Октябрь 1917-го как узловая проблема современного россиеведения

…Ни в чем не знаем меры да средины,
Все по краям да пропасти блуждаем…
М.А. Волошин («Россия»)

Очередная годовщина Октября 1917-го дает повод вновь обратиться к значению роковых событий и времен истории, надолго, если не навсегда, изменяющих судьбы человека и общества. Обращение к таким событиям и таким временам многое помогает понять о самом себе и своем собственном времени. Ведь подобно тому, как отдельный человек познается реально и полно не в состоянии покоя, а в ситуации кризиса, так и целые народы, государства и цивилизации наиболее полно познаются «у бездны на краю», в тяжелые исторические времена хаоса, потерь и перемен. В различных культурах и цивилизациях к таким временам относятся по-разному. Известная китайская поговорка (легко трансформируемая в страшное для китайца проклятье) гласит: «Лучше родиться собакой во времена покоя, чем человеком в период хаоса». Великий русский поэт и мыслитель Ф.И. Тютчев замечательно выразил прямо противоположное по смыслу национальное видение эпох «Великих перемен» в истории человека и человечества: Блажен, кто посетил сей мир / В его минуты роковые! / Его призвали всеблагие / Как собеседника на пир. / Он их высоких зрелищ зритель, / Он в их совет допущен был ― / И заживо, как небожитель, / Из чаши их бессмертье пил…
Так или иначе, но настойчивые попытки извлечь и освоить «исторические уроки» времен «хаоса» и «смуты» в социальной жизни как неслучайных, «роковых минут» ― и в судьбе «Мира» в целом, и в пути «Русского мира» в частности ― в связи с очевидными рецидивами (если не перманентностью) «переходных периодов» истории России по сей день остаются «непреходяще» актуальными для целого комплекса социогуманитарных наук, практически без промаха «злободневными» во всякий день для многих средств массовой информации и неизменно высоко востребованными со стороны самых разных политических сил внутри и вне российского общества.
Более того, насущная необходимость осмысления и понимания периодически повторяющихся системных кризисов, по-прежнему представляющих реальную угрозу национальной (государственной и общественной) безопасности выступает одним из главных вызовов для интеллектуального класса современной России. Тем не менее, как это признают сами представители такого класса: «Российская политическая и интеллектуальная элита до сих пор не желает прийти к соглашению относительно желательного будущего страны. Поэтому она продолжает бескомпромиссно спорить и о прошлом…» [1, с. 11].
Однако верно и обратное: пока среди элиты нет даже минимально необходимой для нормального, поступательного развития государства и общества историко-политической конвенции о былом, невозможно достичь искомого компромисса и по поводу грядущего. И это значит, что Россия по-прежнему, как в китайском проклятии, «обречена» постоянно пребывать в «эпохе перемен» и разрываться противоречиями неосуществленного (или «недо-осуществленного») выбора.
Незавершенность и неразгаданность «русской смуты» выступает своеобразной осью «вечного маятника» русской истории, в которой сменяют друг друга паллиативы непродуманных реформ и непоследовательных «контрреформ», авральных строек и катастрофических «перестроек», оплаченных непомерной ценой революций и их отнюдь не дешевого «изживания». И без иронии воспринимаются весьма туманные современные прогнозы авторитетных иностранных россиеведов наподобие Джеймса Биллингтона («…Среди возможных будущих путей самоидентификации России есть альтернативы намного лучше и намного хуже того, что можно предвидеть в настоящее время…») [2, с. 10, 11] или Доминика Ливена («Настала пора для русских перехватить инициативу, вернуть лидерство в написании собственной истории. Этот процесс открывает огромные возможности и таит в себе огромные опасности…») [17, p. XIII].
В таком контексте, совершенно особый интерес не только для историков России, но и для любого россиеведа, представляет Октябрь 1917-го, итоги которого обусловили ключевые параметры всей отечественной (и не только) истории Новейшего времени. Симптоматично, что уже самый первый выпуск «Трудов по россиеведению» образованного в 2008 г. Центра россиеведения Института научной информации по общественным наукам Российской академии наук (который, таким образом, можно считать задающим общую генерализующую направленность всему современному отечественному академическому россиеведению как неожиданно «новой» для российского научного сообщества социогуманитарной дисциплины) ― целиком и полностью посвящен одной единственной теме ― проблеме русской революции, рассматриваемой как ключ к «понимающему познанию» России [13].
Воистину «судьбоносные» события уместились в краткий, но исключительно концентрированный исторический миг от Февраля к Октябрю 1917 г.: от сокрушительного падения традиционного самодержавия ― до не менее сокрушительного падения новопровозглашенной «самой демократической в мире демократии». Всего лишь 8 месяцев календаря ― навечно запечатленного в великом множестве хроник и воплотившего надежды и страхи великого множества людей «Семнадцатого года» ― спрессовали в себя эпохальные пласты истории: обвал многовековой самодержавно-монархической системы взаимодействия власти и общества, попытку установления ранее невиданного в России «народовластия», крах этой попытки, выразившийся в анархии и охлократии, попытке путча «справа» и установлении диктатуры «слева».
В этот уникальный период история предоставила шанс всем актуальным политическим силам России реально проявить свои потенциальные возможности, попытаться на практике доказать соответствие исповедуемых теорий российской действительности, воплотить в жизнь доктринально провозглашенные «исторические альтернативы», доказать возможность органично «вписать» в отечественный исторический ландшафт новации «гладких бумаг», преодолев традиционные российские «овраги».
Сразу несколько таких «бумажно-исторических альтернатив» получили возможность побороться за право на наследование за еще при жизни ставшим трупом царизмом. В качестве наследства выступала власть в самой крупной из сухопутных империй мира ― Российской империи. Такая власть ― не столько над бескрайними просторами и их несчитанными материальными ресурсами, сколько ― в первую очередь ― над огромными массами народа (народов) Империи, над жизнями ― телами и душами, умами и сердцами Ее, Империи, подданных ― не могла перейти из рук в руки легко и безболезненно, без борьбы и потрясений, путем простого соблюдения некой юридической процедуры по воображаемым политиками правилам.
Рубеж конца Нового времени вообще оказался роковым и даже фатальным в судьбе целого ряда империй, предельно обнажив проблему не только их удивительной исторической жизнеспособности, типической устойчивости во времени, но и их необыкновенной исторической «хрупкости», особой уязвимости в «смутные времена». Не смогла остаться в стороне и Россия. Фактическая капитуляция перед вызовами Новейшего времени в течение многих столетий игравшего системообразующую роль в отечественной истории Самодержавия поставила на повестку дня вопрос о самой возможности сохранения России в ее имперском формате.
В оставшейся без Самодержца Державе, в условиях беспрецедентного резонанса грандиозных социальных катаклизмов (мировой войны, модернизации, революции, потери «почвы» и тотального кризиса идентичности), все участвующие тогда в стихийно образовавшемся историческом конкурсе партийно-политические «альтернативы» можно назвать, в той или иной степени, утопическими. В таком ракурсе, это был своеобразный аукцион политических мифов, парадоксальное состязание доктринальных утопий. Или«трагедия соревнующихся невозможностей», как еще в 1997 г. оценил русскую революцию известный американский историк Уильям Розенберг [15, p. 30].
«Смута» воцарилась не просто на геополитически великом по (без всякого преувеличения) глобальным меркам пространстве, в одночасье утратившем привычные скрепы самодержавной государственности. Еще в большей степени «смута» установилась в мифологическом пространстве массового сознания и без того склонного к крайностям (без малейшей иронии) великого русского народа, мобилизованного «Великой русской революцией» в сферу «большой политики», где боролись за доверие и голоса народа политические партии, о которых последний имел самое «смутное» представление.
Но среди множества сомнительных мифов смуты есть и непреложный факт истории: на этом, организованном самой «Ея Величеством» Российской Историей, стратегическом тендере партийных утопий неожиданную, но от этого не ставшую менее убедительной, победу вырвал большевизм, который почти никто из конкурентов поначалу вообще не принимал всерьез. Однако именно партия большевиков пришлась ко двору Истории, из ее полумифического и полулегального аутсайдера стремительно превратившись в ее реального и единственного фаворита, изоморфного Смуте и адекватного своему времени и месту. Органично вписавшись не только в безумие, но и в логику русской смуты, большевики, по выражению академика Ю.С. Пивоварова, «…оказались у "кассы истории". И взяли ее…» [13, с. 37].
