В современной экономике нашей страны накопилась масса весьма серьёзных проблем которые не связаны с текущим кризисом, но имеют давнюю историю. К числу таких исторически незыблемых проблем относится аграрная. Судьба человека, занятого сельскохозяйственным трудом, – это особая судьба. Земледелие навеки связало человека с землёй – основным источником материальных благ, и связь эта воплотилась в труде крестьянина-земледельца. Ведущий характер земледелия в мировой экономике определил название целого исторического периода – традиционного, или аграрного общества. И в XXI столетии как бы ни были значительны достижения современной цивилизации и технологии, всё же земля имеет прочную власть над человеком. О “неограниченной, могущественной”, “деспотической” власти земли над крестьянином писал в своё время русский писатель Глеб Успенский: «Будет так, как захочет земля; будет так, как сделает земля и как она будет в состоянии сделать… И вот человек в полной власти у этой тоненькой травинки… Таким образом, у земледельца нет шага, нет поступка, нет мысли, которые бы принадлежали не земле. Он весь в кабале у этой травинки зелёненькой» [8, с. 139, 140].
В современной экономической науке проблема сельскохозяйственного работника практически игнорируется, что не позволяет выйти из тупиков, в которые заводят многие политические и хозяйственные решения. Объективный анализ истории с начала ХХ века показывает, что аграрная трагедия в России продолжалась при всех режимах. Это было при Николае Втором, и при А. Керенском, и при В. Ленине, при И. Сталине, и при Н. Хрущёве, при Л. Брежневе, и М. Горбачёве и Б. Ельцине, да и сейчас при Д. Медведеве с В. Путиным.
Игнорирование прошлого опыта, по убеждению члена-корр. РАСХ М. Коробейникова и академика РАН Л. Абалкина, обходится слишком дорого для последующих поколений. В этом случае реформа становится процессом деятельности государственного аппарата, чуждого идеям и замыслам реформы [1, с. 4; 4, с. 742].
Декреты о мире и о земле, принятые II Всероссийским съездом Советов рабочих и солдатских (читай: крестьянских) депутатов, поддержал весь народ и в первую очередь крестьянство, составлявшее абсолютное большинство населения страны. В России (в современных её границах) из 91 млн. жителей 75,5 млн. (или 81,8%) были крестьянами [6, с.105]. Крестьянство служило неизменной опорой любых исторических событий в России, будь то революция и Гражданская война, индустриализация, Великая Отечественная война, восстановление народного хозяйства... Крестьянство отдало все силы — ныне о нём никто и доброе слово не хочет сказать...
Земельный кодекс РСФСР (апрель 1991 г.) закрепил многообразие форм собственности на землю и организационно-правовых форм хозяйствования. Реформирование аграрного сектора шло одновременно с трансформацией земельных отношений. В ходе реорганизации колхозов и совхозов их работники наделялись земельными долями и имущественными паями. Юридически они становились совместными собственниками земли и других активов сельхозпредприятий. В целом до 70% площади сельскохозяйственных угодий, находившихся в пользовании сельхозпредприятий, стали принадлежать собственникам земельных долей [3, с. 139]. 
Кампания приватизации земли и реорганизации колхозов-совхозов проводилась поспешно и во многом формально. Сегодня бóльшая часть владельцев продолжает равнодушно относиться к своему статусу совместного собственника земли сельхозпредприятий. Да и реформы 1990-2000 гг. в целом во многом осуществлялись «путём проб и ошибок». В тот период среди практиков и научных работников не было единства во взглядах на набор инструментов, средств и способов преобразования аграрного сектора. Некоторые руководители правительственных учреждений и ведомств пытались внедрять присущие развитым странам рыночные механизмы без учёта специфики российского аграрного сектора, а на местах не успевали осваивать новые законодательные акты (за 1990-1993 гг. их было принято свыше 100 [6, с. 105]).
Становление цивилизованного рынка (если таковой вообще возможен) земли в России сдерживается противоречиями между отдельными законами, а также правовыми коллизиями в земельном и гражданском законодательстве. Особенно часто эти недостатки проявляются в ходе правоприменительной практики законов «Об обороте земель сельскохозяйственного назначения», «Об ипотеке (залоге недвижимости)», «О несостоятельности (банкротстве)» и др. нормативных актов. На сегодня так и не завершено полноценное разграничение государственной собственности на землю. Сохраняется и статья в земельном законодательстве, усугубляющая коррупцию, поскольку в ней предусматривается , что распоряжение земельными участками, государственная собственность на которые не разграничена, осуществляется органами местного самоуправления муниципальных районов, городских округов.
