чужое», и «засирающей мозги бедным людям»!
Девочку сдуло из его кабинета, как ветром, редакция предпочла эпизод замять, но пресса с тех пор обращалась с героем осторожно и, размещая хвалебные заметки, обращалась, в основном, не к нему, а к школьной секретарше директора, которую, как знали даже дети в школе, хлебом не корми, а дай почесать язык с такими же словоохотливыми начинающими журналистами. Начинающими, так как известные все же обиделись и интерес к Курехину потеряли надолго.
В остальном же – намоленная, видно, бабками и мамками, курехинская судьба продолжала лелеять и баловать любимца. События цеплялись одно за другое, выкладываясь ровно, как стекляшки в калейдоскопе, образуя веселый и занимательный узор… Еще тогда, на знаменательном «наградном» собрании, зав. ГОРОНО торжественно объявила о неслыханном «подарке» заботливого правительства и лично товарища Сталина» - новенькой двухкомнатной квартирке для молодой учительской семьи на Соколе, по Песчаной улице, и прямо-таки всунула в карман ничего не понимающему «виновнику торжества» ордер и заветные ключи!
Ключи он, конечно, потерял, но ордер остался на месте, и через год оказался и в самом деле необходимым подарком! Тогда неожиданно забрали профессора Заславского – по длинному и временами выплывавшему наружу, нескончаемому делу «врачей – убийц». Тогда и конфисковали все их имущество – впрочем, нехитрое и небогатое. Так что в новую квартирку поначалу переехали вместе – Яков Виссарионович с молодой женой, дочь Натуська, теща – и даже неизменная, верная баба Маша. А еще через год, когда Туське исполнилось семь, - одна из ее «бабуль», Мусина мама, скончалась от удара, получив на руки обвинительный приговор профессору Заславскому, «изменнику Родины, убийце и шпиону». Следом за ней засобиралась и горестная баба Маша. Никакие уговоры Муси и даже «самого» не подействовали, старушка отговорилась тем, что боится, дескать, совсем одряхлеть и оказаться молодой семье только в тягость. А в родной деревне, с накопленными «на всем готовом» денежками, ее и «доглядят», и «похоронят с отцом - матерью рядом, все честь – по чести».
И уже в пятьдесят седьмом остались в тесной поначалу «двушке» всего только трое Курехиных – прямо по привычной Яшкиной пословице – нет худа без добра! А что тут добро и что худо – крепко взялась показывать дальнейшая их жизнь.
Туська Курехина пошла первого сентября, как положено, в школу – в ту самую, где преподавал литературу папка. Мама Муся устроилась на работу в статистический институт с красивым и непонятным названием – «Инион». И продолжило их дружное семейство регулярно, кроме воскресенья, расставаться по утрам и встречаться вечерами, после работы и продленки…
Годам к шестидесяти отправился на покой не сильно здоровый фронтовик – директор – как и мать Курехина, «ровесник века». И, разумеется, самым натуральным образом освободившуюся должность передали «преемнику» - такому же заслуженному, израненному учителю – фронтовику. Якову Виссарионовичу Курехину. И даже в РОНО никто не осмелился поднять вопрос о молодости – на тот момент исполнилось Курехину всего – то тридцать семь. Не осмелился, конечно, учитывая «немалые заслуги».
И потянулась для Якова Виссарионовича опять же новая, «руководящая» жизнь. Часы литературы и русского он с облегчением полностью передал молоденькой новой «русичке». Вопросы ремонта, смены кадров, выбивания необходимых фондов и оборудования так же легко свалил на старого, проверенного временем заведующего хозяйством. А сам, всячески, правда, норовя улизнуть, но – так и продолжил кочевать с собрания на собрание, из президиума – в президиум. Дремал и дремал на почетных местах. И не заметил, как раньше времени осунулась и постарела за нелегким домашним трудом забывшая «профессорское» детство жена Муся. Не заметил, как отучилась и закончила школу дочь, как по стопам родителей подалась, конечно же, в педагогический.
И уже в последние три года, готовясь к небывалому празднованию двадцать пятой годовщины Великой Победы в 1970, совершенно не заметил, как не погодам крепкая, фигуристая, высокая и цветущая Туська сходу, на первом курсе, выскочила замуж - зять оказался таким хлюпиком, что впору было и не заметить! – а еще через год их семейство прибавилось на одного горластого человечка!...
…Может, в этом новом человечке и оказалось все дело?
настроение: Боевое
хочется: знать ваше мнение, читатель
Метки: Моя повесть Доказательства побед
Ольга Литаврина
Ольга Литаврина
ДОКАЗАТЕЛЬСТВА ПОБЕДЫ. Моя повесть Глава 6 из 13
Глава 6. Победный юбилей. Как-то незаметно в этих непростых событиях родилась и росла Мусина дочка, названная в честь свекрови Натальей. Дома маленькую Наталку все называли Тусей. Муся и Туся. Следуя своей деликатной и терпеливой манере, да еще с помощью верной бабы Маши, жена сумела во многом оградить заслуженного Якова Виссарионовича от сложного мира маленького ребенка- пеленок, плача по ночам, больных ушек и режущихся зубок. Благо, после родов – неслыханное дело по тем временам! – Курехин уговорил жену остаться с Туськой дома. Его льготных карточек и тех щедрот, которыми осыпал осиротевшую молодую сенью фронтовик – директор – временами он напоминал Курехину помкомвзвода Егорыча – такой же понимающий, дальновидный и человечный мужик – вполне хватало на жизнь. На эту ручную, послушную, удобную жизнь курехинского семейства в знакомой наезженной колее…
Так и работал Яков Виссарионович, все больше разомлевая от речей, наград, представительства в президиумах торжественных собраний и путевок на санаторные курорты.