И вот уже скоро будет век, как не прекращаются (то слегка затухая, то вновь резко разгораясь в связи со «злобой дня» или просто очередным юбилеем) жаркие споры об «исторической закономерности» либо «исторической случайности» победы первоначально непопулярной и малочисленной партии и о месте и роли политических событий России Февраля – Октября 1917 г. в отечественной и мировой истории.
Значимость непредвзятого ― Sine ira et studio («Без гнева и страсти», как сформулировал наиболее трудную задачу и в то же время священный долг каждого добросовестного историка еще Публий Корнелий Тацит в самом начале своих знаменитых «Анналов») ― осмысления этих событий, казалось бы, признается всеми ― политиками и учеными, левыми и правыми, русофобами и русофилами, советологами и россиеведами. Вот только всякие попытки «беспристрастного» разговора о революции, как правило, немедленно возбуждают страсти и раскалывают аудиторию на «революционеров» и «контрреволюционеров». Обсуждение смуты нередко само выливается в «смуту» [см., напр.: 10], а диспуты о гражданской войне легко перерастают в локальные «гражданские войны» [9] в залах Ученых Советов и научных конференций, на трибунах и «рингах» теле- и радиоэфира, страницах печати и бесчисленных сайтах Мировой Паутины [см., напр.: 12].
Стоит прислушаться, и действительно: отголоски гражданской войны (дай Бог, чтобы лишь прошлой, а не грядущей) до сих пор отчетливо различимы в ожесточенных дискуссиях, которые ведут по этому поводу даже обычно самые «мирные» ученые. На любом «круглом столе», посвященном смуте и революции в России [см., напр.: 5], сразу же обозначаются явно несовместимые с «округло-застольным» спокойствием сообщества профессионально равнодушных к добру и злу летописцев болезненно жгучие «острые углы», по которым не удается достигнуть ни согласия, ни компромисса даже работающим в одних и тех же архивах и заседающим в одних и тех же кабинетах историкам. Не говоря уже о публицистах и политиках, для которых оценочная интерпретация Октября 1917-го остается важнейшим критерием партийно-политической дифференциации и интеллектуально-идеологической демаркации российского социума на потомков и преемников «красных» и «белых» ― на «наших» и «не-наших» и прочих «своих» и «чужих». Отношение к «Семнадцатому году» прошлого столетия ― уже в новом веке и новом тысячелетии ― продолжает служить не только банальной «разменной монетой» в политических играх, но и подлинной мерой отечественного междоусобного размежевания, актом реального выбора «боевого знамени» и принципиального определения «народа» и «врагов народа» («братоубийственного» распределения «целей») в расколотом российском обществе.
Увы, сегодня приходится с сожалением констатировать: «топор гражданской войны» в России пока не зарыт. «Пепел» героев и жертв революции все еще требовательно «стучит» в наших сердцах, призраки «красных» и «белых» неупокоенными бродят по российской земле, потрясая взаимно попранными отеческими святынями и взывая к отмщению все новым поколениям своих кровных и духовных наследников… И это значит, что «смутное время» российской истории преждевременно объявлять законченным.
В стране, где, ― по до сих пор актуальным словам А.С. Пушкина, ― долго, долго брани / Ужасный гул не умолкал… / Где старый наш орел двуглавый / Еще шумит минувшей славой», ― обсуждение смысла «русской смуты» (как и смысла «имперскости» отечественной государственности) так и остается «полем брани» ― интеллектуальной, и не только. «Бесконечно» (?) длящаяся ситуация «исторического выбора» России ― в ситуации глобальных вызовов-угроз современности ― превратила академическое изучение Октября 1917-го в исключительно значимую в контексте информационных войн проблему цивилизационной идентичности и социокультурного самоопределения. Попытки «подвести, наконец, итоги» той смуты и обрести «национальное согласие» («народное единство» или хотя бы «примирение») из ставшего уже традиционным для российского общества предмета пристального и пристрастного внимания ученых, политиков и публицистов переросли в жизненно важный для самого существования российского общества и всей российской цивилизации вопрос.
Более того, исследование «русской смуты» вообще является необходимой смыслообразующей предпосылкой для ответа на самый главный вопрос проективного россиеведения: «Что такое Россия?».
В свое время на аналогичный вопрос «Что такое Франция?», довольно категорично сформулированный Фернаном Броделем [3], другой известный французский историк Пьер Нора ответил: «Франция ― это память» [14]. Согласно взглядам Нора и его сподвижников на значение «исторической памяти» в социальной жизни нации, такие явления как «История» и «Память» в известном смысле выступают не только не тождественными, но и прямо противоборствующими по отношению к оценкам фактов прошлого в общественном сознании. «Память» освящает, сакрализует минувшее, превращает его в «исторический памятник» (придает ему застывшую, «окаменевшую» форму некого монумента). «История» же стремится демонтировать, сознательно разрушить этот стихийно сложившийся монумент, она десакрализует события, лишает «памятники» их священной неприкосновенности. Но где-то на стыке Истории и Памяти каждая нация имеет (создает и непрерывно воссоздает) собственные так называемые «места памяти». Последние выступают как особые знаки «в чистом виде», двойственные по своей природе. С одной стороны, «места памяти» герметичны, самодостаточны, закрыты в себе самих (в своем прошлом), но с другой ― они порождают новые (актуальные для настоящего и устремленные в будущее) значения и смыслы, активно выходящие за пределы исторической памяти и способные расширять ее относительно тех событий, которым эти «места памяти» были посвящены изначально.
В этом смысле, «Октябрь 1917-го» для России оказывается таким общесоциальным знаковым «местом памяти», от которого зависит слишком многое.
И дело не в том (не только в том), что мы «должны признать: Русская Революция является главным событием русской истории» [13, с. 29].
И даже не в том, что (по справедливой оценке современного отечественного исследователя русских революций В.Д. Соловья) таких, по-настоящему «Великих» ― «великих по глобально-историческим последствиям, по масштабам влияния» ― революций, «в полном смысле слова изменивших мир», в истории человечества было всего лишь две ― «Великая Французская Революция и Великая Большевистская Революция» [5, № 4, с. 17]. Или вообще Октябрьской революции как «Величайшей из всех революций планеты» просто не было равных по значимости в мировой истории [6]. Причем ее огромную, эпохальную роль для судеб не только России, но и всего человечества признают не только в российской исторической науке, но и в западной. Еще один из очевидцев революционных событий 1917 г. в России американский профессор Франк Альфред Голдер признал этот год «великим», открывшим новую страницу в истории [16, p. XVI].
А знаменитый английский философ Бертран Рассел, посетивший революционную Россию в 1920 г., записал: «Российская революция ― одно из величайших героических событий в мировой истории. Ее сравнивают с Французской революцией, но в действительности ее значение еще более велико…» [11, с. 5]. Даже в американских политических словарях времен «холодной войны» признавалось: «Ни одно событие не оказало большего влияния на XX в., чем большевистская революция» [18, p. 14]. И сегодня, парадоксальным образом, в то время как некоторые отечественные авторы склонны отречься от своего прошлого и признать, что 1917 г. и последовавшие за ним «75 коммунистических лет ― это чудовищная опечатка истории, которая вкралась ничуть не закономерно…» [7, с. 185], многие серьезные западные специалисты высказывают противоположную оценку. Так, например, современный профессор истории университета Джорджа Мейсона (Вирджиния, США) Рекс Уэйд в монографическом исследовании, вышедшем в рамках издаваемой Кембриджским университетом серии «Новые подходы к европейской истории» подчеркивает, что «русская революция, несомненно, остается одним из самых важных событий мировой истории» [19, p. 9]. Другой американский профессор, один из признанных мэтров советологии и патриархов западного россиеведения Роберт Даниэлс тоже признает, что русская революция, «без сомнения, является центральным событием в истории России XX в., а также одной из основных тем современной мировой истории» [8, с. 92.]. И подобных авторитетных признаний можно привести множество.
Однако повторимся, дело не в этом. Дело в том, что, как сформулировал один из самых известных исследователей российской смуты 1917 г. («Красной смуты») В.П. Булдаков: «Невежество обходится очень дорого. История ― это обучающий, а не убивающий процесс. Понять "красную смуту" ― значит понять будущее России. В конечном счете, это значит понять, наконец, место России в будущем человечества» [4, с. 373].
И действительно, несмотря на непримиримую амбивалентность и антагонистичность исследовательских выводов и оценок, большинство скрещивающих полемические копья и перья исследователей все же сходятся в одном: Октябрь 1917-го и ныне является не просто символической «точкой отсчета» и уже пройденным и оставленным далеко и навсегда позади «историческим перекрестком» и «временем упущенных альтернатив».Октябрь 1917-го остается «местом памяти» Отечества, мерой понимания России, краеугольным камнем выбора ее пути и своего места в ней. В ее прошлом, ее настоящем и ее будущем.

