"НЕМОЕ КРАСНОРЕЧИЕ ВЕЩЕЙ..." (мемории писателей XVIII-XX веков)


Выставка посвящена 75-летию со дня основания Государственного Литературного музея.


Мир вещей – это человеческий мир, созданный, сформированный и обжитой человеком. Предмет быта, согретый теплотой повседневного общения с людьми, позволяет прикоснуться к их жизни более осязательно и интимно. Вещи из прошлого, как материализованные воспоминания, восстанавливают связь времен, создают иллюзию встречи лицом к лицу с их прежними владельцами. Собрание мемориальных вещей, хранящихся в музее, - одно из богатейших в России. Оно включает в себя как предметы, связанные с работой писателя, так и вещи, окружавшие его в повседневной жизни.


К понятию «мемория» авторы экспозиции относят не только «предметный мир» писателя, но и все, что несет на себе печать памяти – знаки времени и судьбы. Это книги с владельческими и дарственными надписями, творческие рукописи, визитные карточки, письма, дневники, документы, личные или семейные альбомы, рисунки и фотографии, созданные писателями, портреты и фотографии с инскриптами, миниатюры - словом все, что согрето теплом рук их владельца. Войдут в экспозицию и вещи, принадлежавшие членам семьи писателя или его близким друзьям, если они способствуют воссозданию атмосферы его творческого бытия и домашнего быта. Через всю экспозицию рефреном пройдут портреты писателей, по возможности, те, где они изображены в интерьерах своих комнат, в процессе работы, в бытовых сценах: потрет Г. Р. Державина работы С. Тончи, А. Н. Радищева неизвестного художника, Н. М. Карамзина Молинари, В.А. Жуковского П. Ф. Соколова, К. Н. Батюшкова О. Кипренского, М. Ю. Лермонтова А. Челышева и др.


До настоящего времени это уникальное собрание писательских мемории никогда не экспонировалось столь полно. Коллекция мемориальных вещей, хранящихся в музее, по своему составу и характеру чрезвычайно разнообразна. Среди наиболее ярких экспонатов выставки - портфель, принадлежавший Г. Р. Державину и книга его Сочинений 1798 года издания с авторской правкой; шкатулка К. Н. Батюшкова и его рисунки; лист из лицейского альбома А. С. Пушкина и книги с владельческими надписями Н. Н. Пушкиной; интереснейший комплекс вещей из семьи П. А. Вяземского; перстень Д. В. Веневитинова, подаренный ему кн. З. А. Волконской; книги, принадлежавшие М. Ю. Лермонтову и его живописные работы; две печатки, чарочка и ермолка Н. В. Гоголя; зажим для бумаг в виде Колокола, печатка с бюстом Ф. Шиллера А. И. Герцена; письменный дорожный прибор Н. П. Огарева; трость И. С. Тургенева; стол А. Н. Островского; часы, подаренные М. В. Салтыкову-Щедрину Н. А. Некрасовым; семейные фотографии, сделанные С. А. Толстой и коробка для их хранения с надписью «Ясная поляна»; большие мемориальные комплексы Ф. М. Достоевского и А. П. Чехова; ручка, трубка и шляпа И. А. Бунина; портреты предков А. А. Блока; фрак В. Я. Брюсова; рисунки Л. Н. Андреева, А. Белого, А. М. Ремизова, М. А. Волошина; кольца, бусы и браслеты М. И. Цветаевой; пишущая машинка, на которой перепечатывались главы романа Б. Л. Пастернака «Доктор Живаго»; письменные принадлежности С. А. Есенина, М. Горького. В. В. Маяковского; А. Н. Толстого и множество других уникальных вещей.
_________________________________


про перстень Дмитрия Владимировича Веневитинова (и про него самого, конечно) можно прочитать по тэгу Дмитрий Веневитинов.

Русские дворяне, потерявшие, а затем вновь обретшие имена и фамилии.
Выставка представляет 170 портретов (живопись, рисунок, миниатюра, скульптура) представителей дворянского и купеческого сословия России XVIII-XIX века, в разное время и при разных обстоятельствах, поступивших в коллекцию музея с пометкой «портрет неизвестного лица», либо с мифологизированной или ошибочной аннотацией. Многие из героев этих живописных произведений навсегда могли остаться «неузнанными», если бы они не стали предметом заинтересованного и досконального изучения музейных специалистов и историков.
Особенность уникальной экспозиции, открываемой на Пречистенке, в том, что большинству из выставленных здесь портретов возвращены имена. Возвращение портрету настоящего имени – сродни научному открытию и является знаменательным событием не только для музейного собрания, но и для культуры страны в целом. Выставка на Пречистенке, представляющая более 110 таких открытий, демонстрирует, таким образом, впечатляющие результаты собирательской, научной и атрибуционной деятельности музея.
Настоящей сенсацией нынешней выставки обещает стать представление великолепного живописного портрета одной из самых интересных женщин пушкинской эпохи Марии Николаевны Раевской (Волконской). Портрет станет доступным широкому кругу публики впервые почти за 200-летнюю историю бытования в узком кругу владельцев и коллекционеров.

Ñðåäè ìíîãî÷èñëåííûõ âûñòàâîê èçîáðàçèòåëüíîãî ГЁГ±ГЄГіГ±Г±ГІГўГ  îñåíè 2010-ГЈГ® ðàáîòû Ëåâèòàíà - ГЄГ ГЄ îêíî Гў Ðîññèþ. ГЊГ» óæå ГЁ çàáûëè, Г·ГІГ® æèâîïèñü ìîæåò áûòü òàêîé — ñïîêîéíîé, íåæíîé, ëèðè÷íîé. Âîò, êàçàëîñü ГЎГ», ГЄГ ГЄ ïðîñòî: ðóññêèå äàëè, íåïîãîäü, ïå÷àëü, ïðîñòîðû, îäèíî÷åñòâî. Ìàëî ëè ïåéçàæèñòîâ ГЁ êðàñèâûõ ïåéçàæåé Гў Ðîññèè?

ГЌГ® âîò Ëåâèòàí ïåðâûé Г­Г ГЇГЁГ±Г Г« ГІГ ГЄ, Г·ГІГ® ГўГ±ГҐ óâèäåëè: ðóññêèé ïåéçàæ, òàêîé ïðèâû÷íûé ГЁ íåáðîñêèé, Г­ГЁГ·ГҐГ¬ Г­ГҐ õóæå áóêîëè÷åñêèõ êðàñîò Èòàëèè, Ôðàíöèè, Àâñòðèè. Г€ ñëåäîì çà Г­ГЁГ¬ ГЇГ® ðóññêèì ïåéçàæàì ïîøëè ìíîãèå îòå÷åñòâåííûå õóäîæíèêè — îñîçíàííî ГЁ íåîñîçíàííî êîïèðóÿ òåõíèêó, òåìû, îáðàçû. ГЌГ® ГІГ ГЄ, ГЄГ ГЄ Гі Г­ГҐГЈГ® Г­ГҐ ïîëó÷àëîñü Г­ГЁ Гі êîãî. ГЌГЁ äî, Г­ГЁ ïîñëå.

ГЌГҐ çðÿ Ëåâèòàí ãëàâíîé ëþáîâüþ ГўГ±ГҐГ© ñâîåé æèçíè Г±Г·ГЁГІГ Г« ðóññêóþ ïðèðîäó ГЁ áûë âåðåí ГҐГ© ГўГ±Гѕ æèçíü. ГЏГіГІГҐГёГҐГ±ГІГўГЁГҐ ГЇГ® Åâðîïå, ГЁГ§ êîòîðîãî îí ïðèâåç ìíîãî çàðèñîâîê, ðèñóíêîâ, êàðòèí, íàáðîñêîâ àáñîëþòíî Г­ГҐ èçìåíèëî ГҐГЈГ® óáåæäåíèÿ — êðàñèâåå ðîäíûõ ïåéçàæåé Г­ГЁГ·ГҐГЈГ® Гў ìèðå Г­ГҐГІ. Г€ ýòîò òèõèé ïàòðèîòèçì ðàçëèò ГЇГ® ГўГ±ГҐГ¬ ïîëîòíàì Ëåâèòàíà.

