Следствие ведет Александра Акаева в сентябрьском номере «Книжное обозрение»

Добрый день! Выходит в свет моя третья книга, на этот раз книга посвящена Майклу Джексону и так и называется "Памяти Майкла Джексона". Первые несколько глав выложены в блоге. Надо сказать, что первый тираж книги был украден из типографии, но удалось найти сигнальный экземпляр и новый тираж отпечатан и даже выходит вовремя, как мы и хотели, к 25 июня! Мы решили устроить викторину и всем, кто напишет в блог наиболее интересные комментарии на тему "Мои самые первые впечатления от знакомства с Майклом, с его творчеством" (словом, как это было, как это начиналось...) -  мы подарим книгу с автографом автора.
Напишите о том, что Вас связывает с Майклом - и получите в подарок книгу!!!

 Контактная информация для заказа книг: Москва, пр-зд Дежнева, дом 11-а, (499) 186-56-10, (495) 742-28-44 RAZUML@LIST.RU

	М.Джексон - You are not alone.	02:48

 
Глава 3    Первый сон.   
      
            Вот так. По порядку.

         Первый раз сон о Майкле Джексоне я увидел, дай Бог памяти, лет тридцать тому – как раз когда не мог определиться с институтом. Родители не сомневались, что я благополучно сдаю на юридический в МГИМО, а я – я сам забрал документы после первого экзамена, самовольно забросил их в непрестижный девчачий областной пед., на никому не нужную литературу, да еще и под конец недобрал полбала до проходного!

         В день, когда вывесили списки, я один уехал на родительскую дачу, и всю ночь разбирался в себе. Наврать родителям, что срезался на юрфаке? Но они попрутся хлопотать, смотреть оценки, и правда вылезет наружу! Сказать, что вообще никуда не сдавал – последует выволочка на обширном семейном совете, целый год тюремного режима и уже поднадзорные экзмены в тот же самый МГИМО! Забрать документы и отнести куда-нибудь в жалкий Институт культуры, на массовика-затейника – но массовик из меня получился бы примерно такой же, как юрист!

         В самых растрепанных чувствах я безнадежно напился на даче, но сон , что я тогда увидел, преследовал меня много лет – до следующей встречи с Майклом Джексоном…

         Дача исчезла. Я сам, щуплый, но жилистый цветной парень, очутился с кентами на узкой грязноватой улочке южного мегаполиса – Нью Йорка?

         Целый день мы проболтались в этом небогатом районе в тщетной надежде так или иначе огрести монету – но единственное наш везение под вечер заключалось  в «удачном» попадании в подземку по использованным талонам. Помню, как мы долго спускались по узкому грязному тоннелю, ведущему к станции подземки, разглядывая рисунки граффити и поддевая ногами банки из-под колы.

         Помню, как мы легко проскочили в вечерний вагон, где стояли и сидели усталые люди. Помню, что белых оказалось большинство вначале, а через две остановки в вагон набились латиносы и цветные из ремонтных мастерских неподалеку, - и на нас перестали обращать внимание. Последнее помню – как место мне освободила седоватая цветная домохозяйка, рванув к выходу с набитым сумками – как раз вовремя, чтобы я устроился поудобнее и погрузился в долгожданный «приход» – от выкуренной перед подземкой сигареты с плантом. И сразу волна накрыла меня и отгородила от стоящих поодаль друзей, от людей в подземке, отгородила их жизнь от моей начинающейся жизни…

         Свет вокруг меня погас. Я стоял один на сцене в огромном зрительном зале – огромном, как стадион. Я закончил последнюю песню. Я стоял, держа микрофон в руках, щуплый цветной паренек с белозубой улыбкой. Перебегающий луч света выхватывал из темноты бледные пятна человеческих лиц, все белые, мертвенно-белые, с черными распахнутыми в крике ртами. Публика не выкрикивала, не свистела – она ревела, ревела в одну глотку, выплескивая неистовое напряжение, которое я передал ей со сцены. Тысячи глоток скандировали всего два слова, сила и напор которых могли снести этот крытый стадион, как карточный домик. Я, цветной парень Майкл Джексон, стоял и слушал эти два слова, в которых уместилась гигантская и свирепая душа толпы.