Журнал «История в подробностях»: http://editionpress.ru/

Читать статью полностью (и смотреть источники):
http://cdn.scipeople.com/materials/3454/ИвП_Октябрь.pdf

Биб. описание:
Марченя П.П. Октябрь 1917-го как узловая проблема современного россиеведения // История в подробностях. – 2010. – № 4. – С. 76–82.

Крестьянин и Империя:
ЕСТЬ ЛИ СМЫСЛ У «РУССКОГО БУНТА»?

Не приведи Бог видеть русский бунт: бессмысленный и беспощадный. Те, которые замышляют у нас всевозможные перевороты, или молоды и не знают нашего народа, или уж люди жестокосердные, коим чужая головушка полушка, да и своя шейка – копейка.
А.С. Пушкин


А может быть, извечный кнут,
Повсюдный, тайный и площадный –
И породил российский бунт
Бессмысленный и беспощадный?

И.М. Губерман

Бунт – «бессмысленный и беспощадный» с управленческой точки зрения – на деле есть крайняя форма напоминания власти о ее просчетах.
В.П. Булдаков

По объективно значимому выражению современного историка-крестьяноведа Д.И. Люкшина, «то, что Россия – страна крестьянская, справедливо и по сей день. Без учета этого обстоятельства, как и без уяснения того, что "национальная история есть путь к национальному самосознанию" (С.Ф. Платонов), которое собственно и выделяет народы культурные, невозможно ни понимание сути сегодняшних общественных процессов, ни развитие гуманитарного знания» [9, с. 133]. Действительно, целый комплекс вопросов, непосредственно связанных с осмыслением места и роли крестьянства в истории России и ее современности, признается отечественным научным сообществом исключительно значимым для понимания как ретроспективы, так и перспективы нашего государства и общества [12, с. 22–24]. И этот комплекс до сих пор «жгучих» вопросов уже давно не умещается в границах проблемного поля традиционной аграрной истории, привычно возделываемого преимущественно одними крестьяноведами. Сегодня он является предметом системного междисциплинарного анализа историков, исторических антропологов, социальных и политических психологов, социологов, политологов, философов, культурологов, юристов, экономистов и многих других специалистов, которые по роду своих профессиональных интересов не могут оставаться равнодушными к проблемам, кумулятивно сосредоточенным в «критической массе» так называемого «крестьянского вопроса» [См.: 7].
Ответ на этот вопрос далеко не прост. Ученые, специализирующиеся на проблемах, связанных с выяснением смысла и роли крестьянских масс в исторических процессах, не смогли выработать даже общепризнанного определения самого понятия «крестьянство». «Крестьянство – явление загадочное», – приходили к выводу специалисты, всю жизнь посвятившие его изучению. – «Стабильность? Консерватизм? Радикализм?» – не находит однозначного решения проблема выделения сущностных типологических черт крестьянства как политического явления [3, с. 14]. Отмечая «экстерриториальность», «внесоциальность», «внесистемность» (или «полисистемность»), «замкнутость», «стихийность», «локальность», «неорганизованность», «неконтролируемость» крестьянства как одного из важнейших, тем не менее, элементов любой политической системы, большинство исследователей, вслед за патриархом крестьяноведения Теодором Шаниным, называют крестьянство «Великим незнакомцем» [2] и единодушно признают «неудобным классом», «единственным общеклассовым свойством» которого является «стремление сбросить свои общеклассовые характеристики», и, в то же время подчеркивают, что крестьянство имеет высокий «уровень социального единства, усиливаемый символической изоляцией, который в рабочем классе демонстрируют лишь шахтеры, докеры, лесорубы и некоторые другие профессиональные группы» [16, с. 67–68].
Вопрос о том, было ли воистину многострадальное крестьянство России в ее истории самостоятельным«историческим субъектом», «коллективной личностью» (А.В. Гордон) [3], особым социальным типом –«персонификатором взаимодействия универсальной и системной социальности» (А.И. Фурсов) [16], или все время служило лишь «немой всеобщностью», через которую проявлялась «объективная историческая необходимость» (И.В. Сталин) [5, с. 16], – также остается предметом далеких от академического хладнокровия, без преувеличения ожесточенных дискуссий.
Так или иначе, но в отечественном историческом дискурсе «крестьянский вопрос» по праву занимает место «вопроса вопросов», аккумулирующего все основные конфликты русской истории и заключающего в себе пути решения важнейших проблем проективного россиеведения.
В таком контексте, «крестьянский вопрос» представляет собой многоузловую «корневую систему» проблем политического, социально-экономического, социально-правового, социокультурного, социально-психологического характера, в которой переплелись интересы самых разных массовых слоев российского общества, особенности их менталитета и исторической предрасположенности к покорному смирению перед властью в известных пределах и активным протестным действиям в условиях «смутного времени», когда эти «пределы» нарушены.
Таким образом, «крестьянский вопрос» принципиально не может быть сведен к «земельному / аграрному вопросу», а само крестьянство не может быть понято лишь как пассивный объект манипуляций со стороны власти и «несознательный» источник пополнения социальной базы различных «сознательных» политических сил. В социальных конфликтах Российской империи крестьянская ментальность всегда играла колоссальную роль, в отличие от крайне ограниченных возможностей элитарного воздействия на настроения и поведение крестьянские масс извне [1]. Крестьянство в российской истории определяло «особенности российского исторического процесса» в целом [11] и оказывало влияние на элиты большее, чем элиты на крестьянство. Более того, «крестьянский вопрос» в России всегда был неразрывно сопряжен с вопросом о власти: о ее политической «твердости», адекватности собственному народу и собственной истории и легитимности в массовом сознании – либо о ее политической импотентности, внеисторической отчужденности от своего народа и своего времени и «самозванстве» в массовом сознании.
Вопрос о власти как власти «своей» – за которой можно самоотреченно идти на подвиг и от которой многое можно самопожертвенно стерпеть – или как власти «чужой» – против которой нужно «всем миром» решительно браться за вилы и топоры до полного уничтожения «временщиков» и «самозванцев» – это вопрос в истории Государства Российского, в конечном счете, всегда решался именно крестьянством. Причем не только как бесспорно абсолютным большинством населения Империи и главным субстратом массового сознания, но и как собственно носителем «русскости», выразителем архетипов российской цивилизации, хранителем исторической памяти России, тем «базисом», на котором, по образному выражению Г.П. Федотова, «высится колонна Империи», той «почвой», «на которой произрастают ее сады» [15, с. 154].
И значит, «крестьянский вопрос» был и остается еще и вопросом о цивилизационной идентичности самой России, вопросом живой связи ее прошлого, настоящего и будущего, вопросом об органическом единстве власти и народа, государства и общества, цивилизации и культуры, способном стать надежной основой для очередного модернизационного рывка, – либо о противоестественной расколотости и взаимном отчуждении элит и масс, чреватых срывом в очередную всероссийскую смуту.
И когда в богатой на потрясения российской истории «обыденные формы сопротивления крестьян» как«оружие слабых» [14] против «всесильной» государственной власти оказывались недостаточны для ее вразумления, российское крестьянство демонстрировало, кто является действительной силой российской государственности. Хрестоматийно известный крестьянский бунт, действительно беспощадный, но отнюдь небессмысленный, неоднократно вынуждал власть России возвращаться к своим истокам, коренным образом меняя «политические элиты» и «исторические альтернативы». Крестьянский бунт в имперской истории не есть просто «форма самозащиты крестьянской общины» [8, с. 144], – в значительной мере, это проявление механизма самозащиты всего Имперского тела.
Кратко проиллюстрируем сказанное на материалах, казалось бы, хорошо известных событий начала XX века (преимущественно 1917 года), вызревавших на протяжении почти всего XIX века, от «Великой реформы к Великой революции» [13], и изменивших лицо России и всего мира – во многом благодаря крестьянству и крестьянской ментальности.
