В широком значении община означает самые различные общности – муниципалитеты, другие территориальные общества, как, например, сельские общества, землячества, религиозные сообщества и пр. В некоторых странах община – низшая административно-территориальная единица (в Болгарии, Германии, Польше, Сербии, Швейцарии). В исторической науке же под общиной подразумевают первичную форму социальной организации, возникшую на основе естественно-исторических, природных, генетических, т.е. кровнородственных, связей. Община – понятие историческое, как все основные категории бытия. Её когда-то не было; она совершенно естественно возникла, развивалась, видоизменялась, трансформируется и “исчезает”, т.е. эволюционирует в нечто иное. В классическом понимании община была присуща практически всем традиционным, аграрным, доиндустриальным, некапиталистическим обществам. Если выразиться кратко и точно, община – это феномен общества с довольно низким уровнем развития производства и производительных сил. Теперь аксиомой стало утверждение, что общинный строй – это аграрный строй, преимущественно земледельческий, где основным средством производства является земля, а главной производительной силой – крестьянский труд. В художественно-публицистическом жанре об общине и крестьянском труде лучше историков и экономистов написал русский писатель-демократ Г.И. Успенский 1.
Исследования и наблюдения, таким образом, дают уверенность в том что народ, нация имеет общинную основу. Ещё Карл Маркс, говоря об особенностях России с наличием общины, предавался довольно призрачным прогнозам, что это прообраз социализма и что Россия, в отличие от Запада, где общины исчезали, через русскую общину может двигаться к коммунизму, минуя стадию капитализма. Как считают некоторые эксперты, Карл Маркс, находясь в плену “коммунистической” иллюзии, весьма точно подметил путь России, т.е путь модернизации, модификации российской общины2. 
Несмотря ни на что крестьянская община в России дожила до наших дней. Именно аграрный вопрос был ключевым вопросом первой революции в России. Русский учёный статистик Александр Чупров в начале ХХ в. дал картину агонии сельской общины в России3.
Крестьяне признавали многообразие форм землепользования (общинное, индивидуальное, артельное), но категорически требовали ликвидации помещичьего землевладения без выкупа. Общим было отрицание программы приватизации общинной земли с правом её купли-продажи. Крестьяне России переросли сословное устройство общества, они постепенно обретали гражданское чувство. Судя по многим признакам, оно им было присуще даже в гораздо большей степени, нежели привилегированным сословиям. Как известно, правящая элита в то время категорически отвергла требование введения бессословности. Было вполне правильно понято, что это изменение сознательно или бессознательно повело бы Россию к ликвидации монархии и установлению республиканского строя, ибо именно сословность являлась одной из важнейших опор царской монархии. Падение царизма в феврале-марте 1917 г. во многом и было предопределено тем, что крестьяне необратимо отвергли сословное разделение (но в равной мере и классовое, что и предопределило сдвиг от Февраля к Октябрю).
Попытка модернизации сельского хозяйства и мирной трансформации крестьянской общины, предпринятая П.А. Столыпиным, не увенчалась успехом. Помешали Первая мировая война и вторая революция в России; странные процессы в сельскохозяйственной сфере происходили в период Гражданской войны 1917-1920 гг. Общины не были разрушены до конца, не созданы условия для самостоятельных крестьянских хозяйств, фермерских хозяйств, отвечавших требованиям капиталистического способа производства. Более того, страна вступила в этап своего развития, принятый называть “военным коммунизмом”. Колоссальное обесценение денег, недовольство крестьян продразвёрсткой и комбедами вызвали массовое возмущение по всей стране. Всё это заставило руководство страны признать ошибочной политику “военного коммунизма”. Решение о замене продразвёрстки продналогом было принято в марте 1921 г. Одновременно создавался Госплан, под руководством наркома финансов Г.Я. Сокольникова началось введение национальной валюты – червонца. Страна приступила к реализации новой экономической политики.
За короткий период нэпа страна возродилась. К 1927 г. по показателям развития промышленности и сельского хозяйства, по реальным доходам на душу населения Россия вернулась на уровень 1913 г. Одновременное введение плановых начал и переход к продналогу отнюдь не случайно. Это был первый опыт в истории страны опыт сочетания усилий государства с развитием рыночных отношений. Но дело было не только в изменении аграрной политики режима. Качественно изменились хозяева крестьянских хозяйств. В 1927 г. в записке В.М. Молотову тогда ещё директор Института сельскохозяйственной экономии и политики А.В. Чаянов писал, что произошла довольно значительная смена (более чем наполовину) руководящего состава крестьянских хозяйств: старики ушли и к руководству пришли солдаты мировой и Гражданской войны. Это “люди с неизмеримо более широким кругозором, чем хозяева 1906-1915 гг. Это новый “персонал” крестьянских хозяйств на две головы выше старого, более подвижные и восприимчивые к агроулучшениям”. Именно совокупность этих причин обусловила подъём села в начальный период нэпа.