«Майкл, синг! Майкл, синг! Майкл, пой! Майкл, пой!» И ничего больше. Я чувствовал себя царем этой толпы, я был Мессия, я нес ей Слово, подобного которому еще не слышали в этом мире. Я мог лепить ее душу по своей воле, мог заставить  ее плакать или смеяться, любить – или ненавидеть. По моему Слову она пошла бы  на любое безумство – и на любой подвиг! Я был кумиром толпы, Властелином Мира – и это сознание подняло меня на  самую вершину и оставило там одного – тогда мне казалось, что это и есть несравненная полнота бытия…»

         Проснувшись наутро по-прежнему на своей даче, я почему-то не ощутил уже знакомого похмелья. И сон запомнился во всех подробностях – как  то, что именно я сам был в нем Майклом Джексоном – в те годы еще просто одним из зарубежных певцов, чьим творчеством, кстати, я никогда не увлекался. Зато четкий и яркий сон принес мне  столь же четкое решение: неделю я твердо и уверенно отсыпался на даче, уверяя родителей, что набираюсь сил после вступительных экзаменов. А через неделю ко мне домой пришла телеграмма из педа. Меня приняли на любимый литературный факультет, а родичи к моменту моего возвращения успели привыкнуть к этой мысли и даже найти в педагогическом образовании какие-то плюсы – все-таки ведь лучше, чем ничего!

         Так и пошла дальше жизнь. Кстати, где-то в желтой прессе я натолкнулся на базар о том, что «именно пророческий сон в юности предрек Майклу Джексону его великое будущее и укрепил его на выбранном пути.» Не знаю до сих пор, предрек ли мне такое же будущее тот сон – или просто помог отстраниться, отдохнуть и собраться с силами?  Тем более, что был он не единственным и не последним…

 

 
Глава 2         
 
            Первой в руки мне попала общая тетрадь  с заглавием «Памяти Майкла Джексона».
         Сначала я и не знал, кто этот Венькин пациент – Вадим Волокушин. Потом вспомнил…
Привожу записи Волокушина дословно – такими, как передал мне их Венька. Что это – письмо, заметки, последняя исповедь? Ясно одно – мне уже не оторваться от них, пока не дочитаю до конца. Итак:
         …Шесть доз. Осталось шесть доз. Ровно на шесть дней обычной жизни. А связной все еще вне зоны доступа.  Если я не выйду на другого – я приговорен.
Как странно! Как будто бы я инвалид, раковый больной, спидник, наконец! Причем в самой тяжелой, запущенной форме. И я – преуспевающий деляга пятидесяти лет от роду. Два раза в год я восстанавливаюсь в Европе, плаваю в самом престижном Московском  фитнесе и выгляжу так, что на сайте «Одноклассники» меня опознали все бывшие первоклашки, кому на выпускном мы раздавали подарки!
И только ты, Венич, дружбан Ерохин, знаешь почти все. Это у тебя я втайне от всех проходил последний курс реабилитации. Правда, ты поверил, что курс мне помог. А значит, знаешь уже не все. А значит, все знаю только я сам. И эту писульку ты, друг, не показывай ни жене, ни дочуре. И вообще – постарайся оформить сердечную недостаточность, ладно? Не нужно класть пятно на них, - тех, за кого я намерен отвечать до конца. Да и на деле вряд ли это безболезненно скажется. Пойдут проверки, наедут инспектора, а мой зам еще не оперился, только начинает, - глядишь, струхнет, да и подастся в бега. Закроется объект, люди лишатся куска хлеба, а картины моего любимого «мазилки» так и не достанутся людям – мы ведь уже почти сдаем картинную галерею Воронина. Помолюсь напоследок, чтобы все закончилось благополучно…
         Венич, ты, конечно, возразишь, что если не хочешь неприятностей, не надо на них нарываться. А надо приложить все силы, заехать к тебе, нажраться витаминов, стиснуть зубы – умру, так умру, а нет, так выгребу! Если не смогу, - найти другого связного, наконец!
         Вот поэтому, господин Ерохин, я и начну тебе обо всем по порядку. Пусть твою «библиотечку» пополнит еще одна «история болезни». Мне кажется, не первая и не последняя. А мне спешить некуда. Официально я в командировке, все распланировано на десять  дней вперед, а где отсиживаюсь по факту – не пишу даже тебе. Спасать меня не нужно. Видно, пришел мне срок дать кому-то ответ за мою непутевую житсь!
         А с тобой, Венич, я буду уже всегда. Я с тобой и с твоим делом! Не знал, что такие бывают. Встретиться бы нам раньше! Но ты всегда говорил, что в жизни нет ничего случайного. Так что  -лучше поздно, чем никогда. Если сможешь, поддержи морально моих на первое время. А там… Дочура уже большая, живет своей жизнью. А половинка… если б увидела меня сейчас, - таким, каким никто не видел, - сама сбежала бы. Найдет помоложе, а нет – проживет на наследство.
 