Âñåãî íà âûñòàâêå ïðåäñòàâëåíî 300 êàðòèí èç îñíîâíûõ ýêñïîçèöèé 17 ìóçååâ Ðîññèè è äðóãèõ ñòðàí.
Íàâåðíîå, ïîëîòíà Ëåâèòàíà äëÿ èíîñòðàíöåâ äîëæíû áûòü êâèíòýññåíöèåé îáëèêà ГђГіГ±ГЁ. Г’Г ГЄГіГѕ Ðîññèþ Гў Ìîñêâå èëè Ñàíêò-Ïåòåðáóðãå Г­ГҐ óâèäèøü. Çäåñü íàäî ñàäèòüñÿ Г­Г  ïîåçä, Гў ïëàöêàðòíûé âàãîí, ГЁ åõàòü, åõàòü, ïîêà ГўГЁГ¤ çà îêíîì Г­Г ГўГҐГЄГЁ Г­ГҐ îòïå÷àòàåòñÿ Гў ïîäñîçíàíèè. Èëè íàäî íàäåâàòü ðåçèíîâûå ñàïîãè äî êîëåí ГЁ âûõîäèòü Г­Г  ðàññâåòå Гў ëåñ, íà÷èíàþùèéñÿ ñðàçó çà ïîñåëêîì. Áðîäèòü ìåæäó áåðåçîê ГЁ åëîê — Г­ГҐ Гў ïîèñêàõ ãðèáîâ, Г  Гў ïîèñêàõ Г·ГҐГЈГ®-ГІГ®, ÷åìó ГЁ íàçâàíèÿ Г­ГҐГІ. Êðàñîòû? Èëè Г±ГҐГЎГї? Ëåâèòàí âîò ГЅГІГ® ñàìîå íåèçúÿñíèìîå ñâîå Г­Г ГёГҐГ«.

Высокое искусство рисунка (XVIII – XX вв.)»

Глав­ная за­дача экс­по­зиции – прив­лечь вни­мание об­щест­ва к сис­те­ме и ме­тоди­ке ху­дожест­вен­но­го об­ра­зова­ния прош­ло­го.

Дей­стви­тель­ный член Ака­демии ху­дожеств, ди­рек­тор шко­лы об­щест­ва по­ощ­ре­ния ху­дож­ни­ков Е. А. Са­бане­ев в ХIХ ве­ке пи­сал:
«ме­тод и по­том сис­те­ма – две ве­щи, без ко­торых не­мыс­ли­мо дель­ное и пло­дот­ворное обу­чение ри­сова­нию». Ме­тод и сис­те­ма да­вали
фе­номе­наль­ные ре­зуль­та­ты. Это и ил­люст­ри­ру­ет предс­тав­ленная экс­по­зиция. Удив­ля­ет, как юные ху­дож­ни­ки, поч­ти де­ти (в XIX ве­ке в
Стро­гановс­кое учи­лище при­нима­ли с 12 -15 лет, а в Ака­демию ху­дожеств в раз­ное вре­мя – с 6 – 16 лет) вы­пол­ня­ли слож­ней­шие
мно­гофи­гур­ные эс­ки­зы и ри­сун­ки!

Вос­хи­ща­ют мас­терс­тво и про­фес­си­она­лизм, с ко­торым вы­пол­не­ны учеб­ные ра­боты как ху­дож­ни­ков, чье твор­чест­во ста­ло
ос­но­вопо­лага­ющим для раз­ви­тия русс­ко­го изоб­ра­зитель­но­го ис­кусс­тва (А. Ло­сен­ко, А. Ива­нов, И. Ре­пин и др.), так и мас­те­ров
ма­ло­из­вест­ных или не­зас­лу­жен­но за­бытых (К. Мор­да­севич, А. Ни­кола­ев, Ю. Ва­сильев). Предс­тав­ленные уче­ничес­кие ра­боты
яв­ля­ют­ся яр­ким сви­детель­ством мо­щи русс­кой худо­жест­вен­ной шко­лы. Шко­лы, где вла­дение ху­дожест­вен­ным ри­сун­ком сто­ит до сих пор на прак­ти­чес­ки не­дося­га­емой вы­соте. Сво­бод­но вла­де­ющие язы­ком гра­фики, вы­пуск­ни­ки ху­дожест­вен­ных учеб­ных за­веде­ний Рос­сии ста­нови­лись прек­расны­ми ху­дож­ни­ками, спо­соб­ны­ми вы­пол­нять твор­ческие ра­боты са­мого вы­соко­го уров­ня. К со­жале­нию, этот мощ­ный пласт оте­чест­вен­но­го ху­дожест­вен­но­го об­ра­зова­ния, ос­но­ван­ный на фун­да­мен­таль­ной шко­ле ака­деми­чес­ко­го ри­сун­ка, не по­луча­ет долж­но­го вни­мания в сис­те­ме сов­ре­мен­но­го обу­чения.

Экс­по­зиция да­ёт нам воз­можность убе­дить­ся, что ака­деми­чес­кое ис­кусс­тво тре­бу­ет от сво­их пос­ле­дова­телей осо­бой стро­гос­ти и
взыс­ка­тель­нос­ти. В нем не­воз­можно спря­тать­ся за шир­му за­шиф­ро­ван­ных абс­тракт­ных сим­во­лов или прик­рыть­ся лож­ной
глу­боко­мыс­ленностью ис­ка­жен­ных форм и де­талей.

В Шко­ле ак­ва­рели выс­тавка отк­ры­ва­ет­ся не слу­чай­но: вот уже на про­тяже­нии 11-ти лет имен­но здесь прак­ти­ку­ет­ся ака­деми­чес­кая
сис­те­ма обу­чения, нес­мотря на то, что боль­шинс­тво Ака­демий ми­ра под на­тис­ком аван­гардиз­ма ут­ра­тили по­нятие «шко­ла»,
оп­ре­деля­ющее уро­вень вы­соко­го про­фес­си­она­лиз­ма ху­дож­ни­ка. «Без прин­ци­пов вы­соко­го мас­терс­тва, ре­ализ­ма и ду­хов­ности не
мо­жет быть нас­то­яще­го ве­лико­го ис­кусс­тва» – ут­верж­да­ет На­род­ный ху­дож­ник Рос­сии Сер­гей Анд­ри­яка. Имен­но эти прин­ци­пы и бу­дут продолжены в Ака­демии ак­ва­рели и изящ­ных ис­кусств. «Серьёз­ное но­вое всег­да со­дер­жит в се­бе как один из сво­их эле­мен­тов
воз­рожде­ние за­быто­го прош­ло­го в об­новлён­ной цен­ной фор­ме» (Н. О. Лосс­кий).

Шко­ла ак­ва­рели вы­ража­ет бла­годар­ность за по­мощь в ор­га­низа­ции про­ек­та Санкт-Пе­тер­бург­ской Ака­демии ху­дожеств,
Ака­деми­чес­ко­му ху­дожест­вен­но­му ли­цею при инс­ти­туте име­ни В. И. Су­рико­ва, му­зею де­кора­тив­но-прик­ладно­го и про­мыш­ленно­го
ис­кусс­тва при Мос­ковс­кой го­сударс­твен­ной ху­дожест­вен­но-про­мыш­ленной ака­демии им. С. Г. Стро­гано­ва, Ря­занс­ко­му
го­сударс­твен­но­му об­ласт­но­му ху­дожест­вен­но­му му­зею им. И. П. По­жалос­ти­на, Му­зею изоб­ра­зитель­ных ис­кусств рес­публи­ки
Та­тарс­тан.