Так и жили они с Мусей – если и не душа в душу, то без измен, и так, что жена, пусть не восхищаясь, жалела и понимала видимого ею зорче других, настоящего Яшку Курехина.
Так и жила с ними баба Маша, все больше сдавая и дряхлея, ровнехонько до Туськиного семилетия, до ее первого класса, когда, наконец, убыла к родным в дальнюю деревню, а Муся смогла со спокойной душой устроиться на работу. Правда, в школу жена не пошла, уверяя, что «школярства» ей «вполне хватает дома».
Но благополучно устроилась в некий статистический институт, продолжая присутствовать в жизни Якова Виссарионовича незаметно, уютно и незаменимо, как сама жизнь…
Туську, правда, отдали в ту же школу, где блистал папа, целиком по ее настоянию и против воли Муси. Это был их первый семейный скандал, имевший долгие последствия. И еще одни долгие и неприятные последствия возымел тот самый, великий и торжественный день, когда, как писали в Правде», - «награда нашла героя».
То есть медаль «За отвагу» нашла – таки Яшку Курехина.
При всем своем, для всех очевидном, профессиональном и человеческом авторитете, Яков Виссарионович, по мнению коллег, отличался необыкновенной скромностью. То есть, на торжественные собрания ходил и в президиуме присутствовал, но выступать лично – и тем более рассказывать о своем фронтовом прошлом, - избегал. После памятных событий, о которых речь пойдет ниже, даже саму тему военных поэтов и писателей, - решительно передал другой «русичке», молоденькой и неопытной, прямо с институтской скамьи, восторженно подхватившей «славную эстафету».
Все восприняли с пониманием: как же, «больная тема». Тут тебе и Межиров – «сороковые – роковые», - и Вера Инбер, и Ольга Берггольц, и Доризо… И даже нелюбимый Э. Асадов, регулярно упомянутый критикой за «правильные» стихи, за свои – «комсомол – это значит второе рожденье! Это дерзкие крылья мечты и побед!» И уже не он, сам боец Курехин, а девочка -педагогиня – с восхищением расписывала ребятам мнимые подвиги его собственной «фронтовой юности».
Впрочем, такие ли уж мнимые? Вот и пришло время, в самом деле, «об этом» поведать «поподробнее».
Подробности были следующие. В пятьдесят пятом, к очередному Юбилею Победы, мальчишки - поисковики, копаясь возле тихой деревеньки подо Ржевом, вышли неожиданно на глубокий окоп с костями, раздавленной рацией, плоскими пуговицами от гимнастерок и самым ценным – солдатскими медальонами. Тот самый окоп, откуда встали в атаку под перекрестным огнем противника двенадцать ребят из отделения сержанта Бровкина. И кости, и медальоны, и пуговицы оказались разбросаны невдалеке от окопа – там, где настигали ребят последние пули. Последние пули, которые позволили дойти и удержать высоту более серьезным нашим силам… И было этих медальонов ровно двенадцать – одиннадцать остались на поле боя, а двенадцатый закатился в самый окоп. И хоть металл сильно проржавел под дождями и снегом, но каждый медальон дотошные ребята прочли безошибочно. И прочли, и засняли, и выслали в военную канцелярию, и не отступились, покуда заслуженные награды – медали «За отвагу» - не выслали всем родным, по всем адресам, указанным на медальонах.
И лишь один хозяин медальона благополучно остался жив, хотя и не получил боевой награды. Наш скромный Яшка, Яков Виссарионович Курехин, собственной заслуженной персоной. Медальон тогда остался со всеми на месте боя, в больнице Курехин потерял память на время. Так и не узнал, опять же вместе с другими, о присвоении боевой награды. И нашла она его, получилось, в самом что ни на есть буквальном смысле.
Вот тут-то (как вовремя, за год до «отъезда» тестя) состоялось помпезное вручение в родной школе с приглашением всей партийной верхушки, руководства РОНО и ГОРОНО, прочувствованными речами, венками и памятным адресом «от имени и по поручению». И, конечно, заметкой в «Правде».
В заметке этой, впрочем, не говорилось о странном и не соответствующем моменту поведении главного героя собрания, - странном даже при его всем известной скромности!
Мало того, что в день, назначенный для торжественного собрания, Курехин отменил свои уроки, буквально «спрятался» дома, - если бы не крайние усилия всего семейства, включая и бессменную бабу Машу, совсем не явился бы на публику.
Что приехал-таки на собрание с большим опозданием, одетый даже неприметнее, чем в свои обычные рабочие дни. Что запинался в ответных речах, отказывался сниматься с руководством и коллективом! Самым странным для серьезности момента оказалось то, что Яков Курехин до сей поры ни дома, ни на работе не замеченный ни в малейшей любви к спиртному – Яков Курехин предстал перед публикой явно «под мухой». С бледным лицом и красными глазами, шаткой походкой и явным желанием опереться о стол президиума, а еще лучше – вообще не подниматься из-за этого стола!