Трудно не согласиться с выводами отечественных историков-аграрников, подчеркивающих, что «масштаб и характер Русской революции определялись прежде всего участием крестьянства, составлявшего свыше 80% населения страны. На основе крестьянской революции развертывались и все другие – буржуазные, пролетарские, значение и исход которых определялись, в конечном итоге, их отношением к этой основе – к крестьянской революции. Эту революцию Россия ждала ХIХ век, о чем свидетельствует и русская литература, и весь ход аграрных реформ, и крестьянские бунты, постоянное явление русской жизни» [4, с. 10].
Намеренно отвлечемся от изученных до дыр социально-экономических мотивов и сюжетов, безусловно сыгравших важную роль в истории традиционной борьбы российского крестьянства за свое исконное понимание Права, Правды и Справедливости, и остановимся исключительно на идеократической стороне этой истории.
Империя Россия – это прежде всего особая форма единения народа и власти, имеющая свои иммунные механизмы и способы обеспечения социально-органической идентичности и цивилизационной преемственности. Основой исторической стабильности и успешного развития Империи является особое массовое сознание, в котором укоренена Идея служения великому целому, вера в Империю как земной оплот Императива и Державу как силу, сдерживающую Зло. Фундаментом такой веры (а не только социально-экономической опорой Империи) и было российское крестьянство.
Когда элиты теряли чувство меры в соотношении «Чужого» и «Своего» (Реформ и Начал, Утопии и Истории, Модерна и Традиции…), наступало «Смутное время». И тогда на сцену политической истории вынужденно выступали возмущенные смутой крестьянские массы, в нормальное историческое время пребывавшие вовнеполитическом измерении. И в очередной раз напоминали забывшимся политикам о том, что Красный петух и Вилы не остались навсегда в области предания. И продолжалась Смута до восстановления относительного здоровья Империи (изгнания «чужой» власти и возвращения власти «своей»). Начиналась и заканчивалась «смута» всегда «в головах», в массовом сознании, и в таком контексте настроения крестьянства (его лояльность либо его негативизм) традиционно являлись критически значимым показателем иммунного статуса Имперского организма, а крестьянский бунт может быть, по аналогии, осмыслен как его иммунная реакция.
Таким образом, любые радикальные образования со стороны элит могли иметь успех только в том случае, когда они выдерживали иммунную проверку общинным крестьянством («миром»), система распознавания которого была древней «как мир», базируясь прежде всего на бинарных архаических координатах: «Свой – Чужой».
В этой связи, заслуживает интереса сопоставление в рамках такого рода антагонистических оппозиций, с одной стороны, основополагающих мировоззренческих установлений российского сельского общества, с другой стороны, доминантных ценностей активно трансплантируемой в российскую «почву» в течение XIX – начала XX вв. «либеральной альтернативы».
Одним из важнейших ориентиров либерализма являлась (и является) идеологическая конструкция «правового государства», предполагающая «господство права» и «верховенство закона» и берущая начало еще от древних принципов римского права («Пусть погибнет мир, но торжествует закон», «Закон суров, но это закон»), на которых базируется политико-правовая система цивилизации Запада. Для российского крестьянства, веками впитывавшего православное понимание земного порядка в его соотношении с вечными ценностями, характерно подчеркивание вторичности позитивного права по отношению к Правде («Право есть могила Правды»), противопоставление «Закона и Благодати», непризнание за писаными простыми смертными законами статуса Высшей Ценности, стремление к единообразию практической жизни и мышления.
В критических ситуациях исторически крайним следствием из этого для склонного к религиозному по своей сути этическому максимализму русского крестьянина является презрение к позитивному праву, если оно оторвано от сферы духовного, отвлечено от жизненных реалий, не согласовано с традиционными ценностями и не обеспечено твердой властью и соответствующим репрессивным механизмом. Но это вовсе не нигилизм к Правукак к мере должного и пределу допустимого [10]. Напротив, российское крестьянство многократно демонстрировало колоссальную способность к мобилизации против «чужого», «неправового» в смысле «не правого», и единодушному, соборному подчинению власти, «правость» которой признана «общенародно», «всем миром». Наше крестьянство не раз демонстрировало не просто чудеса смирения и покорности перед властью, которая в его глазах права и значит обладает достаточной политической и правовой волей (Властью «в своем праве»), но и готовность к коллективному подвигу и самопожертвованию во имя Правды.
Другое дело, что для русского крестьянина «своим» являлся Обычай, а Закон всегда был «чужим», и символом земного порядка выступал Царь, а не Конституция. Если западный человек законопослушен, то русский крестьянин – властепослушен, но послушен лишь до тех пор, пока власть права и сильна. Крестьянство жило относительно замкнутыми от внешнего мира общинами (своими «мирами»), организованными по принципу безусловного подчинения большинству (общинный коллективизм органически несовместим с либеральным индивидуализмом). Если власть ослабевала и допускала смуту, то «миры» выступали уже готовыми «боевыми единицами» («партизанскими отрядами», «ополченскими дружинами», «повстанческими формированиями»…) крестьянства в борьбе с «чужими» за свою «Землю» и свою «Правду». А «Свобода» понималась крестьянами как прежде всего Богом данная (внутренне присущая) «Воля», то есть свобода от всяческих ограничений извне(но никак не либералистская «осознанная необходимость» действовать в рамках позитивного закона). Причем если для либерализма непреходящей ценностью являлась (и является) частная собственность, в том числе ина землю, то для крестьян было чуждо юридическое понятие частной собственности и совершенно неприемлема собственность на землю. Право на землю являлось коллективным, носило сакральный характер и вытекало из обычноправовых представлений о наделении землей тех, кто ее обрабатывает.
Либерализм на Западе имеет глубокие традиции, уходящие корнями в античность. Усвоение либеральных идей предполагает цивилизационно детерминированный уровень политической и правовой культуры. Реализация либеральной модели предполагает многопартийность, парламентаризм, демократию… Наверное, нет необходимости подробнее развивать тезис о том, что российские реалии были, скажем мягко, несколько иными… Либерализм как идеология «среднего класса», «умеренности» и «золотой середины» относительно благополучного в материальном смысле западного общества не мог вдохновить склонного к крайностям русского мужика, объединяющего в себе все противоречия далекой от размеренности и сытости русской жизни.
К тому же не стоит забывать, что идеи либерализма проникали в Россию преимущественно через представителей дворянства и разночинной интеллигенции. Первых крестьянские массы воспринимали в качестве «бар», объективно «укравших» у них «Землю и Волю», а вторых – чаше всего как никчемных, бесполезных для реальной / сельской жизни «дармоедов». При этом и те, и другие, как правило, не умели говорить со своим народом на его языке, «адаптировать» предлагаемые «чужеземные» рецепты с учетом реалий русского крестьянского сознания, – и лишь усугубляли атмосферу недоверия и неприязни сельских жителей по отношению к «городским» и «странным делам, творимым ими в городах».
В целом, если сопоставить основные ценностные элементы либеральной альтернативы и глубинные интенции крестьянских масс, то характер их отношения можно обобщенно (и, соответственно, предельно утрированно) представить как дихотомию «чужого» и «своего», как систему своеобразных бинарных оппозиций,ментальных антиномий (разумеется, приведенный ниже таблично-редуцированный авторский вариант не претендует на бесспорность, и автор отдает себе отчет в необходимости уточнения терминов, однако необходимые комментарии выходят за рамки этой статьи):