Переход бывших социалистических хозяйств в рыночную экономическую систему ставит перед аграрной политикой весьма специфические задачи: определиться с вопросом о нужности рынка земли; развития сельской инфраструктуры, соответствующей требованиям рыночной экономики; перестройки или переориентации чрезмерно крупных и чрезмерно специализированных крупных сельскохозяйственных предприятий.
Специфика аграрной сферы, включённость в аграрные отношения не только экономических, но социально-трудовых отношений требовали их учёта при разработке программ и принятия нормативно-правовых актов. Следует отметить, что процесс принятия и реализации программ отличался некоей раздвоенностью. С одной стороны принимались нормативные правовые акты, направленные на развитие сельского хозяйства, с другой – направленные на социальное развитие села. При этом социально-трудовая сфера жизнедеятельности нашего села осталась без внимания, а в большинстве программ человек труда рассматривался как объект воздействия, а не как субъект – активный, самостоятельный, инициативный участник отношений, какую бы он функцию не выполнял: работника, работодателя или собственника.
Помимо общепризнанных положительных итогов реформирования, состоявших в формировании многоукладной экономики и возникновения прав собственности, в том числе на землю, в результате преобразований в аграрной сфере наблюдается сокращение численности занятых в сельском хозяйстве, напрямую не связанное с динамикой тех производственных факторов, которые могут вызвать такую ситуацию. Идёт “вымывание” из сельскохозяйственного производства наиболее активной, профессиональной части сельского населения.
Наблюдается снижение роли сельскохозяйственных предприятий в системе социально-трудовых отношений аграрной сферы на фоне возрастания значимости личных подсобных и фермерских хозяйств. Это проявилось, в частности, в уменьшении числа работников сельскохозяйственных предприятий и их доли в структуре занятых в сельском хозяйстве; депрофессионализации кадрового состава; усилении гендерного перекоса в системе трудовых отношений; увеличении текучести кадров и доли временных и сезонных работников; деиндустриализации сельского хозяйства, снижении уровня механизации производственных процессов; снижении уровня разделения труда, что привело к изменению способа труда, предметов труда и т.д., в итоге – содержания труда работников, снижения интенсивности воспроизводства основного средства труда в аграрной сфере – земли.
К вопросу о земле в Башкортостане внимание особое [2]. Вот примечательное заявление председателя комитета Государственного Собрания-Курултая РБ по аграрным вопросам, экологии и природопользованию Ф.А. Сайфуллина: “Коммерческие интересы, связанные с эксплуатацией земельных ресурсов, не должны ставиться во главу угла. Они должны подчиняться общественным интересам” [5, с. 7]. Действительно, существует миф, что приватизация земли неприемлема [7, с. 140-141]. Противники приватизации земли считают, что формы собственности не влияют на эффективность использования земли, что арендованная земля используется даже более эффективно, чем собственная, так как арендатору надо платить арендную плату. Их предложение простое и понятное: оставить землю в государственной собственности и передавать её пользователям в аренду.

Список использованных источников

1. Абалкин Л. Аграрная трагедия России // Вопросы экономики. 2009. № 9.
2. Акманов А.И. Земельные отношения в Башкортостане и башкирское землевладение во второй половине XVI – начале ХХ в. – Уфа: Китап, 2007. – 360 с.
3. Исянов Р. Аграрный сектор в рыночной экономике // Вопросы экономики. 2008. № 12. 
4. Коробейников М.А. Избранные труды Вольного экономического общества России. - М.: Вольное экон. о-во России, 2006. – 400 с.  
5. Сайфуллин Ф. О состоянии и развитии земельного законодательства Республики Башкортостан // Экономика и управление. 2011. № 1.
 6. Симчера В.М. Развитие экономики России за 100 лет. 1900-2000. - М.: Экономика, 2006. – 592 с.
 7. Узун В. Аграрная реформа в России: мифы и реальность // Вопросы экономики. 2008. № 10.
8. Успенский Г. Власть земли. – М.: Советская Россия, 1984. – 400 с.