9 сен­тября – 14 но­яб­ря
Го­роховс­кий пер., д. 17
(495) 632-18-17 доб. 114, 115, 116
фоторепортаж

__________________________________

не удержусь, извините, съязвлю - плохой Лужков. Поддерживал и любил классическое искусство. Просто гад. Библиотеки ремонтировал, открывал, выставочные залы. Театрам помогал. Никак в общее русло оболванивания не хотел входить.
что касается архитектуры - сами виноваты, обслуживающим персоналом себя постоянно называете? деньги важнее? сЕмью кормить, хорошо жить хочицца... а.. только не говорите, что дуло у виска было - не позорьтесь.. сами знаете, что правда.... Дом Музыки - кто мешал сказать на этапе проекта, что орган, например, не въедет, что двери узкие, что подъезды неудачные... что башенку не надо бы такую высокую делать.. некрасивая (прям своими словами и сказали - х торчащий) да и видна отовсюду...  или с тем же Сити.. походили бы, поездили бы по городу, перспективу бы посмотрели с разных сторон, откуда и как будет выглядеть, что закрывать, где торчать.. если мозгов не хватает в голове это предвидеть изначально... знаю, что говорю - сколько проектов на картинке видели все - плохо с предметом, плохо.... сказали бы человеку, объяснили - он нормальный, понял бы... правильно подать надо - тоже знаю, что говорю... увлечь.. и красотой и экономическими выкладками.. туристическими, например.. в конце концов, сговорились бы тихо, терпеливо и молчаливо противостоять.. а не продавливать своё и своих.. о Москве думать, о стране, а не о себе, конъюктуре и попиле..  сейчас - кто мешает собраться и запретить убийство БЗК, или невыгодно-с? про реставрационную школу погромленную поговорить, шаги предпринять? а? давно надо было... исключить Кузьмина, например, и остальных подобных из Союза? ой, или всех придётся исключать?
только что-то архитектурное сообщество консолидированно ни разу не выступало ни против чего. Вывод... да простой вывод, что было - то и будет, какие есть.

спасибо alexvadim
_____________________________

Выставка в Третьяковской галерее организована в преддверии знаменательной даты – столетия первой выставки «Бубновый валет» (декабрь 1910) и создания одноименного общества (1911), председателем которого стал П. Кончаловский. В восприятии современников его творчество было воплощением принципов живописной школы, созданной мастерами «Бубнового валета»: помимо П. Кончаловского, в общество вошли И. Машков, А. Лентулов, А. Куприн, В. Рождественский, Р. Фальк.

П. П. Кончаловский по праву возглавил эту группу молодых московских живописцев. К 1910 году он был зрелым художником, сознательно выбравшим новаторский путь в искусстве. Его произведения 1910-х годов явились ярким образцом раннего русского авангарда, в котором живописные методы французских новаторов органически сплавлялись с национальными темами, образами, художественным языком.

Именно этот, лучший, наиболее яркий период творчества мастера широко и подробно представлен на выставке. Экспозиция демонстрирует эволюцию творчества П.Кончаловского от знаменитой «испанской серии» (1910), в которой художник впервые нашел простой и выразительный язык для воплощения яркой, жгучей, почти пугающей красоты этой страны, через «сезаннистские» пейзажи южной Франции и Италии 1912–1913 годов, к портретам и натюрмортам, в которых отразилось знакомство П. Кончаловского с кубизмом, а затем к новой волне «сезаннизма» в 1917–1920-х годах.

Позднее творчество художника (1920–1950-е) представлено отдельными шедеврами, вошедшими в золотой фонд живописи ХХ века («Портрет В.Э.Мейерхольда», 1938, ГТГ; «Полотер», 1946, ГТГ). Они позволяют увидеть, что мастер до конца жизни не потерял присущей ему живописной свободы, темперамента, артистизма.

Такой ракурс выставочного показа выбран не случайно. Творческое наследие П. Кончаловского очень велико и разнообразно. На протяжении целого столетия он оставался одним из самых известных и признанных живописцев, «классиком советского искусства». С 1922 по 1956 год состоялось 16 персональных выставок мастера. Однако французская составляющая его живописи уже к началу 1920-х годов сходит на нет, а авангардное бунтарство уступает место более традиционному художественному мышлению. Как происходила эта эволюция, какими перспективами и потерями сопровождалась, зритель увидит, посетив эту выставку.

Особенностью настоящей экспозиции станет показ в одном выставочном пространстве трех шедевров П. Кончаловского – «семейных портретов» 1911, 1912 и 1917 годов. Эти полотна принадлежат разным собраниям: Русскому музею, Третьяковской галерее и Фонду Петра Кончаловского. Художник обращался к изображению своей семьи (часто включая автопортрет) на протяжении всей жизни. Менялся возраст моделей, менялся и стилистический строй произведений. Но постоянным оставался образ прочной опоры, нерушимой связи людей, объединенных и родственной, и духовной общностью.

Выставка приурочена к Году России–Франции 2010. В экспозиции представлено около 70 живописных работ из собраний Государственной Третьяковской галереи, Государственного Русского музея, Фонда Петра Кончаловского, фонда «Екатерина» и частных коллекций. 20 графических работ из собрания Галереи демонстрируют блестящее мастерство Кончаловского-рисовальщика. В экспозицию также вошли документальные материалы из Отдела рукописей Третьяковской галереи.

Расширяет экспозицию информационный бар, с помощью которого посетители смогут познакомиться с наследием П.Кончаловского в самом полном объеме.

К выставке подготовлена образовательная программа, включающая тематические и авторские экскурсии.

Открыта с 16 сентября по 14 ноября 2010

Инженерный корпус, Лаврушинский переулок, 12
8 (499) 230-7788, 238-1378, (495) 951-1362

Прочитать обязательно перед походом на выставку

Традиции отмечать День города в Москве как таковой долгое время не существовало. Правда, из истории известно, что 1 января 1847 года Москва отпраздновала свой первый юбилей - 700-летие. Митрополит Московский Филарет в Чудовом монастыре в Кремле огласил молитву во славу Москвы, по окончании службы звонили колокола Ивана Великого. Проходили молебны и в других московских церквах. Вечером весь центр Москвы был иллюминирован. Огни украшали Кремль со стороны Красной площади, памятник Минину и Пожарскому, дом генерал-губернатора на Тверской, Московский университет, Новодевичий монастырь. Иллюминацией в те времена служили  сальные плошки, которые быстро гасли на зимнем ветру, и поэтому не все надписи, выполненные из огней, можно было прочесть.




Свой следующий юбилей  Москва  отпраздновала только через сто лет. Торжества по поводу 800-летия столицы  состоялись 7 сентября 1947 года. Город украшали флаги и портреты вождей. Вечером центр города был расцвечен огнями иллюминации. Эпилогом праздника был салют.
В ознаменование 800-летия Москвы Указом Президиума Верховного Совета СССР от 20 сентября 1947 года была учреждена медаль «В память 800-летия Москвы», которой были  награждены около 1,7 миллиона человек. С 800-летним юбилеем Москвы связано начало строительства семи высотных зданий, которые стали символом архитектурного облика Москвы. Правда, по некоторым данным, было запланировано строительство восьми зданий, символизирующих восемь веков Москвы, однако финансовые трудности помешали этому замыслу. Тогда же в честь юбилея канал Москва-Волга был переименовал в канал имени Москвы; перед зданием Моссовета в центре Москвы состоялась закладка памятника основателю Москвы Юрию Долгорукому.  К празднованию 800-летия Москвы было приурочено и основание музея имени Андрея Рублева. РИА-новости


Вечером 6 сентября вся Москва осветилась миллионами, действительно миллионами электрических огней. И москвичи поражались: откуда так много дефицита — ведь лампочек не достать? На чистом фоне темного неба бесконечной цепью светящихся лампочек обрисовались контуры стен Кремля и всех кремлевских башен. Тогда еще ценили электрическое освещение: почти всю войну действовало строгое затемнение.