А когда уже принесли в бархатной коробочке награду, когда старшеклассники с придыханием прочли и Межирова, и Инбер, и даже малоизвестного Павла Когана:
«Есть в наших днях такая точность,
Что мальчики иных веков,
Наверно, будут плакать ночью
О времени большевиков,
И будем жаловаться милым,
Что не родились в те года,
Когда звенела и дымилась,
На берег рухнувши, вода…»
И когда голос за ценой произнес: «Вспомним их поименно»… И зал замолчал, вслушиваясь, точно в музыку, в простые имена, прочитанные на солдатских медальонах… И когда дошли до «Бровкин Валентин, Рязанская область» и «Гончаров Александр, Ленинград», - прожженный твердокаменный фронтовик Яков Виссарионович – вдруг, не скрываясь, видимо для всех, навзрыд заплакал, вышел из-за почетного стола и стал на колени. На колени – перед целым залом замерших мальчишек и девчонок – таких же, какими встретил когда-то свои друзей в далеком сорок втором…
Курехина, конечно, подняли и увели.
Чествование продолжили без него. А странный инцидент впоследствии так и замяли – ну, выпил человек для храбрости, ну, перебрал малость – с кем не бывает, тем более, момент выдался уж больно подходящий!
И вновь завертела курехинское семейство обычная, такая же крепкая, удобная и уютная, «заслуженная» жизнь..
настроение: Боевое
хочется: узнать ваше мнение, читатель
слушаю: LITAVRINAOB@MAIL.RU
Метки: Моя повесть Доказательства побед
Ольга Литаврина
Ольга Литаврина
ДОКАЗАТЕЛЬСТВА ПОБЕДЫ. Моя повесть Глава 5 из 13
Глава 5. Без терниев к звездам. Потом все забылось. И Яшку Курехина еще прочнее затянуло в наезженную колею простой и удобной жизни… В сорок девятом, вместе с женой, получили хоть и не красные, но, в целом, неплохие дипломы. Прошли распределение. И надо ж было так случиться, что к моменту распределения Мусенька оказалась в положении, что сразу решило две насущные проблемы: Курехина оставили в Москве, распределив в известную старую школу, а Мусе и вовсе предоставили самой решать, где удобнее доработать до родов. Так и пошла она воспитателем в близлежащий сад, заодно и питанием пользовалась, как сотрудник. А с этим, при тогдашней жесткой карточной системе, даже в солидной профессорской семье намечалась еще одна проблема…
Правда, сам Яшка – Яков Виссарионович – этого даже не заметил. С утра готовила по-прежнему старенькая домработница Заславских, ставшая в семье родным человеком, а обедали и ужинали они с женой прямо по месту работы: она – в садовской, он – в школьной столовой.
В одежде тоже нехватки не испытывали – на рынке за продуктовый паек не составляло труда выменять не только довоенное шелковое выходное платье или добротный кожаный куртец – нет – нет, да и выглядывала в руках настоящая старинная семейная ценность. Но это уже пахло спекуляцией, от которой заслуженный правильный Яков Виссарионович был далек, как от папы римского!
В остальном же, как нарочно по тайной народной поговорке, война и здесь сослужила Курехину службу. Фронтовик, поэт, учитель с высшим институтским – он и сам теперь чувствовал себя настоящим героем дня! С ним носился немолодой и сам повидавший фронт директор, под него подстраивали расписание, ему готовили отдельно в столовой и неотразимо улыбались молоденькие училки младших классов. И классы ему доставались самые лучшие, самые усердные, смотревшие на него, как на отмененного в Советском Союзе Бога…
И все шире, сами собой, расправлялись курехинские плечи, все свободней взметались отросшие кудри над чистым лбом настоящего сына Отечества…
Одно только заметили и приняли, как человеческую скромность, любопытные и внимательные школяры: доходя по программе до темы Великой Отечественной, Курехин сам о ней ничего не рассказывал, если допекали – барабанил по учебнику, задавал «от сих до сих» по учебнику опять же, и стремился побыстрее ее закончить. Не любил и не хотел обсуждать модного в то время поэта Асадова – только раз как-то обмолвился, что мол, никакая это не поэзия и не лирика, и что не случись Асадову ослепнуть на войне, вряд ли бы быть ему когда ни то напечатанным- «кому война, а кому мать родна»! Дойдя до этой простой поговорки, Яков Виссарионович в тот единственный раз словно запнулся – и с тех пор тему фронтовой лирики категорически не поднимал…
Дома Курехин ,хоть не встречал такого обожания, но искренне верил, что с родными ему повезло. Не говоря уже о материальных выгодах, с первых лет брака своим верным житейским чутьем угадал Яшка в молодой жене черты тихой, незаметной, но такой незаменимой матери, Натальи. Угадал – и с радостью окунулся в ее мудрое, материнское, всепрощающее тепло. После ухода матери и вовсе – представить не мог своей жизни без редкостно деликатной Муси, или Масика, как называл супругу дома.
К тому же проявил неожиданные в его положении верность и постоянство. Не только не шел с коллегами дальше легкого флирта, но продвинулся и гораздо, гораздо дальше – в 56-м, когда профессора Заславского «забрали», - позволил себе наглость ни от кого не отрекаться, а наоборот – перевезти и спрятать жену, благо уже Курехину, на новой служебной квартире…
Но эта потеря Мусе Заславской еще предстояла. А пока – спустя пять лет любимой и несложной работы в школе – пришел к Курехину еще один, небывалый, подарок его небывало услужливой судьбы!