С отходом от рыночных принципов экономики началось строительство административно-командной модели хозяйствования.
Сталинская сплошная коллективизация сельского хозяйства в советских учебниках рассматривались как альтернатива и общинной системе, и капиталистической. Действительно, она как бы устраняла условия существования общины старого, традиционного, образца, т.е. объединения крестьян по совместному пользованию землёй. Это только на поверхностный взгляд. В реальности, общинная структура сохранялась в новом, но ещё более жёстком, виде – в форме колхозов. Во-первых, абсолютное большинство членов именно старой общины вступали в колхоз. Во-вторых, все сельскохозяйственные земли, имущество общего пользования передавались колхозам (в начале с сохранением права пользования за хозяйствами, не вошедшими в колхоз); несельскохозяйственные земли и имущество, предприятия и общественные здания переходили в распоряжение Советской власти на местах.
Ныне, после ликвидации советской системы и несмотря на противоречивое развитие рыночных отношений (из-за всё ещё продолжающегося господства старого советского чиновничества), колхозно-общинный строй обречён. Формы, традиции и навыки коллективного землепользования, труда, потребления и взаимопомощи, присущие общине, как видно из современной реальной практики, не востребованы и, видимо, не пригодятся, если увенчаются успехом объявленные руководством страны аграрная реформа и модернизация сельского хозяйства – АПК.
Весьма любопытно взгляды Владимира Лафета на возможность модернизации российской общины. В своём посте в Интернет-блоге он утверждает, что в постиндустриальную эпоху необходима новая “российская постиндустриальная община” в виде “так называемой акционерной общины или нации-корпорации”, где граждане являлись бы гражданами-акционерами. Он заявляет, что новой государственной формой для нации-корпорации служит “нация-корпорация-государство”. И главное в этой концепции, это то, что “государственное устройство базируется на коллективном подсознательном”. У России, у россиня “оно своё – общинное”. Понимание этого и устремлённость этого коллективного подсознательного и даёт нам акционерную общину или нацию-корпорацию, а далее нацию-корпорацию-государство .
В этой концепции есть весьма позитивные и довольно перспективные для нас, для нашей экономики, для сельского хозяйства идеи. Во-первых в акционерной общине не отрицается частная инициатива, частное предпринимательство, но оно имеет пределы внутри общества – это пределы социальной инфраструктуры. Инфраструктура в собственности акционерной общины. Во-вторых подразумевается конкуренция с другими государствами за лучшие учловия для ведения бизнеса, экономической, торговой и пр. операций. В третьих, основные национальные фонды (земля, её недра, леса, вода и т.д.) переданы государству–корпорацию-нацию в доверительное управление, за что государство осуществляет в фонд граждан-акционеров отчисления. Факт экономической оценки основных фондов позволяет их монетизировать и тем самым перейти от золотовалютных резервов к монетизированным основным фондам акционерной общины. Конечно, эту гипотезу надо дальше развить. Наши исследования бихевиоральной экономики, новой модели человека для современной экономики, психологии личности в труде и бизнесе и пр. будут способствовать уточнению, развитию концепции “нации – акционерной общины”, в особенности учитывать как индивидуальное подсознательное, так и коллективное, особенно в нашей России с её вечной общинностью.  

Примечания:

1 Успенский Г. Власть земли. – М., 1984.
2 http://gidepark.ru/user/1339490619/article/393394. 
3 Чупров А. Уничтожение сельской общины // Вопросы экономики. – 2010. – № 10. – С. 135-146.
 Абалкин Л. Аграрная трагедия России // Вопросы экономики. – 2009. – № 9. – С. 6. 