 

Глава 1

         Красково. Звездочка. Реабилитационный центр Вениамина Ерохина. Мы снова здесь, Венька – Вениамин Ерохин – по должности, я – Кирилл Сотников – на восстановлении, так грубо прерванном моим похищением и событиям на Крымском мосту. Нас – вернее, меня одного – опять прибило к «Берегу разбитых сердец», как я про себя называю Звездочку.

         Помимо переломов, тяжелое шоковое состояние, в котором я был доставлен, нуждалось – и нуждается! – в длительном квалифицированном уходе. Счастье еще, что к Веньке, в силу специфики Центра, попадают и в коме, и с потерей памяти – для него все это лишь обычный рабочий момент. Если б не его лицензия, пришлось бы мне возвращаться в покинутую (помимо воли) 36-ю больничку. Или еще хуже – в медблок СИЗО! Уникальное явление  - послание Анжелки Янович – полностью сняло с меня подозрение в убийстве коллеги Забродина, и сделало вновь обычным гражданином с никого не интересующим анамнезом в истории болезни…

         Конечно, придя в себя, я ринулся было узнать о судьбе Янки и помочь ей – но куда там! Ероха рассказал, что невзирая на поднятый СМИ скандал вокруг ее дела, даже тела так и не нашли в Москве-реке. Как будто, как в рассказе Бунина, дыхание ее горькой любви случайно донеслось  к нам из ее детства – и легко растворилось в сыром воздухе поздней московской осени…

         И только мы с Вэном могли помянуть ее  - так же, как Заброду, как Златовласку и Стаса, там, на скамье под старыми елями, возле стола, где сквозь любую краску проступали неистребимые «К+М»…

         А дальше – потянулись «сроки реабилитации» - длинные дни и  бессонные ночи, изматывающие мучительными вопросами. Почему именно Деньке, Денису Забродину, выпала такая нелегкая судьба? Почему так отчаянно запуталась жизнь умненькой и хорошенькой девочки – Ангела, с детства тянувшейся к солнцу, как цвет шиповника под грязным забором? Почему редакция? Почему я? Почему Иринка Забродина, наконец? Ответов не находилось, и только  Венька придумал способ меня отвлечь от подступающей «душевной комы». Вэн поручил мне разобрать свои архивы. В книжных шкафах в его кабинете хранились творения пациентов - вырезки, картины, и даже литературные опусы.

         Сначала работа казалась мне рутинной, - но неожиданно попавшая на глаза рукопись заставила ощутить себя в гуще расследования. Только криминал здесь таился от мира в человеческих душах, а потери и утраты оставались невидимыми и казались поначалу несмертельными. Правда, только поначалу…