настроение: Бодрое
Метки: Моя повесть Доказательства побед
Ольга Литаврина
Ольга Литаврина
ДОКАЗАТЕЛЬСТВА ПОБЕДЫ. Моя повесть Глава 4 из 13
Глава 4. Куреха – дуреха Буквально через год после свадьбы молодых – самой шумной, богатой и красивой свадьбы на пятом курсе! – свадьбы, на которой сидела счастливая, помолодевшая и похорошевшая, в перешитом платье Мусиной мамаши – профессорши – год, пролетевший для всех новых родичей, как один день, - мать Яшки, Наталья, занемогла.
Будто бы ни с того, ни с сего. Будучи еще нестарой (пятьдесят лет, «ровесница века»!). Не любя жаловаться и копаться в болячках. Просто Яшкина мать, как теперь стало ясно, никогда и не думала о себе. Допоздна работала, никогда не отказывала помочь сменщицам. Яшка и дом, дом и работа - вот и вся ее нехитрая жизнь. Любви к сыну показывать не умела и не стремилась, да и время выдалось суровое – тут не до «сюсей – пусей»!
И только когда доктора, вызвав Яшку – единственного родного – посоветовали «готовиться к худшему», и он на время опять переместился в материну коммуналку и забрал мать из больницы, как безнадежную – только тогда стал обнаруживать Яшка мелочи, которым мальчишкой Яшка не придавал значения, а сейчас они безжалостно вылезали на каждом шагу!
Разбирал материну корреспонденцию – нашел письма от курехинской родни, напомнившие ему дружбана Вальку Бровкина. Оказывается, Наталья, хоть и не вышла замуж, помнила и любила многочисленных дядек и тетек, так же, как мать Вальки, часто им писала, обсуждала деревенские новости, звала в гости. Только возвращаться в Курехи не захотела. Боялась. Вдруг кто – никто обидит Яшку косым взглядом – дескать, приблудный он, мать в подоле принесла… Так и осталась совсем одна…
А когда их призвали на фронт, как Наталья расписывала родне подвиги «своего Яшеньки» - дескать, вышел почти готовый офицер, полгода доучивался «искусству боя». И про ржевскую деревеньку – что ребята отстояли ее до конца, головы свои сложили, что вышел Яшенька израненный, но после госпиталя сделался таким красавцем – кудрявый, высокий, глаза смелые – каким и в детстве никогда не был! Что сыном она гордится безмерно; о том, что не вышла в свое время за другого, не жалеет, и вообще, вся жизнь ее - не зря, - выходит, и она краем поучаствовала в том бою, - и все благодаря сыну!
Дальше Яшка читать не смог. Сгреб все письма в охапку и незаметно от матери отправил в стоящую в углу маленькую печку – буржуйку.
А сердце не могло успокоиться. Словно только сейчас заметил, как много в комнате его фотографий! Он и маленький в детском саду, читает стихи на празднике; он и на выпускном вечере в восьмом классе; он на присяге в училище, с ребятами в увольнительной. И из каждого угла - он один, точно свет в окошке! Тут его детские вещи, там письма с фронта.
Нашел и толстую папку запросов по госпиталям, и радостные письма– в Курехи – сынок нашелся!
А он – то, занятый своими проблемами, своей романтикой, взрослением, дружбой и мечтами о любви – так и не заметил рядом такой любви тихой немногословной женщины. Той самой, что вложила в него свою скромность, заботу, умение дружить, любить, защищать и беречь.
Так, как защищала и берегла она сына всю жизнь. От нелюбящей родни несостоявшегося мужа, отца – грузина Виссариона. От косых взглядов болтливых курехинских соседей. От мнимых обид возможных отчимов. Да и от своих проблем и горестей, которые несла одна на плечах.
Да, мать сумела вывести сына к счастливой жизни. Сумела уберечь от кривых путей, от врагов и от ложных друзей.
А став ненужной, поняла, что миссия ее закончена. Закончена, как жизнь на этом свете. И он, мужчина, защитник, герой – фронтовик, ушел в новую жизнь, не оглянувшись на нее, не заметив… Не уберег.
В день похорон Яшка позорно напился, чуть ли не в первый раз в жизни – после контузии пить ему врачи запретили. Заславские обо всем позаботились, все было чинно и торжественно - и сослуживцы, и даже редкие родичи из Курех на кладбище, и речи, и оркестр. И дома стол собрали такой, что лучшего, верно, сама Наталья не пожелала б! И все старались не обращать внимания на Яшку, с его нелепой улыбкой, пьяного, в мятом костюме. Он не мог найти себе места ни в похоронной процессии, ни у могилки, ни дома за накрытым столом. А под конец просто встал из-за стола и заходил из угла в угол, как маятник, обхватив голову обеими руками.
Чувствуя неловкость, гости долго не засиделись. Муся уговаривала Яшку «ехать домой», но, посмотрев в глаза, оставила в покое.
Все разошлись, соседки унесли вымыть грязную посуду и лишние столы.
И стались они вдвоем - Яшка и его тихая незаметная Мама.