***

       Накануне 800-летнего юбилея москвичи вспомнили этот парад света, и сердца людей ликовали. Вечером 6 сентября 1947 года особенно празднично было в центре города. К Большому театру подкатывали самые крупные в городе легковые автомобили — приехало все Политбюро. Состоялся торжественный вечер, посвященный юбилею города. Почему-то Сталина на нем не было — возможно, потому что собрание должно было по обыкновению прочитать ему заранее сочиненное приветственное письмо, которое, впрочем, никогда не посылалось ни почтой, ни телеграфом. Восторженный доклад сделал первый секретарь ЦК КПСС, первый секретарь МК и МГК КПСС, председатель исполкома Моссовета Георгий Михайлович Попов, который первым известил Астафьева о решении Сталина праздновать 800-летие именно 7 сентября и самолично дал ответственное задание начальнику Мосжилуправления. целиком

	— 21.07.10 10:28 —
	Когда-то художника Павла Шмарова называли

«русским Ренуаром», однако жизнь во французской эмиграции не принесла ему громкой славы. Через шестьдесят лет после смерти автора его работы парижского периода впервые демонстрируются на родине. Персональная выставка Шмарова открылась в Галерее искусств Зураба Церетели.

http://www.gazeta.ru/culture/2010/07/21/a_3399771.shtml

Людмилу Васильевну Целиковскую...


Она умерла в Кунцевской больнице на моих руках в 6 часов вечера 3 июля 1992 года. Конечно, было не до музыки, и я не смог выполнить мамину волю. Каюсь. Завели Рахманинова уже дома после похорон.
<..>
Удивительный случай произошел во время открытия памятника на Новодевичьем кладбище. Собрались друзья, артисты Вахтанговского театра, вспоминали маму добрым словом. И вдруг кто-то, кажется Михаил Ульянов, подняв голову вверх, воскликнул:
- Смотрите! Как здорово!
На небе расцвела радуга, уходящая своими концами вверх. Словно улыбка появилась на голубом лице небосклона. Все тотчас принялись обсуждать чудесное видение и говорить:
- Значит, Люся нас видит!
- Она нас приветствует!
- Ей нравится, что мы собрались вместе и говорим о ней!
Эта сверкающая на голубом небе радуга - улыбка Л. Целиковской. Она до сих пор стоит у нас перед глазами.



АСТРАХАНСКОЕ КРЕЩЕНИЕ

Город Астрахань известен с ХIII века. Двести лет спустя он стал столицей Астраханского ханства, а еще через сто лет вошел в состав Русского государства. Здесь, в дельте Волги, благодатном равнинном крае, сходилось множество сухопутных, речных и морских дорог. Неуемных завоевателей, как магнит, притягивал к себе этот богатый рыбой и азиатскими товарами город, и, когда чувствовали свою силу, они грабили и разоряли его. Поэтому неудивительно, что после революции 1917 года Астрахань долгое время не оставляли в покое ни белые, ни красные.
Нерадостное выдалось время. Край заполонили дезертиры. Голодный народ роптал из-за продразверстки и время от времени убивал попадавшихся под руку военных. Военные, к какой бы стороне они ни принадлежали, мстили астраханским мужикам и бабам нещадно.
Народ грабили все, кто был с оружием в руках, и мирные люди насупились, улыбки теперь редко освещали их лица, большинство мучились одной-единственной думой — как запастись на зиму хлебом и рыбой.
Особенно трудным оказался 1919 год. В Сибири — война с Колчаком, с севера — войска Деникина, с юга — Туркестанский фронт и военные действия на Каспии. В самой Астрахани красноармейцы устраивали новые порядки. Хотя вряд ли подобное можно назвать порядком, если все помыслы начальства сосредоточены не на том, чтобы прокормить жителей, а лишь как удержать власть в своих руках.
7 сентября 1919 года появились декреты о заготовке для государства картофеля и «ненорми-рованных продуктов», постановления об обеспечении продовольствием семейств красноармейцев и объявление: «все астраханские продовольственные комитеты отныне считаются милитаризованными и обязаны снабжать всем необходимым Девятую армию С. Кирова».
Газеты полны жутких сообщений об арестах и расстрелах за торговлю водкой, спекуляцию, самовольное оставление службы. Ласковые слова сыпались лишь на головы бойцов заготовитель-ных отрядов «за ускорение работы по изъятию излишков урожая 1919 года».
Говорить люди учились как бы заново, вставляя в свою речь диковинные слова — «реквизиция», «законы революционного времени», «саботаж». Власти объявили Неделю дезертира, во время которой, по их мнению, жители бросятся на поимку солдат, бежавших из Красной Армии. Заезжие революционные лекторы выступали перед голодными горожанами с докладами, прочитав одно название которых — «Как нас обманывает вера» или «Наш бог — мировая солидарность трудящихся» — астраханцы истово крестились.
Не странно ли, что в эти лютые дни на свет продолжают появляться дети? Юродивые и нищие пророчат, что всех их ожидает вечная грусть и слезы проклятия за свою горемычную судьбу.
В одном из астраханских храмов совершается обряд крещения. Девочку, родившуюся 8 сентября 1919 года, нарекают славянским именем Людмила, что означает «людям милая».
И растекается по храму молитва:

Отче наш,
Иже еси на небеси!
Да святится имя Твое,
Да приидет царствие Твое,
Да будет воля Твоя, яко на небеси и на земли.
Хлеб наш насущный даждь нам днесь
И остави нам долги наши,

Яко же и мы оставляем должникам нашим,
И не введи нас во искушение,
Но избави нас от лукавого!
Яко Твое есть царство, и сила,
И слава Отца и Сына и Святаго Духа
Ныне и присно и во веки веков.
Аминь.

Но откуда такие чистые голоса у молодых людей, пришедших на обряд крещения маленькой девочки Люси? Оказывается, собрались церковные певчие — друзья родителей новорожденной.
Отцу Люси, Василию Васильевичу Целиковскому, нет еще и двадцати лет. Он родился 29 января 1900 года в семье церковнослужителя соседней Царицынской губернии и с шести лет пел в сельском храме. В десять лет стал учиться играть на скрипке в Астраханском музыкальном училище, одновременно подрабатывая певчим в церковном хоре. Знаменитая оперная певица, народная артистка СССР Мария Максакова вспоминала, что Вася Целиковский «пел вместе со мной в хоре и всегда дергал меня за косички». Наверное, это воспоминание относится к годам, предшествовавшим первой мировой войне, потому что позже шестнадцатилетний Василий уже числится регентом церковного хора и в новой должности ему, конечно, были непозволительны подобные шалости.
В 1915 году он впервые выступил в качестве дирижера в Астраханском драматическом театре. Вскоре после рождения дочери создал хор и оркестр при Каспийском флоте, а в 1923 году уехал учиться в Московскую консерваторию. Окончил ее он в 1930 году и к этому времени уже руководил симфоническим оркестром Центрального дома Красной Армии, откуда в 1934 году перешел в Большой театр заведующим музыкальной частью.
Дальнейшая его жизнь проходит в отрыве от первой семьи. Он создает оркестр в Киргизском драматическом театре, вступает во второй брак с Нурие Александровной Марковой. После войны от третьего брака у него родилась дочь Надя. Василий Васильевич работает на Всесоюзном радио, а потом, до самой своей кончины, которая наступила 5 февраля 1958 года, служит началь-ником Отдела музыкальных учреждений министерства культуры СССР.
Василий Васильевич, хоть и редко в последние годы своей жизни встречался с первенцем Люсей, продолжал любить дочь, переписывался с нею, и через него иногородние родственники передавали ей приветы и свои восторги от просмотра картин с ее участием.
Мать Люси, Екатерина Лукинична, ровесница мужа, тоже некоторое время учились в Московской консерватории, окончила вокальную студию при Большом театре и пела заглавную роль в опере «Снегурочка». Она обладала красивым сопрано, но рано ушла со сцены и сменила театральные подмостки на кухонную плиту, превратившись в чудесную домашнюю хозяйку. До конца своих дней (умерла в 1982 году) она прожила рядом с дочерью, кормила своими замечатель-ными борщами и пирогами многочисленных гостей Люси, вынянчила внука Александра и правнука Каро.