 Чаянов А.В. Неопубликованные и малоизвестные работы. – М., 2003. – С. 213.
 http://gidepark.ru/user/1339490619/article/393394

В эпоху постмодернизма человек по-настоящему становится центром воспроизводственного процесса. Это выразилось в лавинообразном росте популярности темы “Человек и его трудовая деятельность”. В частности, в конце ХХ в. возникли теории эндогенного экономического роста, в которых человеческому капиталу отводится ключевая роль [12; 10; 7]. В начале XXI в. появились психологические теории труда и капитала, в частности, широко распространяется понятие “бихевиоральная экономика” [2]. Главное – человек и его труд выступают источником новых идей и инноваций, а также фактором, облегчающим их восприятие и распространение. Конечно, в нематериальных сферах общества скептический и критический подходы к феномену постмодернизма, в частности, выраженные в эпиграфе к одной замечательной публикации, имеют место реально быть. Её автор С. Яржембовский в качестве эпиграфа приводит слова известного писателя-постмодерниста В. Пелевина: “Постмодерн – это когда делаешь куклу куклы и сам при этом кукла” [4, 206].
Однако в противовес “бихевиорализму” и “ментализму” социологи экономики всё ещё предпочитают работать с понятием материальности экономики. Речь идёт о том, что экономическое поведение всегда опосредовано материальными вещами, артефактами, например, тикер (ticker) на фондовом рынке, другие “рыночные приспособления”. Такое понимание материальности включает и людей, как существ из плоти и крови. В центре внимания сразу оказываются физические условия пребывания людей в точке продаж и физические предпосылки их взаимодействия. Такой подход следует отличать от “бихевиоральной” экономики, поскольку такие исследования, как и нейроэкономика, сосредоточены на внутреннем состоянии сознания или, проще говоря, состоянии мозга. А также при ближайшем рассмотрении оказывается, что большинство эконометрических моделей не дают значимой корреляции роста и человеческого капитала ни во временном, ни в межстрановом разрезе. Так, резкий рост образовательного потенциала населения развивающихся стран с 1960 по 1985 г. практически никак не сказался на темпах экономического роста [11]. Ряд весьма компетентных авторов считают, что роль человеческого фактора в обеспечении динамичного развития сильно преувеличены. По их мнению, в моделях не учитывется обратная связь: страны, показывающие высокий и стабильный рост экономики, склонны увеличивать затраты на образование и быстрее накапливать человеческий капитал [8]. Помимо того, значительный запас образования – образовательный фонд, накопленный населением, может слабо влиять на показатели экономического развития, если он не задействован в полной мере в производственных процессах, например, при высоком уровне безработицы или неэффективном использовании квалифицированной рабочей силы. В то же время относительно успешные экономики могут восполнить недостаток тех или иных категорий работников путём поощрения внешней трудовой миграции. Очевидно, первая модель практически отражает ситуацию в России, а вторая – в США.
Современная экономическая наука и психология имеют один корень – эпоху шотландского Просвещения. Так, Адам Смит дал объяснение мотивации исследователя и распространения идей, которые можно смело назвать психологическим. Согласно Смиту, учёные руководствуются желанием “успокоить свой ум”, когда натыкаются на беспокоящие их случаи, которые не объясняет существующая теория; кроме того, они склонны получать удовольствие от разгадки таких головоломок. Это желание подсознательно. Как отмечали тогда, именно в этот период возникает бессознательное мышление. Реальный мир был слишком сложным, чтобы создавать достоверное знание; поэтому знания накапливались при помощи индукции и разработки некоторых предварительных теоретических принципов с помощью как разума, так и чувства. Если доступа к истине нет, идеи распространяются посредством убеждения. Теории кажутся более убедительными, когда они приятны уму, т.е. просты и соединены с уже известными принципами. Психологический фактор эстетического чувства был центральным аспектом теории познания А. Смита [1, 107]. В трудах А. Смита доминирует убеждение, что знание является продуктом ума, сознания. Под разумом понималась способность, которая выступала на сцену лишь после того, как чувства сформировали мотивацию и убеждения (например, убеждение в существовании окружающей реальности), которые служили дополнительным свидетельством в пользу наблюдений. Как отмечал Д. Юм, “разум сам по себе никогда не может быть мотивом какого-либо акта воли… он никоим образом не может препятствовать аффектом в осуществлении их руководства волей” [3, 455]. Чувства могут сдерживать и ограничивать действия. Воображаемый беспристрастный наблюдатель считался инстанцией морального чувства, которое, в сочетании с самообладанием, сдерживает эгоизм. Такая интерпретация противоречит мнению других исследователей, трактующих образ беспристрастного наблюдателя как систему ограничений, которые разум накладывает на иррациональные чувства, что соответствует, между прочим, принципам поведенческой экономики (вернее, emotional economics), рассмотренной Ш. Доу [1, 99-106]. Однако первая интерпретация хорошо согласуется с эффектом обдуманного ограничения, хорошо известным в литературе по высшей нервной деятельности. Кроме того, разум может использоваться неправильно, о чём свидетельствует способность к самообману. В тот период предметом психологии были скорее чувства, чем разум, но чувства и разум взаимосвязаны – например, в процессе убеждения или в развитии морального чувства. В дальнейшем в экономической теории психология играла такую же роль. Согласно классическому взгляду, экономическая активность в рыночной системе обусловлена желанием финансовых накоплений. Так, например, деньги – “вуаль”, за которой скрываются реальные процессы, а не только привлекательное средство [6].