Яшка прямо в костюме сидел на полу и смотрел на материну кровать с железной панцирной сеткой. Односпальную, узкую и жесткую. Как – то он вернулся из школы пораньше, - хотел удивить мать подарком, - у той был день рождения. Зашел потихоньку – и остолбенел от увиденного. На кровати, в новом, видимо, подаренном, платье, сидела мать, такая неожиданно тоненькая и нежная, как девочка- одноклассница. Мать плакала, но как-то светло, по-девичьи, по-детски. У ее ног, на коленях, прямо на полу, в костюме, стоял очередной дядя Ваня, тоже, оказывается, молодой и симпатичный. И голова его лежала в ее опущенных руках, а потом он повернулся и посмотрел – посмотрел матери в лицо. И сказал – так сказал, как Яшка никогда раньше и представить не мог! Сказал только: «Ах ты, Куреха – дуреха!» И Яшку осенило тогда, - что лучше его матери нет на свете, и жить им вместе долго и счастливо; и пусть мать откажет, сразу же, сейчас откажет дяде Ване – он, Яшка, будет заботься о ней и защищать ее всю свою жизнь, и никогда не оставит…
Сколько ж ему было тогда? Каких–нибудь двенадцать лет…
настроение: Бодрое
Метки: Моя повесть Доказательства побед
Ольга Литаврина
Ольга Литаврина
ДОКАЗАТЕЛЬСТВА ПОБЕДЫ. Моя повесть Глава 3 из 13
Глава 3. Муся Заславская.
Так и пошло – поехало. Правда, по первости учеба Яшке давалась плохо: литературу он с детства не слишком уважал, перебивался на троечках. Читать – и до войны читал мало, а потом – куда там! Правда, выручили два обстоятельства, а без них не помогло бы студенту Курехину самое снисходительное отношение институтского начальства! Первое – счастливое наличие у Яшки так называемой врожденной грамотности (спасибо прапрадеду – курехинскому батюшке!), а второе – школьный добросовестный учитель литературы, Иван Иваныч, старый коммунист, у которого не прочесть программную книжку значило стабильно получить колышник с дополнительным заданием, а для особо злостных – и щелбан схлопотать по затылку, от которого голова потом полдня гудела. Так и знакомился волей – неволей курехинский класс и с Базаровым, и с Максим Максимычем, - и даже с Болконским и Безуховым из «Войны и мира»! Да еще в военном училище Сашка Гончаров «передал» друзьям и любимые стихи Блока, и «Гранатовый браслет» Куприна, и даже накрепко запрещенную лирику Есенина. Вот так и аукнулись впоследствии студенту Курехину случайно полученные, но ставшие такими необходимыми знания!
Конечно, и этих скудных познаний могло оказаться маловато. Но… Первый курс, хоть и с «хвостами», Курехин окончил. А на втором – на втором среди множества очарованных девчачьих лиц выделил – таки (за что потом себя мысленно гладил по голове!) самое – самое. Да-а-а…Даже здесь, на факультете невест, все немногочисленные парни – студенты обращали на нее внимание так же дружно, как девчонки на Курехина. А если б факультет оказался мужской – не видать бы Яшке Мусеньки Заславской, как своих ушей! Прямо как по пословице: «из грязи в князи»! Мусенька была настоящей принцессой всего курса – и училась лучше всех, и голову имела светлую, и сама читала немало! Даже стихи писала! А уж внешность Бог дал ей – ни дать ни взять Хозяйка медной горы! Глаза зеленые, как малахит. Волосы – кудряво – солнечные, как янтарь. А кожа маленьких ручек и ножек нежная, как редкостный мрамор! Плюс – ни много ни мало – была Мусенька Заславская единственной любимой доченькой известного московского профессора – медика! А потому и жила в высотке на Котельнической имела няню и домработницу, ходила в необыкновенных костюмах от личного портного! Так что не зря «гладил себя по головке» Курехин, - весь от сохи, еще не забывший прозвища «Шнурок» и «Прыщ» Даже «Амеба» Вот и гладил Яшка сам себя, пока не переместился из крохотной, вечно вонявшей кислыми щами, ногинской коммуналки прямиком в профессорские хоромы!
Может показаться, что, удобно вписавшись в нужные времена в нужных местах, заделался Яшка Курехин заядлым приспособленцем, бездушным карьеристом и стяжателем. Не тут-то было! «Феномен Курехина», как прозвали про себя его необычный нрав институтские преподаватели, как раз и заключался в его редкой открытости, искренности, готовности помочь, особенно слабому полу, и некой незащищенности в отношениях. Хоть и не прочь был Курехин иногда покрасоваться нежданными кудрями и потертой, повидавшей виды шинелью, самодовольство в нем отсутствовало начисто. На дух не переносил разного рода «чествования фронтовиков», награждений к годовщинам Победы, торжественных речей и им подобного. «Вниманием» преподавателей пользоваться, конечно, приходилось, так как способностей был Яшка весьма средних, трудолюбием тоже не отличался, а все «хвосты» и прогулы норовил спихнуть на «головные боли», «недомогание», и вообще – всякие якобы застарелые «бандитские пули» в организме. Но делал это с таким обаятельным, искренним смущением, так очевидно страдая от попытки проехаться за счет «прежних заслуг», что получал в итоге гораздо больше, чем просил. Когда же – где бы то ни было, в дружеской курилке или в восхищенной дамской компании, - разговор о его боевых заслугах все-таки заходил всерьез, уходил от этой темы решительно и бесповоротно. Все помнили на курсе вопиющий случай, когда на новогодней вечеринке Курехин от души-таки смазал по губам сосунка-первокурсника, посмевшего шлепать пьяным языком, - дескать, «а ну, Курехин, выступи, где там твои двадцать восемь героев-панфиловцев», «самых лучших сынов !» Будь на его месте кто другой, - с рук так просто бы не сошло. Но именно Курехина так понимало в его скромности институтское руководство, что на жалобу родителей юноши отписались – «меры приняты» - а Яшку - простого скромного героя – даже журить не стали.