«Все чаще сейчас вспоминаю свою маму,— незадолго до смерти признавалась Людмила Васильевна.— У нее был чудный голос, но обстоятельства сложились так, что консерваторию ей пришлось оставить и стать домашней хозяйкой. У мамы была своя теория воспитания. Очень простая. Она считала, что детей надо ласкать и баловать.
У меня был свой мир, и это заслуга мамы, ей я обязана практически всем. Мы с ней часто ходили к храму Христа Спасителя. Гуляли, играли в цифры, запахи, ассоциации. Мама называла цифру, а я говорила, что она мне напоминает. Двадцать пять — это был большой именинный пирог, семь — беспризорник. Почему? Не знаю — беспризорник, и все. Я жила как бы «на табуреточке», на которую ставят детей, когда они собрались читать стихи. В семье существовал свой уклад. На Пасху в церковь ходили, в пост постились».
Екатерина Лукинична и в молодые, и в старые годы отличалась завидным гостеприимством и веселым характером. Несказанно любя свою единственную дочь, гордясь ею, она никогда не впадала в ханжескую высокопарную хвалу, относилась к славе Люсеньки с долей иронии и нередко весело вышучивала ее обожателей. Дочь переняла эту черту характера мамы и научилась подсмеиваться над собой и своей популярностью.

ДОВОЕННЫЕ ДЕВОЧКИ

В 1925 году Люся с мамой перебрались из Астрахани к отцу в Москву. Они поселились на одной из Мещанских улиц. Говорят, переезд был связан с болезнью Люси и советами врачей сменить климат, хотя вряд ли климат сырых московских коммуналок кому-нибудь шел на пользу. Но на хорошие жилищные условия рассчитывать не приходилось. Отец — студент, мать тоже стала студенткой, помощи ждать не от кого. Люсю за бедность даже дразнили во дворе: «Людка Целиковская пьет чай из чугунка!»
Какая судьба ждала девчонок, родившихся в первые послереволюционные годы? Отучиться положенное число лет в школе и стать метростроевцем, трактористом, ткачихой, в лучшем случае учительницей или машинисткой в плодившихся как на дрожжах учреждениях и конторах. Почти никто не выбирал свою судьбу, партия решала за людей, куда их лучше в данный момент загнать.
Еще жена богатыря Потыка, хоть и числилась королевой, жаловалась:

Нас куда ведут, мы туда идем,
Нас куда везут, мы туда едем.

Советские годы в этом смысле мало отличались от былинных. Ровесницам Люси Целиковской предстояло забыть о беззаботном детстве и стать во второй половине
тридцатых годов участницами борьбы за выживание. Именно в то время во множестве стали появляться статьи и книги, где с революционным пафосом декларировалось назначение женщины, вернее, ее разновидности — советской женщины. «Они,— по словам Сталина,— составляют громадную армию труда».
Молодым девчатам предлагали влезть в бесформенные рабочие робы и забыть, что они принадлежат к прекрасному слабому полу. А как хотелось быть красивыми и любимыми! Быть похожими на Веру Холодную, блиставшую в кинематографе еще в дореволюционные годы, или хотя бы на товарища Коллонтай, ставшую первой в мире женщиной-послом. Увы, подобная судьба выпадает совсем немногим. Большинству по призыву партии придется молотить, сверлить, грузить и лишь ночью в девичьих снах видеть себя похожими на Любовь Орлову.
Уже в зрелые годы на вопрос «что бы вы сделали, если бы были мужчиной?» Целиковская ответит:

«Прежде всего я отняла бы — извините, отнял бы — лом у женщины, что колет лед возле нашего дома, и больше никогда не подпустила бы ее к этому орудию производства. Как и к другим столь же «изящным» операциям. В этот же день я провозгласила бы долгожданное неравноправие между мужчинами и женщинами, окончательно закрепив за первыми право посвящать женщинам жизнь, а за вторыми — право благосклонно этим пользоваться».

Увы, большинство мужчин, особенно из тех, кто привык заседать, утопая в мягких креслах, не в силах понять этих простых слов русской женщины.
Люсе удалось стать исключением в среде своих сверстниц. Во многом благодаря родителям — оба они обладали от рождения идеальным музыкальным слухом и передали свои способности дочери. К тому же были астраханцами, жителями города, подарившего стране таких замечатель-ных певиц, как Валерию Барсову, Марию Максакову, Тамару Милашкину.
В родительском доме всегда господствовала музыка, день начинался и кончался с песней. Оттого Люся гораздо раньше выучила ноты, чем алфавит, научилась петь прежде, чем считать. Путь ее был определен самой природой — посвятить себя гармонии звуков. Семь лет она проучилась на фортепианном отделении Детского музыкального техникума имени Гнесиных. Конечно, многие его выпускники терпели крах, будучи никуда не в силах устроиться, кроме заведующего самодеятельностью в сельском клубе. Но она же училась не только в техникуме, а с раннего утра до позднего вечера жида в мире музыки. Она вставала с постели под лирическое сопрано мамы, с песней хлопотавшей по хозяйству; она читала школьные учебники под музыку скрипки, виолончели или рояля, на которых играл папа. Василий Васильевич разрешал дочери забегать к нему на работу. Одно из любимых детских воспоминаний Люси — отец дирижирует оркестром в саду ЦДКА, а она ударяет в литавры в финале Четвертой симфонии Чайковского.

«Моими педагогами были Михаил Фабианович и Елена Фабиановна Гнесины. Когда я учи-лась, институт назывался музыкальным техникумом. А к нам домой часто приходили консервато-рские педагоги отца: Ипполитов-Иванов, Глиэр, Голованов, Самосуд. Да я, собственно, и выросла в оркестре. Родители брали меня с собой (отец тогда учился в консерватории и оставить меня было не с кем), и меня даже спать укладывали в оркестре».

Поступление Целиковской в училище при Вахтанговском театре и приглашение на съемки в кино — не случайность, а закономерность, предопределенная всей предыдущей жизнью. Люся не смогла стать пианисткой — рука оказалась миниатюрной, маленькие пальчики не могли соперни-чать в быстроте с руками профессионального маэстро. И Люся решила: буду артисткой! Недаром же она с детских лет любила изображать других, часто с подружками разыгрывая на улице прохожих и смеясь потом над ними. «Я — клоун!» — гордо заявляла Люся.