В эпоху постмодернизма человек по-настоящему становится центром воспроизводственного процесса. Это выразилось в лавинообразном росте популярности темы “Человек и его трудовая деятельность”. В частности, в конце ХХ в. возникли теории эндогенного экономического роста, в которых человеческому капиталу отводится ключевая роль [12; 10; 7]. В начале XXI в. появились психологические теории труда и капитала, в частности, широко распространяется понятие “бихевиоральная экономика” [2]. Главное – человек и его труд выступают источником новых идей и инноваций, а также фактором, облегчающим их восприятие и распространение. Конечно, в нематериальных сферах общества скептический и критический подходы к феномену постмодернизма, в частности, выраженные в эпиграфе к одной замечательной публикации, имеют место реально быть. Её автор С. Яржембовский в качестве эпиграфа приводит слова известного писателя-постмодерниста В. Пелевина: “Постмодерн – это когда делаешь куклу куклы и сам при этом кукла” [4, 206].
Однако в противовес “бихевиорализму” и “ментализму” социологи экономики всё ещё предпочитают работать с понятием материальности экономики. Речь идёт о том, что экономическое поведение всегда опосредовано материальными вещами, артефактами, например, тикер (ticker) на фондовом рынке, другие “рыночные приспособления”. Такое понимание материальности включает и людей, как существ из плоти и крови. В центре внимания сразу оказываются физические условия пребывания людей в точке продаж и физические предпосылки их взаимодействия. Такой подход следует отличать от “бихевиоральной” экономики, поскольку такие исследования, как и нейроэкономика, сосредоточены на внутреннем состоянии сознания или, проще говоря, состоянии мозга. А также при ближайшем рассмотрении оказывается, что большинство эконометрических моделей не дают значимой корреляции роста и человеческого капитала ни во временном, ни в межстрановом разрезе. Так, резкий рост образовательного потенциала населения развивающихся стран с 1960 по 1985 г. практически никак не сказался на темпах экономического роста [11]. Ряд весьма компетентных авторов считают, что роль человеческого фактора в обеспечении динамичного развития сильно преувеличены. По их мнению, в моделях не учитывется обратная связь: страны, показывающие высокий и стабильный рост экономики, склонны увеличивать затраты на образование и быстрее накапливать человеческий капитал [8]. Помимо того, значительный запас образования – образовательный фонд, накопленный населением, может слабо влиять на показатели экономического развития, если он не задействован в полной мере в производственных процессах, например, при высоком уровне безработицы или неэффективном использовании квалифицированной рабочей силы. В то же время относительно успешные экономики могут восполнить недостаток тех или иных категорий работников путём поощрения внешней трудовой миграции. Очевидно, первая модель практически отражает ситуацию в России, а вторая – в США.
Современная экономическая наука и психология имеют один корень – эпоху шотландского Просвещения. Так, Адам Смит дал объяснение мотивации исследователя и распространения идей, которые можно смело назвать психологическим. Согласно Смиту, учёные руководствуются желанием “успокоить свой ум”, когда натыкаются на беспокоящие их случаи, которые не объясняет существующая теория; кроме того, они склонны получать удовольствие от разгадки таких головоломок. Это желание подсознательно. Как отмечали тогда, именно в этот период возникает бессознательное мышление. Реальный мир был слишком сложным, чтобы создавать достоверное знание; поэтому знания накапливались при помощи индукции и разработки некоторых предварительных теоретических принципов с помощью как разума, так и чувства. Если доступа к истине нет, идеи распространяются посредством убеждения. Теории кажутся более убедительными, когда они приятны уму, т.е. просты и соединены с уже известными принципами. Психологический фактор эстетического чувства был центральным аспектом теории познания А. Смита [1, 107]. В трудах А. Смита доминирует убеждение, что знание является продуктом ума, сознания. Под разумом понималась способность, которая выступала на сцену лишь после того, как чувства сформировали мотивацию и убеждения (например, убеждение в существовании окружающей реальности), которые служили дополнительным свидетельством в пользу наблюдений. Как отмечал Д. Юм, “разум сам по себе никогда не может быть мотивом какого-либо акта воли… он никоим образом не может препятствовать аффектом в осуществлении их руководства волей” [3, 455]. Чувства могут сдерживать и ограничивать действия. Воображаемый беспристрастный наблюдатель считался инстанцией морального чувства, которое, в сочетании с самообладанием, сдерживает эгоизм. Такая интерпретация противоречит мнению других исследователей, трактующих образ беспристрастного наблюдателя как систему ограничений, которые разум накладывает на иррациональные чувства, что соответствует, между прочим, принципам поведенческой экономики (вернее, emotional economics), рассмотренной Ш. Доу [1, 99-106]. Однако первая интерпретация хорошо согласуется с эффектом обдуманного ограничения, хорошо известным в литературе по высшей нервной деятельности. Кроме того, разум может использоваться неправильно, о чём свидетельствует способность к самообману. В тот период предметом психологии были скорее чувства, чем разум, но чувства и разум взаимосвязаны – например, в процессе убеждения или в развитии морального чувства. В дальнейшем в экономической теории психология играла такую же роль. Согласно классическому взгляду, экономическая активность в рыночной системе обусловлена желанием финансовых накоплений. Так, например, деньги – “вуаль”, за которой скрываются реальные процессы, а не только привлекательное средство [6].