Читать далее:
Полный текст статьи доступен:
http://scipeople.ru/publication/100948/

http://cdn.scipeople.com/materials/3454/Крестьянин%20и%20империя.pdf

Биб. описание:
Марченя П.П. Крестьянин и Империя: есть ли смысл у «русского бунта»? / П.П. Марченя // История в подробностях. – 2010. – № 6. – С. 88–96

"Зеленый змий" на службе "Красной смуты":
алкоголь и пьяные погромы от Февраля к Октябрю 1917-го

Сухой закон вызывает жажду <...>

Для нашего человека глоток свободы ― это 100 грамм.

А.Ф. Давидович


Водка есть такая же политическая сила, как слово.

Л.Д. Троцкий


Вам ― не надо вспоминать? А нам ― надо! ― ибо мы не хотим повторения в России этого бушующего кабака, за 8 месяцев развалившего страну.

А.И. Солженицын


Описывать «историю в подробностях» о пути России к Октябрю, замалчивая тему алкоголя и пьяных погромов, во многом определивших химеризм «российской демократии» образца 1917-го, значит умножать «историю без живых людей», продолжая искусственно изымать из прошлого «его человека» [1, с. 5].
Есть упоение в бою, / И бездны мрачной на краю, / И в разъяренном океане / Средь грозных волн и бурной тьмы, / И в аравийском урагане, / И в дуновении Чумы… ― эти пушкинские строки применимы к роковым событиям истории не всегда в переносном смысле. «Упоение» на «пиру во время чумы» нередко следует понимать буквально, так же, как «упившихся» до «боевого» умопомрачения людей приходится признавать немаловажными участниками масштабных политических процессов. Истово пьющие легко превращаются в неистово буйствующих, и связанные с этим девиации составляют изрядную (если не непременную) часть набирающей обороты Смуты. Равно как и необходимость усмирить мутные потоки хмельного асоциального буйства, перегородив их государственной плотиной способной восстановить трезвый порядок Власти становится неотъемлемой составной частью механизма преодоления смуты и возвращения общества к норме.
Homo ebrius – «Человек пьяный» (или Homo nimii vini – «Человек, чрезмерно пьющий») – является одной из реальных движущих сил всевозможных массовых насильственных действий, крупных беспорядков и социальных отклонений в истории. Вопрос о степени влияния алкоголя на ход русской истории относится к числу самых болезненных и противоречивых. Но еще А.Н. Радищев так писал об исключительной значимости этого вопроса для отечественной истории [сохранена орфография и пунктуация издания – П.М.]: «Посмотри на рускаго человека; найдеш его задумчива. Если захочет разгнать скуку, или как то он сам называет, если захочет повеселиться, то идет в кабак. В веселии своем порывист, отважен, сварлив. Если что либо случится не по нем, то скоро начинает спор или битву. ― Бурлак идущей в кабак повеся голову и возвращающейся обагренной кровию от оплеух, многое может решить доселе гадательное в Истории Российской!» [8, с. 230].
В настоящей статье предпринята попытка частичного обобщения (не претендующего на полноту охвата всего «доселе гадательного») как уже введенной в научный оборот, так и собранной лично автором информации о месте и роли алкоголя в «русской смуте» между Февралем и Октябрем 1917 г.
В ситуациях смут, революций и прочих массовых катаклизмов даже один только факт непосредственной принадлежности человека к творящей историю массе сам по себе способен порождать состояние «опьянения» от причастности к событиям исторического масштаба, от осознания соучастия в крушении «старого мира» и созидании «нового неба и новой земли». Как подмечено в стихотворении Э. Верхарна «Толпа»: …Что нам до ветхих мудростей, до солнц / Закатных, отпылавших истин? / Вот час, кипящий юностью и кровью, / Вот ярый хмель столь крепкого вина, / Что всякая в нем гаснет горечь… Увы, очень часто это «хмельное вдохновение» не остается поэтическим образом, а получает конкретную химическую подпитку и становится одной из реальных психофизиологических причин охватывающего революционную эпоху социального безумия.
В определенном отношении, «смутное время» и злоупотребления алкоголем вообще неразделимы, как неразделимы состояние опьянения и состояние смуты (в душах, умах, народах, государствах…). Как еще за год до известных событий 1917-го пророчески выразил «смутное», но уже заведомо «пьянящее» предчувствие надвигающейся «смуты» О. Мандельштам: О, этот воздух, смутой пьяный / На черной площади Кремля. / Качают шаткий «мир» смутьяны, / Тревожно пахнут тополя <...> / А в запечатанных соборах, / Где и прохладно и темно, / Как в нежных глиняных амфорах, / Играет русское вино <...> / Архангельский и Воскресенья / Просвечивают, как ладонь, ― Повсюду скрытое горенье, / В кувшинах спрятанный огонь…
«Игра русского вина» и разбойный, соборно-лесной «спрятанный огонь», в конце концов все же выбили шаткую, насквозь прогнившую пробку одряхлевшего самодержавия. Но, вырвавшись на «воздух, смутой пьяный», они оказались не только красивыми художественными метафорами. Выяснилось, что выпущенный на волю джинн неведомой, «новой» ― «Красной смуты» ― имеет много общего с хорошо знакомым, «старым, добрым» ― «Зеленым змием».
Проблема научного осмысления «пьяного фактора» в политических событиях по праву занимает особое место в комплексе вопросов, связанных с изучением действительного («непричесанного») участия масс в истории. При этом «пьяная» тема в контексте своеобразной «антропологической химии» революций одновременно является и одной из наиболее «жареных» и, казалось бы, «понятных», и, вместе с тем, наименее систематизированных и понятых. Да и сама тема действительно представляет исключительный интерес для исследователя, не желающего упустить из виду далеко не последнюю по значимости социально-психологическую (или даже «социально-химическую») предпосылку пресловутой «бессмысленности и беспощадности» русского (но, разумеется, не только русского) бунта. Особенно актуально осмысление алкогольной компоненты поведения масс в тех случаях, когда бессмысленность и беспощадность массового насилия не только выглядят устрашающе иррациональными, но и действительно слабо поддаются рациональному осмыслению вне учета их «антропохимической» составляющей.
Злоупотребления алкоголем издревле являются излюбленной питательной средой для роста и развития любых анархических и противоправных действий масс. Пьяные погромы, в которые зачастую выливались на практике многие увековечиваемые впоследствии во всевозможных «хрониках революционных событий» так называемые «революционные движения», и совершаемые на этой почве массовые насилия и захваты, с удручающим постоянством характеризуют «нижние этажи» стихии народной жизни в «смутные времена» отечественной истории.
К этому стоит добавить, что в периоды качественных общественных трансформаций и исторических социопотрясений, свойственная значительной части российского общества традиция приема крепких напитков ударными дозами, получившая в соответствующей литературе наименование «северного стиля», становится уже не только привычным средством снятия стресса, но и сильнейшим катализатором массовых беспорядков, способствуя эскалации всех форм социального насилия и девиантного поведения. Еще с эпических времен Василия Буслаева неизменно популярен в подвыпивших или желающих выпить массах адресно выверенный лозунг призыва на безудержный русский пир: «Кто хочет пить и есть из готового ― валися к Ваське на широкий двор».
Толпы нетрезвых сторонников буслаевской «политической платформы» и манипулирующие ими вожди, вожаки и самозванцы, не единожды оказывали отнюдь не шуточное воздействие на исторические пути нашего общества. В ситуациях безвластия и потери «почвы» алкоголь становится фактором политической истории, своеобразно консолидирующим Традицию и Революцию: мотивы и результаты массовых «революционных» волеизъявлений иногда напоминают побуждения и последствия массовых «традиционных» возлияний. Желание «попить, поесть и пограбить» является наиболее предсказуемым стимулом психологии восставших масс, которые «вечным маятником» российской истории в очередной раз швырнуло из предельной крайности покорного равнодушия к политической жизни в беспредельную крайность неукротимой стихии разрушения во имя «русского размаха» и «русского разгула».
«Политизация» архаических моделей поведения выведенных из равновесия и опьяненных вседозволенностью и собственно алкоголем масс, в свою очередь, создает идеальную атмосферу для лозунгов типа: «Грабь награбленное» (фактически традиционного: «Сарынь на кичку»). Очевидно, что пьяного легче подвигнуть на «экспроприацию экспроприаторов», особенно если предметом экспроприации будет и сама выпивка как повод к продолжению «праздника революции» (как говорили в народе, «где винцо, там и праздничек», «без блинов не масленица, а без вина не праздник», «кто празднику рад ― тот до свету пьян»). Очевидно так же и то, что энергию масс наиболее легко «выплеснуть на улицу», если масса «плеснет в себя». При определенных условиях, отношение масс к выпивке легко может служить не просто обычным средством манипуляции со стороны тех или иных политических сил, но и достаточно действенным орудием борьбы за власть.
И особенно наглядно это проявляется во времена общероссийских смут. Смута 1917 г. может служить хрестоматийно-классическим примером превращения алкоголя в политическое оружие массового поражения.