Правда с тех пор тему «военных заслуг» в обществе Курехина не поднимали. Что же касается выгодной женитьбы на умной, красивой, богатой профессорской дочке Мусеньке Заславской – каждая девчонка на курсе знала, что первой влюбилась и напросилась замуж Мусенька – сама!
А отсюда, как говорят все знаменитые сыщики во всех знаменитых сериалах, желательно поподробнее…
С самого первого курса Муся Заславская по-своему выделялась среди однокашников, пожалуй, не менее, чем Курехин. Причем, как и он, не прикладывала к этому ни малейших усилий. Как и Яшка, Муся брала именно скромностью и нежеланием касаться своих достоинств, таких же очевидных, как Яшкино военное прошлое. Красотой наделила ее Природа, умом и способностями – родители. А вот серьезность, безыскусность и трудолюбие, умение дружить - так дружить, любить – так любить от души, - это уж было ее собственное, неотъемлемое. И все «это» в ней чувствовали, пленялись и тянулись. Муся, как маленькая теплая звездочка, согревала и друзей, и влюбленных, старясь сгладить отказ, не умея обидеть, ранить – и все на курсе завидовали не столько ей, сколько тому, кому достанется это отважное сердечко. И не удивились, что досталось оно именно Яшке – кому же еще? А что он ответил взаимностью – так это и вовсе не подлежало сомнению. Так и получилось, что и однокурсники, и начальство, следя за развитием очень настоящих отношений Яшки и Мусеньки, полностью «оставили за кадром» материальную составляющую их счастья. Так и передалось порядочной интеллигентной семье Заславских, принявших, «как своих», и Яшку, и даже его простоватую, явно не вытягивающую до «их круга», мать…
И еще долго – долго потом, уже живя со своим любезным вместе, зная его слабости и смирившись с тем, как все охотнее привыкает он по жизни к легкой дорожке, проложенной прошлыми заслугами, Муся оставалась в плену той студенческой влюбленности, наделяла мужа самым лучшим, что хотелось ей видеть в людях. И особенно ее притягивала какая – то непроходящая сердечная боль, глубоко скрытая тоска, точно «за себя и за того парня», - которую он, прикрывая балагурством и наигранной простоватостью, таил ото всех. Только жена, и только такая, как Муся, могла чувствовать ее материнским женским чутьем и знать: не могут чувства такой глубины хранить незаурядные, недалекие, самодовольные люди. И всю совместную жизнь Мусе хотелось разгадать его тайну, и тянуло к ней, как к бездонному омуту, - кто знает, что могла бы отважная девочка разглядеть в темной глубине закрытой души живущего рядом, близкого и далекого, не похожего ни на кого человека?
А потом случилось горе…
настроение: Бодрое
Метки: Моя повесть Доказательства побед
Ольга Литаврина
Ольга Литаврина
ДОКАЗАТЕЛЬСТВА ПОБЕДЫ. Моя повесть Глава 2 из 13
Глава 2. «Я убит подо Ржевом»…
Стоит повторить, что до самого мая месяца их помкомвзвода, хозяйственный и мудрый по-хорошему мужик, Егорыч, правдами и неправдами «отмазывал» курсантов от настоящего боя. Вроде и время военное шло, и пули свистели, и, конечно, в окопах насиделись доотвалу - для домашних – настоящие герои! А здесь, на месте – сосунки – недоучки, в которых еще не выбита романтика «военных приключений», «налетов на врага» и тому подобной книжно-газетной лапши на ушах. Вот и не хотелось Егорычу прямо кидать ребят в атаку. Думалось – неужто мы, стреляные мужики, не защитим этих сынков, еще хоть месячишко, от настоящего боя? Всяко ведь опыта побольше наберутся, а то не бойцы еще из них, а чистое пушечное мясо!
А оказалось, - как в воду глядел Егорыч. «Военные приключения» длились ровно до тех пор, пока где-то подо Ржевом, в населенном пункте по стратегически важному направлению, получен был их взводом приказ – ни шагу назад! Обещали подкрепление, пункт следовало удерживать любой ценой! Но пока то подкрепление подбиралось, силы противника, превосходящие в несколько раз, не давали взводу покоя. Хорошо еще, поначалу обходилось без техники. А в последнем бою, когда немцы – таки пригнали танки и пулеметы, Егорычу стало понятно, что подкреплению не успеть. В ночь перед атакой помкомвзвода лично заверил список всех ребят – курсантов, проверил воинские медальоны, бормоча: «Чтобы наши, как подоспеют, запомнили каждого»…Рассказал еще раз о системе боя, объяснил, как по команде подниматься из окопа, как метнуть под танк гранату…
О письмах домой не сказал: не имел права сеять панику. Наоборот, подчеркнул, что наша техника на подходе, нам бы только немцам показаться, а там их накроют огнем, как миленьких. Знаем ведь – сдавать №-ский пункт ну никак нельзя!