ВАХТАНГОВСКАЯ ШКОЛА

Московские старожилы с щемящей грустью вспоминают довоенный Старый Арбат с его доходными домами начала XX века, купеческими и дворянскими особняками, звонким трамваем, с 1904 года катавшим изумленных пассажиров взад-вперед между Арбатской и Смоленской площадями.
В середине Арбата стояло серое одноэтажное здание с колоннами, бывший особняк Берга, возле которого трамвай останавливался и кондуктор объявлял: «Театр имени Вахтангова!»
Еще в 1914 году при театре организовали Студенческую театральную студию, которую позже переименовали в Вахтанговскую школу. В 1932 году она получила статус среднего специального учебного заведения. Выпускала Вахтанговская школа не более 15—20 человек в год. Но каких!.. Р. Симонов, Б. Захава, Ц. Мансурова, Н. Охлопков, М. Астангов, Д. Журавлев, И. Толчанов, Б. Щукин, В. Яхонтов, А. Грибов, А. Орочко, А. Степанова...
Во главе Вахтанговской школы, которой в 1939 году было присвоено имя недавно умершего Б. Щукина, полвека, до своей смерти в 1976 году, стоял Б. Захава.
Когда в 1937 году семнадцатилетняя Люся Целиковская, из-за своего небольшого роста, худобы и наивных голубых глаз скорее похожая на четырнадцатилетнего подростка, поступала в театральное училище, в Вахтанговском театре работал выдающийся актер и режиссер Рубен Симонов.
«Мне исполнилось шестнадцать лет, когда мама через свою подругу Анечку Бабаян, которая училась у Р. Н. Симонова в Армянской студии, привела меня в Левшинский переулок, где жили вахтанговцы, а в квартире № 13 — Рубен Николаевич. Я трепетала, как осиновый листок: и росточку маловато, и была я в ту пору щупленьким, бледным и невзрачным подростком. Дрожащим голосом произнесла «Сон Татьяны» из четвертой главы «Евгения Онегина» и на вопрос Рубена Николаевича, люблю ли я петь, жалобно промяукала: «Над ручьем, меж ветвей пел залетный соловей...» Слава Богу, за плечами были семь лет учебы в Гнесинской школе по классу фортепиано, поэтому хоть аккомпанемент мой на рояле звучал громко. И вот в разгар моего «выступления» я случайно подняла глаза и... увидела в стекле над дверью чье-то смеющееся лицо с черной челочкой. Я в ужасе остановилась и прошептала: «Нас, кажется, подслушивают!» В ответ раздалось хихиканье и грохот падающих табуреток — это спрыгнул со своего наблюдательного пункта сын Рубена Николаевича, Женя. Так навсегда судьба меня связала с семьей Симоновых, с Театром имени Евг. Вахтангова...
Поступала в Училище имени Б. В. Щукина осенью, когда Рубена Николаевича не было — он отдыхал в Барвихе. Помню только, что после чтения обязательной прозы, стихотворения и басни, кто-то из комиссии (а у меня от страха в глазах было «серо», мне показалось, что все члены комиссии были одеты в одинаковые серые костюмы) спросил: «С кем вы готовились к экзаменам?» Я сказала: «С мамой». В ответ — дружный хохот. А на вопрос, как меня зовут, я сказала: «Людмила Васильевна». Комиссия развеселилась еще больше, а у меня от обиды брызнули слезы из глаз, и я убежала, твердо поняв, что уж актрисой мне никогда не стать. В это время следом за мной выбежал Дима Дорлиак, один из самых красивых молодых артистов театра, и, успокаивая меня, сказал: «Не волнуйтесь, вы понравились. Это у нас в театре так принято «принимать» — с юмором и смехом. Нате, вот вам платок, вытрите слезы!»

Господи! Что со мной было! Я была как во сне. Сам знаменитый Клавдио из «Много шума из ничего» и Люсьен из «Человеческой комедии» (спектакли Театра им. Евг. Вахтангова) дал мне свой платок!
На следующий день, прибежав в училище рано-рано, когда вход в здание на улице Вахтан-гова, 12 еще был закрыт, и, прождав около часу, я наконец увидела свою фамилию в числе тринадцати принятых. Да, я не ошиблась, тогда нас было принято только тринадцать человек.
Начались годы учебы — с радостью, огорчениями, удачами и провалами».

Судьба улыбнулась Люсе. Говорят, вместе с ней поступали шестьсот человек. Но даже если эта цифра преувеличена, все равно зачисление в училище — это не только признание способностей молоденькой девушки, но и удача.
Из однокурсников Люси ни один, кроме нее, не стал известным артистом. Что же таилось в ней с юных лет? Великий талант перевоплощения? Вряд ли, он приходит с годами, после долго-летнего актерского труда, когда наступает понимание всех тонкостей сложного и противоречивого характера человека. Скорее, она обладала с первых шагов в театральном мире талантом оставаться самой собой — она не играла, а жила на сцене. Студенты с других курсов бегали взглянуть на эту юную барышню с лучистыми глазами, смешливую и чертовски симпатичную.
В первые годы постсоветского режима, спрятавшись под маской «свободы слова», мы в пух и прах расчихвостили конец 30-х годов. Псевдоисторики, выдергивая из многоликой жизни лишь подтверждающие их теорию факты, пытались растолковать своим соотечественникам, что все они поголовно жили в те годы в постоянном страхе за свою судьбу, все походили на удрученных тяжелой болезнью людей или маниакальных сталинистов.

«Я никогда не забуду, как мама в нашей большой коммуналке вымыла полы на кухне и застелила их газетами. Пришла соседка, старая большевичка, окинула взглядом все подмокающие на полу портреты и передовицы и сказала: «Я это так не оставлю! Надо писать!» Как нам было страшно... Мама стояла перед ней на коленях и плакала.
Но самое удивительное, что при всем этом (а я думаю, что подобные вещи происходили тогда чуть ли не в каждом доме) никто не переставал верить, что «жить стало лучше, жить стало веселей». Не переставали, даже когда у нас на 1-й Мещанской половина квартир опустела... Я стала сомневаться, что в те годы «жить стало лучше», поздно. Со мной это произошло и не после войны, и даже не после XX съезда. Позже... Когда вернулась Зоя Федорова, и на ней была надета мужская майка с чулками, пришитыми вместо рукавов. Когда за моим столом сидел знаменитый пианист Цфасман и у него на пальцах не было ногтей...»

Во все времена окружающий людей мир был сложнее и интереснее, чем схемы, предложен-ные не без задней мысли политиками следующих поколений. Люся радовалась жизни, хотя и ей приходилось зубрить сталинский «Краткий курс ВКП(б)» и отвечать на вопросы о непреходящем значении метода социалистического реализма. Но все это была просто «обязаловка» — выучил, ответил и больше никогда не вспоминаешь. «Обязаловка» никогда не была предметом дружеских бесед. Люся не мерила людей идеологическими категориями, для нее все вокруг, если они не совершали гадостей по общечеловеческим меркам, оставались хорошими и талантливыми. Она со всей страстью молодой души пела, танцевала, била по сцене каблуками в массовках, влюблялась и разлюбливала. Артистический труд репетиций человеку со стороны тоже кажется забавой, поэтому Люсю многие принимали за Попрыгунью Стрекозу, которая не задумывается о зиме (кстати, до неприятного жестока мораль этой басни Крылова). Но много ли найдется молодых людей, которые серьезно задумываются о будущем в восемнадцать лет, просчитывают варианты своего материального благополучия или благоразумной семейной жизни?..
Восемнадцатилетняя голубоглазая Люся могла бы, будь она практичным человеком, очаровать и выйти замуж за известного режиссера или крупного чиновника, как и поступали некоторые ее сверстницы, даже не имевшие ее неотразимых женских чар.
Она же на втором курсе выскочили замуж за четверокурсника Юрия Алексеева-Месхиева, сына провинциальной актрисы. Вскоре они расстались, и вновь Люся решается на «нерасчетливый брак» — с малоизвестным писателем Борисом Войтеховым. Он тоже длился недолго и распался в начале Отечественной войны.
Главным для Люси все годы учебы оставалось — стать настоящим профессиональным артистом. Ее труд заметили, и еще студенткой она была зачислена в труппу Вахтанговского театра. Одновременно ей сопутствовала удача и в кинематографе. Уже в 1938 году Люся сыграла свою первую роль — пионервожатую Валю в фильме «Молодые капитаны». Год спустя ей предложили попробовать себя на роль Шуры Мурашовой в фильме «Сердца четырех» (фильм вышел на экраны уже после войны), а в 1940 году она сыграла Симочку Воронову в кинокомедии «Антон Иванович сердится».