Показательно, что смуте 1917 г. (как и смуте, начавшейся в 80-е гг. XX в.) предшествовали антиалкогольные кампании, вводимые в ходе которых жесткие ограничения на потребление алкоголя усугубляли особую социально-психологическую атмосферу и динамику массовых процессов. В генезисе русских смут можно усмотреть явную «алкогольную закономерность», включающую в себя повторяемую последовательность: смуте предшествует «сухой закон». Последний, в свою очередь, расстраивает один из важных механизмов сбалансированности в системе взаимодействия власти и общества и подготавливает почву для прорыва в сферу публичной политики внеполитической стихии массового буйства.
Традиционным антиподом бессмысленности социально-политических действий и глубоко укоренившейся в народном сознании (причем привычной сознанию не только массовому, но и элитарному) формой протеста против неадекватных шагов власти в России является пьянство (и по-соседски тесно с ним взаимоповязанный бунт). Одним из своих «исконнейших» гражданских прав многие полагают «святое право», в ответ на несправедливости власти, тяготы и неурядицы ― всерьез напиться.
У такой социально значимой реакции (при определенных условиях легко способной перерасти в социальную патологию) есть глубинные онтологические основания. По образному определению Б. Шоу, «алкоголь ― это анестезия, позволяющая перенести операцию под названием жизнь». А, выражаясь языком поговорок нашего народа, «напиться» («зашибить дрозда, «сполоснуть зубы», «уйти под муху»…) – это в первую очередь значит «двинуть от всех скорбей». «Такую горечь ― горьким и запить». «Хошь не хошь, а выпить надо», ибо «без поливки и капуста сохнет, «не пить, так на свете не жить», «пить ― горе, а не пить ― вдвое» и т.д. и т.п.
Как едко подметил А.Е. Зимбули: «С трудом представляю себе, что еще в каком-то языке столь сближены, как в русском, слова "поддаваться" и "поддавать", "подданные" и "поддающие"… Если современный английский богат вкладом в области, сопряженной с такими понятиями, как маркетинг, мониторинг, имиджмейкер, PR, кастинг, менеджер, глобалистика, французский запечатлен всемирноупотребляемыми словами парламент, премьер-министр, революция, гильотина, дуайен, итальянский знаменит своими словами опера, сопрано, тенор, форте, пиано, глиссандо, крещендо, диминуэндо, мы можем похвалиться такими изобретениями, как самогон, сивуха, шуровик, ханыга, похмелье, посошок, с бодуна, перегар, чекушка, стопарь, наливай, плесни, остограммиться, залить зенки, принять на грудь, шандарахнуть, вздрогнуть, заложить за воротник, загудеть, нализаться, надраться, наклюкаться…» (Автор обращает внимание и на то, что «не в оправдание пьянства, но для придания большей объективности рассмотрению "традиционной русской болезни" нелишне вспомнить, что выпивка не принадлежит к числу семи смертных грехов: их список включает в себя гордыню, жадность, блуд, тщеславие, обжорство, гнев и уныние. Если кому не лень, поищите в этом списке воровство!..») [4].
Периодическое пьянство как архаический элемент народной «карнавальной» культуры традиционно являлось мерой сброса эмоционального перенапряжения в обществе с целью профилактики тотального бунта. Власти предреволюционной эпохи не учли, что «сухой закон» в конкретно-исторических условиях того времени являлся психофизиологическим фактором, не предотвращающим, а, напротив, провоцирующим смуту. Отчасти этим можно объяснить и «эпилептоидную» смену абсолютным большинством населения России обычного «коллективного долготерпения» ― на внезапные «вспышки стадной ярости» [2, с. 112]. Лишенные возможности канализации социальной агрессии в привычной форме и доступным способом, массы копили энергию социального взрыва. Ущемленные в своем «естественном» праве «спускать пар» в пьяном забытьи, дарующем хотя бы иллюзорное облегчение, взвинченные вынужденным временным воздержанием от алкоголя, ― массы бросились активно наверстывать упущенное, когда смута «революционным порядком» отменила соответствующие ограничения и выпустила накопившееся напряжение в социальную сферу. Аккумулированный «сухим законом» массовый психологический «пар» вырвался со страшной силой, сокрушая основания признанного неправедным «старого мира».
Несложно заметить, что разрушать сподручнее, да и «веселее», спьяну. Однако, как давно уже подмечено самим народом: «вино сперва веселит, а там без ума творит». На смену куражу пьяного «веселия» празднующей хмельной карнавал народной Руси неизбежно заступала горечь тяжкого «похмелия», что усугубляло «революционное» ожесточение и пролонгировало желание вновь «развеселиться». Подобные микроциклы (круговорот которых вполне соответствовал логике еще одной народной поговорки: «Перед хмелем падко, во хмелю сладко, по хмелю гадко») в поведении определенной части активных участников изнаночной жизни революции оказывали заметное воздействие на ее динамику. «Не придавая роли алкогольной агрессии в насилиях времен русской революции исключительного значения, следует, однако, отметить: нарастающий вал кровавой, изощренной, часто бессмысленной жестокости в немалой мере был обусловлен массовым и систематическим отравлением людей плохо очищенным алкоголем. Потребление его растормаживало низшие инстинкты, страсти и влечения, отнимало способность критически оценивать свое поведение и объективную ситуацию, рождало импульсивность и неуправляемость. В свою очередь состояние абстиненции (похмельный синдром) множило чувства гнева, раздражения, озлобленности, стремление выместить на беззащитных людях любого класса и социального статуса… свою неконтролируемую агрессию. Эти психофизиологические процессы отчасти объясняют тот внезапный взрыв "революционной истерии", который имел такие пагубные последствия для истории России» [7, с. 173].
Поэтически обобщенное видение такой всенародной хмельной истерики ярко иллюстрируют стихи С. Бехтеева, написанные по свежим впечатлениям от знакомства с некоторыми результатами «революционной демократии»: Льется сивуха; ликует разврат; / Боги летят с пьедесталов; / Зычно скликает погромный набат / К падали красных шакалов. / Шапка упала к ногам звонаря; / Ждать, мол, осталось немного: / Выкинул он из России Царя, / Выкинет кстати и Бога. / Грозно удары гудят и гудят, / Колокол плачет и стонет; / Пьяный народ под зловещий набат / Совесть навеки хоронит…
Показательно, что многие свидетели, очевидцы и участники революции 1917 г. при описании самых разноплановых ее событий, не сговариваясь, используют «алкоголесодержащую» лексику и непосредственно связанные с алкоголем эмоционально-художественные образы. «Теперь не кстати воздержанье: / Как дикий Скиф хочу я пить!», ― выразили художественное видение основного настроения времени поэты Серебряного века в сборнике «Скифы», прозой уточняя, что «бывают времена и сроки, когда еще преступнее [чем "пьянствовать бесчинно" ― П.М.] "жизни пьяное вино растворять водою трезвой"». «Ты ― бездомная, гулящая, хмельная, Во Христе юродивая Русь» ― с грустью, но и с какой-то смутной гордостью признавал М. Волошин. Куда более жестко и лаконично ― «исчерпывающим термином "кабак"» ― определял всю совокупность «ослепительных достижений Февраля» И. Солоневич. О «революционной сивухе», отравлявшей сознание народа и интеллигенции, писал С. Булгаков. Типичным можно признать высказывание Н. Устрялова, который так охарактеризовал охвативший не только массы, но и элиты, постфевральский «алкогольный синдром»: «Да, все мы, даже самые трезвые, были хоть на миг, хоть на пару дней опьянены этим хмельным напитком весенней революции» [13, с. 204–205]. Подобные элитарные высказывания тождественны массовой присказке: «мартовское пиво с ног сбило». И таких признаний и оценок можно привести великое множество, что свидетельствует об их явной неслучайности.
Как «образец народного юмора», многими газетами в 1917 г. была перепечатана «ходившая по рукам» листовка («Декларация») самопровозглашенной «Партии алкоголиков» с «предвыборной агитацией» весьма показательного содержания:
Граждане и Гражданки!!!
Голосуйте за список № 18.
Наш девиз:
«Алкоголики всех стран, соединяйтесь»
«Лишь в опьянении обретешь ты утешение»
Мы требуем:
1. Свободной повсеместной продажи питей[ного].
2. Всеобщего, прямого, равного, тайного и явного распития спиртных напитков, во всех видах и во всякой посуде.
3. Свободного выбора разного рода питий и закусок к ним, основанного на принципе самоопределения желудка всех народов без различия пола, возраста, вероисповедания и убеждения.
4. Гласного всенародного суда алкоголиков над представителями старой власти, за прекращение ими винной продажи и строгого наказания их вплоть до ссылки на каторжные работы без срока.
5. Полной амнистии и немедленного освобождения из всех мест заключения, при старом и новом режимах, производителей и продавцов ханжи, политуры, денатурата, кислушки, самогонки и пр. и пр. и пр.
6. Всеобщего бесплатного лечения всех пострадавших на почве алкоголизма.
7. Свободного возвращения домой, во всякое время, упившихся, без аннексий и контрибуций.
8. Войны до победного конца с женами, сожительницами, матерями и сестрами за СВОБОДНУЮ АВТОНОМНУЮ ВЫПИВКУ.
Да здравствует РАСПИВОЧНО И НАВЫНОС.
Партия алкоголиков… [12, с. 106–107].
Чтобы заметить, насколько имманентна проблема пьянства российскому политическому процессу 1917 г., достаточно бегло пролистать газеты и журналы этого времени. Терминология революционной прессы имела отчетливо выраженную алкогольно-тематическую направленность: «общественное брожение», «массовое помутнение», «опьянение демократией», «политический кабак», «пьяный угар», «пьяный разгул», «градус революции», «революционная сивуха», «революционный хмель», «хмельная свобода», «горькое похмелье»…
В политическом интерьере «Красной смуты», заметно сказавшейся на цветовой гамме многих привычных российскому обществу социокультурных символов, традиционного «Зеленого змия» нередко стали именовать «Красным змеем». «Русь снова пьяна, только не вином, а свободой», ― подобными фразами пестрели газетные заголовки и были переполнены тексты передовиц, не говоря уже о репортажах с мест и тем более фельетонах. Не только в газетах, но и в официальных докладах должностных лиц выражением высшей похвалы тому или иному политическому деятелю служил эпитет «трезвый» или «трезвомыслящий», в крайнем случае, хотя бы «протрезвевший» или «отрезвленный». Но даже при этом, как правило, констатировалось, что в текущем состоянии все равно «ни одно трезвое слово не доходит до народного сознания».
Но дело, разумеется, вовсе не в лексике. Как уже было отмечено, Смутой с самого начала де-факто был аннулирован царский ― «недемократический» ― сухой закон. И уже 28 февраля в революционном Петрограде профессор Б.В. Никольский прозорливо записал: «Везде одно и то же: любопытство, веселое ощущение полной безнаказанности, сдерживаемое тайным страхом, изредка пьяные и гулянье, гулянье и гулянье. Словом, анархия на себя смотрит и удивляется. Боже упаси, когда хлебнет вина и попробует крови...» [9, с. 133].
И действительно, провозглашенная демократия была воспринята как, в том числе, возможность утолить накопившуюся жажду. «Глоток свободы» перестал быть для масс фигуральным выражением и приобрел конкретное и понятное всем наполнение. Винные погреба, аптеки, заводы по производству спиртного и склады для его хранения и другие подобные «естественные» очаги анархии ― с наступлением «революционной демократии» превратились в объекты «стратегического значения», в ситуациях любых беспорядков куда более привлекательные для масс, чем хрестоматийные вокзалы, почты и телеграфы. Все большее число «революционных акций» совершалось с целью завладеть спиртным и воспользоваться им по прямому назначению. Но известно, что, разогнав тоску, бывает трудно остановить веселье. И еще большее число пресловутых акций совершалось, так или иначе, под влиянием спиртного.
Не будет большим преувеличением обобщение, что алкоголь был одним из факторов, не просто характеризующих образ смуты, но придающих некое единство самой смуте в целом, ― он объединял представителей самых различных классов, сословий, социальных статусов, гендерных ролей, демографических групп, географических регионов и т.д. Алкоголь эффективно участвовал в формировании главных социокультурных коммуникаций смуты, соединяя в один всеобщий мутный поток события центральные и периферийные, городские и сельские, частные и общинные, гарнизонные и фабричные...

Читать далее:
Полный текст статьи (с картинками) доступен:
http://scipeople.ru/publication/100196/
http://cdn.scipeople.com/materials/3454/ИвП_З.змий.pdf


Биб. описание:
Марченя П.П. «Зеленый змий» на службе «Красной смуты»: алкоголь и пьяные погромы от Февраля к Октябрю 1917-го // История в подробностях. – 2010. – № 4. – С. 30–42.

«СМУТА»как проблема отечественной истории:
Чему учат системные кризисы России?