А утром…
Вот отсюда, с самого момента раннего холодного майского рассвета возле бедной деревеньки, и запретил себе Яшка вспоминать все произошедшее. Боялся сойти с ума – таким страшным сгустком боли, крови, пота и страха засело в мозгу. Да так там и осталось…
Так и осталось, ибо и сам Яшка Курехин остался-таки в живых. Очнулся на госпитальной тыловой койке – вроде не инвалид, и покалечен не сильно, а хуже инвалида. Не слышал, не говорил, частично потерял память – последствия тяжелой контузии. Врачи, правда, сил не жалели. Где-то через полгода – год черепно-мозговую травму залечили, слух и речь, хоть и невнятную и неуверенную, вернули. Вот только память так и отшибло с того майского утра.
И только через полгода из старых газет узнал Яшка, что в то утро подо Ржевом наши войска и пункт особый удержали, и подкрепление подошло вовремя, чтобы не пропустить дальше» превосходящие силы противника». Вот только подошло оно аккурат тогда, когда последний защитник полег в землю у того самого пункта. Так что и Курехина подобрали в окопе полумертвым – даже солдатский медальон снят – думали, не выживет. А он – выжил. Один – из всех. Один – за Сашку Гончарова, и за Вальку Бровкина, и за всех одиннадцать остальных курсантов.
Узнав об этом, Курехин совсем замкнулся. Домой писать не разрешал – боялся, узнают другие родные. Снова стал терять слух и коверкать речь, отказывался от еды и питья. Конечно, такого героя, да еще с таким необъяснимо странным синдромом, в обычном тыловом госпитале держать не пристало. Вот и перевели настоящего неизлечимого инвалида Яшку в Москву, к медицинским светилам. А еще через год, прямо из госпиталя Бурденко, мать забрала героя домой с «частичным улучшением» - опять восстановился слух, а речь еще и улучшилась.
И, конечно, в мае 44-го ни о каком повторном переводе на фронт Курехина и речи уже не шло, и он благополучно пересидел под крылышком у матери, на законной реабилитации, все время до окончания войны.
И в мае 45-го стоял с друзьями на Каменном мосту под салютом совсем неузнаваемый Яшка – подтянутый, возмужалый – все при нем! Небрежно накинута фронтовая шинель, лицо чистое, даже кудри откуда-то завелись – настоящий герой – защитник! А памятью о давней контузии только и остался черный провал в сознании - с того майского утра до утра в госпитале. Ну так память – не рука и не нога, ее отсутствие не так заметно. А вот героем и хозяином жизни Яшка с того майского салюта почувствовал себя, наряду с другими фронтовиками, в самой полной мере! И – хотелось – не хотелось – а пользовался этим как-то незаметно и как само собой. Раньше всех, кто пришел после демобилизации, в конце лета, сдал документы в самый легкий для парней институт – педагогический. Там их и всегда – то отмечался недобор, а уж тут фронтовика – героя приняли на ура, и даже без экзаменов!
А когда в сентябре, на первых лекциях своего теперь законного литературного факультета, Яшка увидел, сколько хорошеньких мордашек повернуто к нему на сто восемьдесят градусов – понял: о подростковых девчачьих насмешках можно накрепко забыть! А вот о романтических встречах, наоборот, серьезно задуматься…
настроение: Внимательное
Метки: Моя повесть Доказательства побед
Ольга Литаврина
Ольга Литаврина
ДОКАЗАТЕЛЬСТВА ПОБЕДЫ. Моя повесть Глава 1 из 13.
Посвящается Е.С., настоящей «маме Мусе». Доказательство победы
Веревочный мост.Словно мост из веревок над горной рекой,
Я молитву свою протяну, как смогу,
Чтобы в черный поток не уйти с головой,
Пробираясь к тебе – на другом берегу…
Мой веревочный мостик из мыслей и слов
Я сама навяжу – узелок к узелку;
Переброшу – насколько достанет любовь –
Через черный поток, через боль и тоску…
Пусть пройдет по мосту, меж непрочных перил,
Тот, которого имя назвать не могу,
Чтобы черный поток пощадил, пощадил,
Пощадил твою лодку на том берегу!
Я прилежно вяжу, от рассвета до звезд, -
Я связала уже миллион узелков!
Хоть и знаю, что хрупок веревочный мост,
И ему не достать до других берегов
Все равно – я, качаясь, ползу по мосту;
Я вяжу узелки, повторяя слова.
Я же знаю: пока я упрямо плету –
Ты останешься жив… Я останусь жива
«Врачам –психиатрам хорошо известен медицинский парадокс: сознание человека, который под действие аффекта или еще чего-то совершил преступление,
отвергает воспоминание об этом, как бы блокирует участок памяти с ужасной информацией». Сергей Воронцов, «Мир криминала" Глава 1. Жили – были. Имя – отчество у Яшки выдалось, - почти как у Сталина. Тот – Иосиф, этот - Иаков, и оба – Виссарионовичи. Вот только фамилия подкачала – Курехин. Натальей Курехиной звали его мамку, и вся родня у них была Курехины, благо, из одной деревни, - как раз Курехи, - в дальнем уголке Московской области.