«Помню, что Б. Е. Захава, ректор училища, справедливо возражал против съемок, но тут опять вступился Р. Н. Симонов (он почему-то у меня ассоциируется с отцом-оленем Бэмби —этот большой гордый олень с мерцающими глазами, появляется в мультфильме «Бэмби» режиссера Диснея только в экстремальные моменты жизни молодого олененка-сына). Он сказал: «Целиковская должна сниматься в кино, у нее есть для этого данные».


НАЧАЛО ВОЙНЫ

«Война застала меня на съемках фильма «Антон Иванович сердится» в Ленинграде. Помню затемненный город, суровые, сосредоточенные лица, почти незамолкающие звуки сирен. Тревога! Поминутно приходилось прерывать съемку (фильм уже подходил к концу). Было начало августа. Я должна была сдавать последние экзамены в Щукинском училище. Поездки в Ленинград и обратно в Москву становились все труднее и труднее. Наконец, после очередных слез, я отпросилась у режиссера фильма А. В. Ивановского и поехала из Ленинграда в Москву уже военным эшелоном, в теплушке, вместе с воинской частью. Это был один из последних эшелонов. Ехали долго — дней пять-шесть, с остановками. Ребята охотно делились со мной своим солдат-ским пайком, а я ночью потихоньку плакала о доме, о маме, об училище. И наконец-то Москва, дом, Театр имени Евг. Вахтангова, разбомбленный еще в июле, ровно через месяц после нападения гитлеровцев.
Вспоминаю всю эту ночь как бы в красном свете — бомба попала в мой театр. Большинст-во из нас находились в это время в бомбоубежище под нашей столовой. Бомба упала в 2 часа 10 минут ночи. Помню, что сильно ударило, сразу погас свет, и сразу тишина, потом плач детей, какие-то крики, и через проем пробитой стены вдруг свет карманного фонарика. Стали прино-сить раненых — тех, кто дежурил на крыше и в вестибюле театра. А мы, студенты, прошедшие до этого ускоренный курс первой медицинской помощи, растерялись. Что делать? Как помочь, когда из головы фонтаном бьет кровь? Это чувство я не забуду никогда. К счастью, быстро подоспела врачебная помощь.
Когда наступил рассвет, мы узнали, что погибли наши товарищи, дежурившие наверху, и в их числе замечательный актер и один из основателей театра Василий Васильевич Куза.
Театр еще дымился, ветер далеко уносил клочки бумаг, афиш, фотографий...
Мы стояли около пепелища ошеломленные, потрясенные, впервые столкнувшись с войной так близко.
По решению правительства Театр имени Евг. Вахтангова был отправлен в эвакуацию в Омск. Меня, еще не получившую диплом, зачислили в труппу театра, и я поехала вместе с коллективом театра в Сибирь.
Уезжали мы из Москвы 14 октября 1941 года. На сколько? Верили, что на несколько недель, месяцев, ну, может быть, на год. Но война распорядилась иначе...»

К концу первого года войны на экраны страны вышла кинокомедия «Антон Иванович сердится» (между прочим, один из первых советских фильмов, реабилитировавший в лице Антона Ивановича дореволюционную интеллигенцию). Особенно фильм пришелся по вкусу фронтовикам, которые по горло были сыты «окопной правдой» и хотели видеть на экране не взрывы мин и пулеметные очереди, а счастливых девчонок, чтобы потом перед сном в сырой землянке мечтать: если бы не война, какая-нибудь красивая проказница, вроде Симочки Вороновой, могла бы полюбить меня.
Летчики, сражавшиеся с врагом в небесных просторах, встретив в Новосибирске одного из героев фильма «Антон Иванович сердится» Павла Кадочникова, признавались ему:
— Это самая военная картина. В ней показана наша мирная жизнь, музыка, любовь, ради которых мы и воюем.
Сюжет фильма прост, как и положено в комедии, рассчитанной на массового зрителя. Старый музыкант, энтузиаст и страстный поклонник классической музыки (что-то общее с В. В. Целиковским!) Антон Иванович возмущен увлечением дочери Симочки легкой музыкой и опереттой (а это уже Люся Целиковская!). Он настойчиво требует, чтобы дочь занималась только классической музыкой. В конце фильма старый музыкант убеждается, что все жанры искусства хороши, если воплощены творчески и талантливо.
Фильм пресса замалчивала. Чиновники были уверены, что солдатам нужны от кинематографа «ценные военно-учебные пособия», рекламировали малопригодную даже в учебных целях киноленту «Рукопашный бой». Похвалы идеологических работников сыпались и на посредствен-ные героизированные фильмы: «Во имя родины», «Непобедимые», «Иван Никулин — русский матрос». Что ж, смотрели на фронте и это — какой-никакой, а все же отдых. Если не нравится, можно закрыть глаза и повспоминать милую довоенную жизнь. Но зато затаив дыхание все любовались на экране красивой девушкой Симочкой, которая не выступала с пламенными речами на партсобраниях, не надрывалась, выполняя в колхозе от восхода до заката непосильную мужицкую работу, а смеялась, танцевала, пела, влюблялась, Эта была та жизнь, о которой мечтал каждый и которую невозможно вытравить из нормального человека ни политзанятиями, ни партийными газетами, ни трудовыми пятилетками, ни даже войной. Люся Целиковская оказалась сильнее идеологии, на которую работали сотни тысяч чиновников и добровольных агитаторов, она побеждала в одиночку, потому что светилась жизнью, а от них веяло невыразимой скукой и ложью.

«В начале сороковых годов на экраны нашей страны,— вспоминает Александр Граве,— взошла новая звезда, не похожая на других,— Людмила Целиковская. Между собой могли соревноваться Тамара Макарова, Елена Кузьмина, Валентина Серова... Люся была вне конкурса, похожих на нее в кино не существовало. Она стала эталоном для подростков того времени, и в первую очередь посмотреть на нее бежали в кинотеатр девчонки, которым очень не хватало в те тяжелые годы человеческой теплоты и беззаботного веселья».

После выхода на экраны страны фильма «Антон Иванович сердится» за Целиковской утвердилось амплуа комедийно-лирической героини. В картинах «Сердца четырех», «Воздушный извозчик», «Близнецы», «Беспокойное хозяйство» она, конечно, с оговорками, тоже играла саму себя. Зритель привык к этой задорной девчонке и не представлял, что она может быть иной. Не представляли ее иной, к сожалению, и большинство кинорежиссеров.
Вместе с Вахтанговским театром в эвакуации в Омске Целиковская пробыла недолго. Режиссер Л. Трауберг правительственной телеграммой вызвал ее в Алма-Ату на съемки «Воздушного извозчика».

3 июля

• 1997 — президентом Александром Лукашенко в память об освобождении столицы страны города Минска от немецко-фашистских захватчиков 3 июля объявлено национальным праздником Республики Беларусь — Днём Независимости.  До 1997 года праздник отмечался 27 июля в годовщину Декларации о независимости, принятой в 1990 году. В 1996 году, 88,2% граждан страны на референдуме проголосовали за перенос праздника на 3 июля.

В Крыму разгорается спор по поводу того, должны ли местные пляжи быть бесплатными для всех, или только для некоторых. Председатель Верховного Совета Крыма Владимир Константинов убежден, что туристы должны платить за проход на пляж, а местные жители могут купаться свободно, для чего должны предъявлять паспорт с крымской пропиской.

Константинов сказал, что не следует путать понятия бесплатности пляжей и их доступности. "Пляжи подготовлены, есть элементарный сервис. Есть пляжи с очень хорошим сервисом. При этом, если ты местный житель, покажи паспорт, иди, так сказать, купайся. Если вход на пляж пять гривен, и пляж находится в отличном состоянии, имеются и туалет, и душевые… Ну как, это бесплатно должно с неба это все свалится? Это невозможно, нигде этого нет… Все бесплатное закончится хаосом, грязью", - пояснил он в эфире ГТРК "Крым".