Методологические предпосылки нового подхода основана на “натурализованной” версии распространённого в экономической теории ментализма – необходимости сосредоточиться на внутренних и индивидуальных состояниях сознания, которые в настоящее время отождествляются с моментами работы мозга. Между тем, “новый материализм” в экономической социологии основывается на том, что поведение встроено в сетевые отношения людей и вещей. Исследователи апеллируют к совершенно другим теоретическим традициям, например, к акторно-сетевой теории [9, 241-242]. Таким образом, исследователи могут отказаться от понятия индивидуальной рациональности, если допустят, что рациональное поведение может быть спонтанно возникающим свойством этих сетей.
В этом контексте появляется необходимость введения нового понятия “исполняемости” (“performativity”) для анализа отношений между человеческим действием и реальностью. Общая идея состоит в том, что индивиды как бы “исполняют” экономику, когда взаимодействуют с другими индивидами и вещами. Само это понятие заимствовано из философии обыденного языка, возникший после крушения формалистского проекта конструирования идеальных языков философии и науки. Ещё в 1950-е гг. философы пришли к простой идее, что естественные языки включают больше, чем суждения, подлежащие оценке как истинные и неистинные – исключительно такими фразами и были заняты изготовители идеального языка. Можно констатировать, что большинство высказываний в человеческой речи не дескриптивны: скажем, мы отдаём приказы, соболезнуем, обещаем кому-то что-то и т.д. Эта догадка и послужила отправной точкой множества новых подходов к философии языка. Один изних – теория речевых актов, в которой важную роль играют высказывания “исполняемости”: они создают социальный факт (например, декларация прав человека, указ о приватизации или, наоборот, о национализации, и пр.). Язык играет центральную роль в появлении и поддержании экономической жизни в целом.
Для эпохи постмодернизма, таким образом, наиболее приемлемыми кажутся теории К. Херрман-Пиллата [9, 241-260] и Д. Ариэли [5, 3-304]. Первый считает экономическую реальность упорядоченным набором нейрофизиологически укоренённых поведенческих предрасположенностей, понятийных и внешних структур в окружающей среде. Второй же полагает, что человек вполне в состоянии преодолеть навязанную ему (кем или чем – это уже другой вопрос) систему типичных поведенческих реакций и научиться видеть экономические реалии в истинном свете. 
   
Библиография

1 Доу Ш. Психология финансовых рынков: Кейнс, Мински и поведенческие финансы // Вопросы экономики. – 2010. – № 1. 
2 Масалимов Р.Н., Масалимов И.Р. Понятие о бихевиоральной экономике // Человек и мир: Вторые Чудиновские чтения. – Уфа-Бирск, 2009.
3 Юм Д. Трактат о человеческой природе. – Минск, 1998.
4 Яржембовский Станислав. Постмодерн как гебефренический синдром // Звезда. – 2010. – № 8.
5 Ariely Dan. Predictably Irrational: The Hidden Forces That Shape Our Decisions. - N.Y., etc., 2008.
6 Baumol William J., Litan Robert E., Schramm Carl J. Good Capitalism, Bad Capitalism, and the Economics of Growth and Prosperity. – N.Y., 2007.
7 Benhabib J., Spiegel M. The Role of Human Capital in Economic Development: Evidence from Aggregate Cross-Country Data // Journal of Monetary Economics. – 1994. – Vol. 34. - No 2.
8 Bils M., Klenow P. Does Schooling Cause Growth? // American Economic Review. – 2000. – Vol. 90. – No 5.
9 Herrmann-Pillath C. A Neurolinguistic Approach to Performativity in Economics // Journal of Economic Methodology. – 2010. – Vol. 17. – No 3.
10 Lucas R.E. On the Mechanics of Economic Development // Journal of Monetary Economics. – 1988. – Vol. 22. – No 1.
11 Pritchett L. Where Has All the Education Gone? // World Bank Economic Review. – 2001. – Vol. 15. – No 3.
12 Romer P. Endogeneous Technological Change // Journal of Political Economy. – 1990. – Vol. 98. – No 5.