Об отце Яшки мать разговаривать стеснялась, так как ни любовные, ни отеческие чувства подвигнуть его на оформление брака не сподобились. Знал Яшка, что отец – обрусевший грузин, из околорыночной окраинной семьи, правда, давно осевшей в Москве. Отец ушел от них вскоре, еще до войны, хорошо хоть успел бесценную московскую жилплощадь отхлопотать матери – одиночке – комнатку в коммуналке у площади Ногина.
Была ли мать красивой – Яшка никогда не задумывался. Правда, помнил ее молодой, веселой, помнил, как начал понимать, что неспроста задерживаются у них приходящие мужики – всякие дяди Вани и дяди Пети. Помнил, как строил им козни, жаловался матери, что «обижают», грозился бежать из дома – и мать не выдерживала, сдавалась…
Так и поставила крест на женском счастье и пообещала сыну, что, пока не закончит школу - никаких больше дядь Вань! И слово свое сдержала. Правда, с тех пор, даже Яшка заметил, веселья и «горенья» внутреннего в ней поубавилось – одеваться стала темно, бедно, подолгу пропадала на работе. А тут и сын подошел к первому выпуску, к восьмому классу. Подошел – и прямым ходом документы в военное училище – неизвестно почему, но Яшка запомнил твердо: о том, что будет война, знали тогда все.
Так и завертелось все в их с матерью неказистой жизни… Приняли Яшку на первый курс военного, с полным проживанием, что оказалось куда как кстати: жилось в то время и так не сыто, да еще мать пошла на оборонный, пропадала сменами по двенадцать часов. Даже на единственный выходной в воскресенье, приходить в разом опустевшую комнатушку не тянуло…
Так и оказался Курехин с головой в ученье. Подъем, отбой, строевая – все как в армии. Кругом одно пацанье, тут не до девчачьих кудряшек и любовных записок. Для Яшки такой расклад подошел на все сто! Ведь слабый пол еще в школе – не то что не обращал внимания, но дразнил его –Шнурком, Прыщом и почему-то Амебой. Да, был тогда Яшенька неведомо в кого, длинный, тощий, прыщеватый, волос не росло не то что на бороде или усах, а даже с затылка свисали жалкие сосульки. В училище его пока никак не прозвали, зато он сразу сдружился с ленинградцем Сашкой Гончаровым, принесшим за собой из школы прозванье «Принц» - и точно перенял отблеск Сашкиной действительно незаурядной, темнокудрявой, белокожей, ярко – синеглазой красоты. Еще и удивлялся Яшка – как это Принц подсуетился, аж из Питера, из явного девчачьего обожания, из нехилой (папа– профессор, видный ученый) интеллигентной семьи, - сюда! Пообщавшись с Сашкой подольше, понял – и перенял его непритворную юношескую честность, благородство, тихую непоказную любовь к своему, родному – городу, стране – и уже мужской прорыв – защитить, заслонить собой…
Такая же тихая непоказная верность сплотила их дружную тройку –Сашка, Яшка да Валька Бровкин, тоже красавец, деревенский гармонист, которого вечно дразнили из-за фамилии. Все было общим - тумбочки, койки (вовсе не в том смысле!), невеликая хлебная пайка. Даже родные вроде стали общими – Яшке мать изредка оставляла на столе коротки записки: «Как дела? У нас досрочная сдача плана, поздравь!»
Сашке из Питера писала больше мать – аккуратные, словно впитавшие любовь и нежность, какие-то бережные письма. Рассказывала, что отец много работает, отстаивает свой проект в ЦК, получил в помощь еще двоих аспирантов, талантливые ребята, что дома все хорошо, и какая-то Лиза несколько раз забегала, передавала привет, «как-то так трогательно», что ждет его на каникулы, шлет посылки… И только в самом конце, в последней строчке, видно становилось, как велика материнская тревога, как дрожит и срывается ее рука… И в ответных письмах все трое желали ей всего-всего, уверяли, что живут отлично, Сашку берегут и заботятся, что командиры – самые лучшие, а опасность - какая же опасность, когда все здесь, как на репетиции?
А Вальке писала вся родня, писала из такой же деревеньки, как Яшкины Курехи, передавала приветы, опять же всем троим, слала посылки, как водится, выплескивала все деревенские новости – что баба Катя спустилась за картошкой и не смогла вылезти из подполья, дед Михей спьяну порвал все вишни в чужом садочке, а Глашка – помнишь, сынок, та самая, - что все перед тобой выплясывала на проводах, - как-то скороспелкой выскочила замуж…
После этих писем ребята долго не спали – думали, как когда-нибудь, настоящими офицерами, вместе проедут по мостам Ленинграда, по узким улочкам старой Москвы, как разойдутся в гостях порвать вишен по всей Валькиной деревне, в знакомых садочках, где вздумается… И откроет им калитку та, одна-единственная…Тут начинало колотиться сердце, ребята прятали глаза и тихомолком расползались по койкам. Этим мыслям было еще не время…
А там, где-то на границе, и впрямь грянула война! И в сорок втором, со второго курса, еще недоучек, из расформированного училища, их - таки бросили латать дыры в неустоявшемся фронте. Хорошо еще, - всю группу, двенадцать человек, вместе. Где-то с полгода, пока двигались вперед с частями, ребятам везло, и домой летели бодрые письма.
А потом – оказались подо Ржевом. Прямо как в известном стихе известного тогда поэта – Константина Симонова…
настроение: Боевое
хочется: Задуматься о Великой Отечественной
слушаю: Ваше мнения
Метки: Моя повесть Доказательства побед
|
|