"Другое дело – уровень цен. Вот ту крайность, чтоб люди не посчитали, что это как раз тот способ, где можно разбогатеть один раз, быстро и на всю жизнь", – добавил Константинов.

Совет министров Крыма в июле прошлого года отменил взимание платы с местных жителей и туристов за посещение коммунальных пляжей. В этом году новое правительство Крыма обязало органы местного самоуправления обеспечить бесплатный доступ людей на общественные пляжи.

В этом году на многие пляжи в Симеизе, Севастополе и в Феодосии, которые были платными в прошлом году, пускают бесплатно, пишет "Блик". В среднем же проход на платный крымский пляж стоит от 5-ти до 30 гривен. Пляжи в Ливадии, Керчи и Никите - бесплатные, в Алуште есть два бесплатных городских пляжа, а за остальные нужно платить от 15 до 30 гривен.
1 гривна примерно 4 рубля

о Генеральном плане развития города Москвы до 2025 года


Не так давно я обсуждал генплан развития Москвы с одним моим приятелем, весьма неглупым человеком.
― Я считаю, что главное в городе ― соразмерность, ― не без пафоса заявил я.
― Соразмерность кому? ― наивно спросил мой приятель.
И мне пришлось задуматься.

Сплетничали все ― от мала до велика. Играли на гитарах. Слушали магнитофон. Пели песни. Качались на качелях. Играли в подвижные игры. Были свои знаменитости, свои авторитеты. И даже свой дворовый сумасшедший тоже был, куда же без него.

И получалось так, что в этом якобы дворе успешно решалось огромное количество проблем ― транспортных, образовательных, экологических, бытовых, физкультурных, досуговых, а также безопасности.

Помимо этого существовало весьма насыщенное историко-культурно-мифологическое пространство ― то в ховринском депо в старинном паровозе труп найдут, то кто-то из тюрьмы освободится, то пьянице из соседнего подъезда ногу поездом отрежет. Все это, конечно, обсуждалось с придыханием. Мир был идеальным, и трагедии, случавшиеся в этом мире изредка, лишь придавали ему остроты, мешали скатиться в этакую тупенькую пресность. То есть тоже работали на идеал.

Эта территория была мне, школьнику, только лишь начинавшему пробовать мир на зуб, предельно соразмерна. Но была бы она соразмерна, к примеру, профессору-историку из университета Сорбонны? Боюсь, что вряд ли. Он, дурачок, затосковал бы по кривым средневековым улочкам, по скоплению архитектурных шедевров, по маленьким кафе и винным погребкам, по каждодневному общению с такими же профессорами и так далее, так далее, так далее. А его историко-культурно-мифологические потребности не ограничились бы одноногим алкашом, они потребовали бы других историй и фигурантов, более существенных для европейской цивилизации.

Но если бы превратности судьбы вдруг занесли его в убогое, по его представлению, пространство между Октябрьской железной дорогой и Коровинским шоссе и если бы (фантазирую) у него не было возможности оттуда улизнуть, то он, глядишь, порыпался бы год-другой, а там и освинел бы сам, заерундил бы, запил, выстирал бы в ванне клубный свой пиджак и вывесил его во двор сушиться.

Конечно, эти два примера утопичны. Первый не попадает в реальность по времени, а второй ― по пространству. Пытливый школьник, интерес которого ограничен дворовыми побасенками, а также гектары московской земли, отведённые под яблоневые сады, сегодня невозможны в принципе. А сорбонский профессор на территории нашего государства всегда будет испытывать трудности и выглядеть трагикомично. Житель города Москвы, а значит, адресат Генплана пребывает где-то между. Это и школьник, который обдумывает житие и нуждается в более-менее свежем воздухе. И интеллигентный профессор, для которого важно подойти к старому дому, где бывал когда-то Пушкин, и увидеть в подлинной кирпичной кладке суетящегося муравья и на мгновение задуматься о том, что этот муравей, наверное, далекий, но прямой потомок муравья, за которым двести лет тому назад здесь точно так же наблюдал прославленный поэт. И старик с кустистыми бровями, что сидит на лавочке в парке культуры и вспоминает свою первую любовь. И множество других людей, имя которым ― москвичи, которые здесь родились, а может, и не здесь, но прижились в Москве, обзавелись друзьями, породнились и совершенно не хотят отсюда уезжать.

И по-хорошему, работу над генпланом надо бы начать с этих людей. Чтобы лучшие люди города, прославившиеся высоким профессионализмом, житейской мудростью и добрыми делами, собрались в одной комнате и представили себе всех этих людей. И всерьёз задумались: а как бы так устроить, чтобы им всем стало хорошо в непростом городе Москве. И посвятили бы свои душевные качества, мудрость и профессионализм решению именно этой весьма благородной задачи.

Мало того ― чтобы они при этом помнили о школьнике из Ховрина эпохи Леонида Ильича и о профессоре из Франции. Чтобы им тоже было хорошо. Да, такое невозможно в принципе. Но всё равно, чем выше планка ― тем выше результат. Пусть планка и недосягаема.

Но к задаче подошли иначе. Поделили город на зоны, выделив ту, где якобы нельзя вести строительство, а можно лишь реконструировать. Прекрасно понимая, что такое реконструкция в Москве начала третьего тысячелетия. Запланировали невообразимое число высотных зданий. Прекрасно понимая, что в них кто-нибудь поселится, а значит, и прибавится количество машин. Для них даже запланировали новые дороги, только вряд ли хватит тех дорог. Но при этом не отдали должное увеличению так называемых зелёных насаждений. Город если и не встанет в пробках намертво (что, кстати, под сомнением), то точно задохнётся. Почему-то объявили юго-запад представительской зоной и вышел более чем странный реверанс в сторону Калуги с Украиной.

А теперь попробуем представить, кому именно в новой Москве ― физически дискомфортной и исторически обезличенной ― будет жить хорошо? И выйдет ― не пенсионеру, не интеллигенту, не врачу, не плотнику, не пекарю, не школьнику, а представителям всего трех социальных страт:

Во-первых, богатым и влиятельным. То есть очень богатым, самым-самым влиятельным, составляющим какой-то нанопроцент от общего числа москвичей. Тем, кто в состоянии ездить по городу с мигалкой, а в своей гипермансарде оборудовать гигантский зимний сад.

Во-вторых, людям студенческого и слегка послестуденческого возраста, которые будут воспринимать весь этот ад как некую романтику мегаполиса и искать здесь свой шанс войти в нанопроцент тех, кто при своём зимнем саде. Отбрасывая мысль о том, что фиг ты попадёшь в этот процент как неприятную.

И в-третьих, странным порождениям мегаполиса ― разного рода фрикам, остромодным дизайнерам, кураторам концептуального искусства, тусовщикам и прочим городским мутантам.

То есть людям, у которых в силу разных обстоятельств стерлась грань между добром и злом, между пронзительным стихотворением и какашкой в банке из-под огурцов. Им, как говорится, что водка, что пулемет ― лишь бы с ног сшибало.

Одно радует ― за всю историю существования Москвы ни один принятый властью генплан не был выполнен. Так что― ещё поживём.

via b_insider  & kolyaka 

Но Мастер оставил огромное наследство великолепных работ. Увидеть которые можно не только в Третьяковской галерее, но и в Калужском музее, в Кисловодском художественном музее, в Полтаве.. Он был дружен со многими выдающимися людьми своего времени - Репин, Нестеров, Куинджи, Васнецов, Шаляпин, Рахманинов, Крамской, Менделеев и многие другие гостили у него не раз.
А знаменитая "Незнакомка", говорят, написана с супруги Николая Александровича, Марии Павловны..
Словом, что я говорю! - почитайте лучше великолепный рассказ восхитительной allerleiten  о Николае Александровиче Ярошенко и его (и не только) любимом Кисловодске. Как говорится, велкам ))))