Методологические предпосылки нового подхода основана на “натурализованной” версии распространённого в экономической теории ментализма – необходимости сосредоточиться на внутренних и индивидуальных состояниях сознания, которые в настоящее время отождествляются с моментами работы мозга. Между тем, “новый материализм” в экономической социологии основывается на том, что поведение встроено в сетевые отношения людей и вещей. Исследователи апеллируют к совершенно другим теоретическим традициям, например, к акторно-сетевой теории [9, 241-242]. Таким образом, исследователи могут отказаться от понятия индивидуальной рациональности, если допустят, что рациональное поведение может быть спонтанно возникающим свойством этих сетей.
В этом контексте появляется необходимость введения нового понятия “исполняемости” (“performativity”) для анализа отношений между человеческим действием и реальностью. Общая идея состоит в том, что индивиды как бы “исполняют” экономику, когда взаимодействуют с другими индивидами и вещами. Само это понятие заимствовано из философии обыденного языка, возникший после крушения формалистского проекта конструирования идеальных языков философии и науки. Ещё в 1950-е гг. философы пришли к простой идее, что естественные языки включают больше, чем суждения, подлежащие оценке как истинные и неистинные – исключительно такими фразами и были заняты изготовители идеального языка. Можно констатировать, что большинство высказываний в человеческой речи не дескриптивны: скажем, мы отдаём приказы, соболезнуем, обещаем кому-то что-то и т.д. Эта догадка и послужила отправной точкой множества новых подходов к философии языка. Один изних – теория речевых актов, в которой важную роль играют высказывания “исполняемости”: они создают социальный факт (например, декларация прав человека, указ о приватизации или, наоборот, о национализации, и пр.). Язык играет центральную роль в появлении и поддержании экономической жизни в целом.
Для эпохи постмодернизма, таким образом, наиболее приемлемыми кажутся теории К. Херрман-Пиллата [9, 241-260] и Д. Ариэли [5, 3-304]. Первый считает экономическую реальность упорядоченным набором нейрофизиологически укоренённых поведенческих предрасположенностей, понятийных и внешних структур в окружающей среде. Второй же полагает, что человек вполне в состоянии преодолеть навязанную ему (кем или чем – это уже другой вопрос) систему типичных поведенческих реакций и научиться видеть экономические реалии в истинном свете. 
   
Библиография

1 Доу Ш. Психология финансовых рынков: Кейнс, Мински и поведенческие финансы // Вопросы экономики. – 2010. – № 1. 
2 Масалимов Р.Н., Масалимов И.Р. Понятие о бихевиоральной экономике // Человек и мир: Вторые Чудиновские чтения. – Уфа-Бирск, 2009.
3 Юм Д. Трактат о человеческой природе. – Минск, 1998.
4 Яржембовский Станислав. Постмодерн как гебефренический синдром // Звезда. – 2010. – № 8.
5 Ariely Dan. Predictably Irrational: The Hidden Forces That Shape Our Decisions. - N.Y., etc., 2008.
6 Baumol William J., Litan Robert E., Schramm Carl J. Good Capitalism, Bad Capitalism, and the Economics of Growth and Prosperity. – N.Y., 2007.
7 Benhabib J., Spiegel M. The Role of Human Capital in Economic Development: Evidence from Aggregate Cross-Country Data // Journal of Monetary Economics. – 1994. – Vol. 34. - No 2.
8 Bils M., Klenow P. Does Schooling Cause Growth? // American Economic Review. – 2000. – Vol. 90. – No 5.
9 Herrmann-Pillath C. A Neurolinguistic Approach to Performativity in Economics // Journal of Economic Methodology. – 2010. – Vol. 17. – No 3.
10 Lucas R.E. On the Mechanics of Economic Development // Journal of Monetary Economics. – 1988. – Vol. 22. – No 1.
11 Pritchett L. Where Has All the Education Gone? // World Bank Economic Review. – 2001. – Vol. 15. – No 3.
12 Romer P. Endogeneous Technological Change // Journal of Political Economy. – 1990. – Vol. 98. – No 5.