На Литве звенят гитары.
Тула точит топоры.
На Дону живут татары.
На Москве сидят воры…

Б. Чичибабин («Смутное время»)


Народ, безумием объятый,
О камни бьется головой
И узы рвет, как бесноватый...
Да не смутится сей игрой
Строитель внутреннего Града –
Те бесы шумны и быстры:
Они вошли в свиное стадо
И в бездну ринутся с горы…
М. Волошин («Петроград»)

В кровавом тумане русской смуты гибнут люди и стираются реальные грани исторических событий <...> …наряду с огромной работой в области возрождения моральных и материальных сил русского народа, перед последним, с небывалой еще в отечественной истории остротой встанет вопрос о сохранении его державного бытия. Ибо за рубежами русской земли стучат уже заступами могильщики и скалят зубы шакалы, в ожидании ее кончины…
А. Деникин («Очерки русской смуты»)

События российской истории конца XVI – начала XVII века оставили одну из незаживающих ран в исторической памяти России, известную практически всему образованному миру под хлёстким, ёмким, но чрезвычайно многосмысленным и принципиально непереводимым на доминирующий в современном историческом знании английский язык словом «смута». В «живом великорусском языке», согласно толкованию В. Даля, «смута» есть тревога, переполох; возмущение, восстание, мятеж, крамола, общее неповиновение, раздор меж народом и властью; замешательство, неурядица, непорядок, расстройство дел; домашние ссоры, дрязги, перекоры; наушничество, наговоры и следствия их…; все, что «смучает», «мутит» (делает «смутным», «смущенным», «возмущенным»…, порождает недоброе, нелады, несогласие, ослушание, ропот, негодование…; вызывает сомнение, замешательство, недоразумение, свары, неприятности; сплетни, наветы, наушничество, пересуды…; приводит в смятение сердце, дух, мысли…; ведет к растерянности, запутанности, неясности, «мутности»…; вносит беспорядок, неурядицу, суету, тревогу…; беспокоит, соблазняет, наущает, сбивает с толку…) и т.д.
Несмотря на такую этимологическую и терминологическую безбрежность (а скорее благодаря ей), вобравший в себя всю противоречивость теории и практики русской исторической судьбы концепт «смуты» давно и плотно прописался в саморефлексирующей культуре России.
И сегодня, «среди шатания в умах и общей смуты…» (по не утратившим актуальности строкам Ф. Сологуба более чем вековой давности), сложно (если вообще возможно), подобрать другое слово, способное столь органично «вписаться» в отечественный исторический и историографический дискурс.
В широком смысле этого слова, «Смута» применима к очень многим событиям истории российского государства и общества, чрезвычайно богатой на всевозможные кризисы, «роковые» и «переходно-переломные» времена, повторяющиеся с уже давно никого не удивляющим постоянством. Более того, широко распространено мнение, что именно настойчивая циклическая повторяемость или даже перманентность кризисов («кризисный ритм истории») является одной из отличительных (идентификационно значимых) особенностей России, имманентно устойчивой характеристикой ее трансцендентно «неисповедимого» пути, требующего своей собственной теории и терминологии. Как образно сформулировал отечественный пиит (А. Кривенко): «Русского можно отличить от грека способностью войти в одну и ту же реку…».
А один из известнейших «смутоведов» России язвительно подметил: «Писать о том, куда и почему постояннозаносит [так в тексте – П.М.] Россию, подавив в себе чувство юмора, просто невыносимо» [4, с. 17]. Напротив, то, над чем могут себе позволить привычно иронизировать отечественные авторы, не на шутку пугает иностранных исследователей-россиеведов. Так, например, один из патриархов американских "Russian studies" Дж. Биллингтон, когда-то по молодости призывавший к «ироническому» взгляду на историю революций/смут в России [15, p. 452–473], спустя несколько десятилетий их изучения высказывается о них отнюдь нешутливыми стихами Б. Пастернака: «Ты видишь, ход веков подобен притче, / И может загореться на ходу» – причем делает это уже вполне серьезно, без малейшей тени прежней иронии. [16, p. 551, 554].
В этой связи замечательный современный российский ученый А.И. Фурсов приходит к важному выводу: «В России любой строй, будь то московское или петербургское самодержавие – это учет и контроль. И – время от времени – праздник русской истории – передел, перераспределение власти и имущества. То есть смуты [так в тексте – П.М.]. Именно смуты, а не революции, поскольку речь идет не столько об изменениях в отношениях производства, их агентов, а об изменениях по поводу перераспределения. В этом плане русская история (и Российская империя) противостоит всему остальному – "докапиталистическому" и "капиталистическому" вместе взятому, а потому требует для себя совершенно иной теории, чем, например, китайские империи или британская» [14].
Однако в сугубо историческом смысле, наряду с событиями начала XVII века, термином «смута» в России традиционно стали именовать события начала и конца прошлого века (отметим, что последний (?) период«смутного времени», по мнению многих современных ученых, еще не завершен). [5].
Причем, судьба использования самого понятия «Смута»/«Смутное время» тоже складывалась непросто. Несмотря на чрезвычайную популярность образов «Смуты» (и связанных с ней метафор и сюжетов) в период непосредственно до- и во время революции 1917 года (а также еще спустя некоторое время после нее), из советской историографии так называемой «Великой Октябрьской социалистической революции» и«гражданской войны» против «белогвардейской контрреволюции» и «иностранной военной интервенции», практически все производные от лексемы «Смута» словесные формулы были поэтапно изгнаны.
Использование подобной терминологии применительно к канонизированной истории не только «Великого Октября», но и его «генеральной репетиции» – «Первой русской революции 1905-1907 гг.», и к вымостившей ему дорогу «Февральской буржуазно-демократической революции», быстро оказалось на положении сначала апокрифа, а потом и вовсе открытой ереси по отношению к официально признанному Священным Писанию «Краткого курса истории ВКП (б)». А уж попытки по старинке именовать «смутными» времена«триумфального шествия Советской власти» вообще стали выглядеть преступным кощунством и хулой на своеобразного атеистического «Святого Духа» сталинского «Откровения».
В результате временного «окончательного» торжества партийно-советской версии российской истории «Смута» оказалась надолго исключена из научного оборота отечественных историков. Теперь этим идеологически невыдержанным термином нельзя было называть уже и «Период крестьянской войны и польско-шведской интервенции» начала XVII века. Так понятие «Смуты» оказалось фактически под запретом, нарушение которого грозило, как минимум, карьерно-научной анафемой и пожизненным отлучением от историко-партийной кормушки.
Не могла быть «смутной» высокосознательная «революционная борьба» за «светлое будущее трудящихся всех стран» той политической партии, которая детально обосновала свое монопольное право на истину в теории и осталась единственной на практике. Не могли быть всего лишь банальными «смутьянами» вожди и члены этой партии. Негоже было называться «смутным временем» времени ее «великих побед и свершений». Равно как и не должно было выглядеть изначально «мутным» либо специально «взбаламученным»развивающееся в строгом соответствии с основами «историко-материалистической науки» идеологически и экономически «закономерное революционное движение» возглавляемых ею «народных масс».
Более того, на протяжении долгого времени в отечественной исторической науке внушалось представление о том, что и обозначение событий российской истории рубежа XVI–XVII в. термином «Смута» было всего лишь порождением «дворянско-буржуазной историографии», а сам оборот «Смутное время» якобы был изобретен (бежавшим из России в Швецию подьячим Григорием Котошихиным) только в середине XVII в.. Однако современные исследования позволяют с уверенностью опровергнуть это мнение, документально подтверждая, что слова «Смута» и «Смутное время» (наряду с оборотами «московская разруха», «литовское разоренье», «безгосударное время») активно использовались современниками и участниками потрясений начала XVII в. [9].
«Русь сотрясали годы смуты: / Вся жизнь войной опалена, / Борьба за власть, и цены вздуты, / Разлом, распад, скудна казна. / Страну топтали интервенты: / Поляки брали города, / И оскверняли земли шведы. / Кремль растворил свои врата – / И самозванцы на престоле! / Вражду, предательство бояр / Народ терпеть не может боле:/ Объединиться всем как встарь! / Очнулась Русь от тяжкой дрёмы, / Народной  волей Русь сильна. / Воззванья церкви столь весомы: / За православие, страна! / На берегах Оки волненье: / Народный гнев даёт ростки – / Готовит Минин ополченье, / Пожарский поведёт полки. / И вот уж гонят прочь поляков: / В Кремле - последний гарнизон. / Пожарский с мужеством, отвагой / Берёт зла вражий бастион…» (И. Крымова) – так вкратце выглядит поэтизированно-канонизированная история той, «Первой самой», общероссийской смуты четырехсотлетней давности, которой посвящен настоящий номер. Ее же подлинная история, «История в подробностях», выглядит, конечно, иначе.
Однако автор настоящей статьи не ставит перед собой задачу напомнить подробности именно той, в определенной мере «общеизвестной» (по учебникам, средствам массовой информации, беллетристике, кинофильмам…) истории, преимущественно мифологическо-патриотическую часть которой пять лет назад наши власти решили искусственно обособить и назначить соответствующий праздник. Этот на диво противоречивый праздник призван был вытеснить другой, куда как известный и еще более канонизированный и демонизированный одновременно. Так или иначе, но «это из злыдни, из смуты седой прадеды вынесли диво»(Б. Чичибабин)…

Читать далее:
Полный текст доступен:
http://scipeople.ru/publication/100699/
http://cdn.scipeople.com/materials/3454/ИвП_Смута.pdf

Биб. описание:
Марченя П.П. «Смута» как проблема отечественной истории: Чему учат системные кризисы России? // История в подробностях. – 2010. – № 5. – С. 86–91.

П.П. Марченя, С.Ю. Разин

Крестьянство и власть как «две России»:
«Темные массы» и «светлое будущее» отечественной истории

Сравнительно недавно – на заре прошлого столетия – тот факт, что Россия является страной крестьянской, и что именно судьба крестьянства является определяющим фактором в формировании дальнейшего будущего всей России, практически ни у кого не вызывал сомнений. Но сегодня этот, и стратегически, и тактически бесспорный некогда посыл – уже далеко не столь очевиден. XX век – вообще оказавшийся особо трагичным в кризисном ритме человечества – бесчеловечным катком истории, с исключительной жестокостью и цинизмом индустриальной цивилизации прошелся сразу по нескольким поколениям русских крестьян подряд, поставив под вопрос само их реальное наличие в современном обществе. Однако то, что попавшее под «колеса прогресса» российское крестьянство в значительной мере осталось в прошлом, вовсе не означает, что феномен «крестьянственности» уже не актуален для понимания настоящего и будущего России.Об исключительной важности переосмысления места и роли крестьянства и «крестьянственности» в условиях текущей «модернизации» настойчиво пытаются напомнить власти и обществу отрывающейся от своих корней «ново-российской» государственности ученые, специализирующиеся на изучении так называемого «крестьянского вопроса» – проблемы, на которую традиционно завязаны все основные конфликты русской истории, и вне которой невозможно адекватное понимание наиболее острых тем нынешнего проективного россиеведения. По злободневной оценке современного историка-крестьяноведа Д.И. Люкшина, «…то, что Россия – страна крестьянская, справедливо и по сей день. Без учета этого обстоятельства, как и без уяснения того, что "национальная история есть путь к национальному самосознанию" (С.Ф. Платонов), которое собственно и выделяет народы культурные, невозможно ни понимание сути сегодняшних общественных процессов, ни развитие гуманитарного знания»[i]. А один из ведущих отечественных специалистов по аграрной истории В.В. Бабашкин еще на рубеже XX–XXI вв. для обозначения типологических особенностей относительно быстро меняющегося общества постсоветской России вместо не вполне внятного понятия «посткоммунистическое» – предложил ввести в научный оборот термин «посткрестьянское»[ii], под которым следует понимать общество, «втянувшееся в процесс модернизации и поэтому постепенно перестающее быть крестьянским – значительно менее постепенно, чем проходили этот путь страны западноевропейской цивилизации, но значительно более постепенно, чем склонна трактовать официальная идеология этого общества»[iii].Одной из недавних попыток комплексно ответить на некоторые узловые вопросы крестьяноведения, имеющие междисциплинарное «россиеведческое» значение для представителей многих социогуманитарных дисциплин, стал Международный круглый стол журнала «Власть», состоявшийся 12 ноября 2010 г. в Институте социологии РАН в рамках научного проекта «Народ и власть: История России и ее фальсификации»[iv] и получивший наименование «Крестьянство и власть в истории России XX века».
Предметом обсуждения на нем, в частности, являлись следующие вопросы:
1) «Крестьянский вопрос»: смысл и значение в истории России и человечества;
2) XX век в истории России: «раскрестьянивание» или «окрестьянивание» страны;
3) «Великий незнакомец» и публичная политика в России: мифы и реальность;
4) Русское крестьянство: «могильщик» Империи или ее цивилизационный фундамент?
5) »Аграрные реформы» и «русские крестьяне»: отечественная история и ее фальсификации.
Этот круглый стол стал вторым международным научным мероприятием проекта «Народ и власть…», продолжив развитие дискуссий, начатых 23 октября 2009 г. на круглом столе «Народ и власть в российской смуте»[v]. Прошлый «стол» был посвящен анализу проблем взаимодействия власти и народа в ситуациях социальных катаклизмов, революций и смут как периодически повторяющихся системных кризисов российского государства и общества и имел заметный резонанс в научном сообществе. По итогам работы «стола», в которой участвовали более 30 ученых[vi], было принято решение о конкретизации и углублении этих исключительно дискуссионных проблем на следующем круглом столе[vii].
Новый «стол», в свою очередь, было решено посвятить анализу различных аспектов взаимодействия крестьянства и власти как наиболее значимых агентов исторического развития России в беспрецедентно богатом на общественные потрясения последнем столетии. В таком контексте «крестьянский вопрос» рассматривался как ключевой для россиеведения «вопрос вопросов», в котором сплелись в «гордиев узел» интересы самых разных массовых слоев российского общества, особенности их менталитета и предрасположенности к покорному смирению перед властью в известных пределах и активным протестным действиям в условиях «смутного времени», когда эти пределы оказываются нарушены.
Ведущим «стола» выступил известный российско-белорусский крестьяновед, историк и политолог О.Г. Буховец. В дискуссиях приняли участие более четырех десятков ученых, представлявших научные журналы, научно-исследовательские организации и вузы трех государств (России, Беларуси и Украины).
Организаторы этого мероприятия, собравшего за одним «круглым столом» специалистов различных дисциплин (историков, политологов, социологов, философов, экономистов), исходили из того, что «крестьянский вопрос»недопустимо сводить только к «аграрному вопросу». Крестьянский вопрос был и остается вопросом о цивилизационной идентичности России, о живой связи ее прошлого, настоящего и будущего. В нем аккумулированы и столкновение Традиции и Модерна, и столкновение Империи и не-Империи (либеральной «демократии»), и все системообразующие вопросы, на которых строится стратегическое планирование российского государства и общества. И от ответа на вопрос: «Какие они, русские крестьяне?» – зависит ответ на вопрос: «Что такое Россия?».
На наш взгляд, многие прозвучавшие в ходе дискуссий круглого стола компетентные мнения о причинах, итогах и перспективах трагических взаимоотношений власти и крестьянства досоветской, советской и постсоветской России могли бы помочь избежать в ходе реализации в очередной раз провозглашенного курса на модернизацию страны повторения уже знакомых отечественной истории и оплаченных непомерно дорогой ценой ошибок.
Спектр высказанных «за круглым столом» оценок роли крестьянства в нашей истории оказался достаточно широк: от главного державного оплота Российской славяно-православной цивилизации (Н.В. Асонов) – до себялюбиво-анархического могильщика Российской Империи (А.В. Чертищев). А по мнению В.П. Булдакова, вообще вся наша современность пронизана крестьянской ментальностью в ее колхозно-деформированном виде, и в условиях глобального превращения мира в «большую деревню», на фоне снижения общецивилизационных стереотипов до деревенского уровня, миром будет управлять не мировой разум, а коммуникативная беспомощность людской массы, лишившейся естественной среды обитания. И нынешнее постмодернистское поветрие грозит стать возвратом в предмодернистское прошлое.
Авторами настоящей статьи (как, в том числе, участниками и соорганизаторами названного мероприятия) предлагается и свой вариант краткой реплики в ответ на некоторые из поставленных вопросов...

Читать далее:
Полный текст доступен:
http://scipeople.ru/publication/103601/
http://cdn.scipeople.com/materials/3454/Крестьянство-и_власть_Обозреватель_2011_9.pdf


Биб. описание:Марченя П.П., Разин С.Ю. Крестьянство и власть как «две России»: «Темные массы» и «светлое будущее» отечественной истории // Обозреватель–Observer. – 2011. – № 9 (260). – С. 18–25.

П.П. Марченя

Политические партии и массы в России 1917 года:
массовое сознание как фактор революции

Проблема изучения особенностей взаимовлияния и взаимодействия политических партий и масс в России является одной из ключевых для целостного осмысления отечественной истории последнего столетия и важной составляющей рефлексивно-исследовательского комплекса под названием «Россия и современный мир»...

Читать далее:
Полный текст доступен:
http://scipeople.ru/publication/65649/
http://cdn.scipeople.com/materials/3454/РСМ_Партии_и_массы.pdf


Биб. описание:Марченя П.П. Политические партии и массы в России 1917 года: массовое сознание как фактор революции // Россия и современный мир. – 2008. – № 4. – С. 82–99. 

Материалы круглых столов в формате PDF (тексты идентичны журнальным):
 
Булдаков В.П., Марченя П.П., Разин С.Ю. «Народ и власть в российской смуте»: прошлое и настоящее системных кризисов в России
// Вестник архивиста. – 2010. – № 3. – С. 288–302
http://cdn.scipeople.com/materials/3454/Вестн.арх_Народ_и_власть.pdf

Булдаков В.П., Марченя П.П., Разин С.Ю. Международный круглый стол «Народ и власть в российской смуте»:
1-я часть // Власть. – 2010. – № 4. – С. 14–17
http://www.isras.ru/files/File/Vlast/2010/04/Mezhdunarodnyj_kruglyj.pdf
2-я часть // Власть. – 2010. – № 5. – С. 10–14
http://www.isras.ru/files/File/Vlast/2010/05/Megdunarodnyj_kruglyj_stop.pdf
3-я часть // Власть. – 2010. – № 6. – С. 13–17
http://www.isras.ru/files/File/Vlast/2010/06/Krugl_stol.pdf
4-я часть // Власть. – 2010. – № 7. – С. 9–14
http://www.isras.ru/files/File/Vlast/2010/07/Buldakov.pdf
5-я часть // Власть. – 2010. – № 8. – С. 9–13
http://www.isras.ru/files/File/Vlast/2010/08/Krugl_stol.pdf
6-я часть // Власть. – 2010. – № 9. – С. 16–21
http://www.isras.ru/files/File/Vlast/2010/09/Krugl_stol.pdf
 
Марченя П.П., Разин С.Ю. Международный круглый стол «Крестьянство и власть в истории России XX века»:
1-я часть // Власть. – 2011. – № 8. – С. 161–171
http://www.isras.ru/files/File/Vlast/2011/08/Marchenya_Razin.pdf
2-я часть // Власть. – 2011. – № 9. – С. 173–184
http://www.isras.ru/files/File/Vlast/2011/09/Marchenya_Razin.pdf

	Жив