По-порядку.
Станислав Юрьевич сегодня рассказал о спектакле по пьесе МакНелли "Мастер-класс" Марии Каллас, бенефисе великолепной Васильевой.
Вспомнилось, что запись этого единственного мастер-класса La Divina в Джульярдской школе, где она показывала Голосом арию Риголетто (да, да, не ослышались - именно "Cortigiani, vil razza"), была как-то давно в журнале "Кругозор". 
Захотелось найти запись. И вот записи нет, но - вуаля! - есть сайт!
Пока изучаю, много там всего - но как приятно, чесслово)))
Делюсь)))

Он прожил недолго и сложно, она - долго, стараясь быть счастливой... А умерли они в один день....

Лидия Николаевна Смирнова:
...Однажды, уже став артисткой театра, я съездила в Ленинград — пробоваться на главную роль в фильме «Моя любовь». Кроме меня, испытание держали 18 человек. Совершенно не надеялась на удачу, я беспечно отправилась с Сергеем (журналист Добрушин, за которого Лидия Смирнова в 17 лет вышла замуж) и друзьями на байдарках на Урал. Лишь на всякий случай сообщила киностудии адреса наших стоянок. И вдруг в одном городке получаю телеграмму: «Вы утверждены на главную роль. Срочно приезжайте». Мне хватило нескольких минут, чтобы собраться...

Буквально «с корабля на бал» я попадаю в роскошный номер гостиницы «Европейская»; лучшая портниха шьет мне королевское платье, а композитор Дунаевский — тот самый, любимый, легендарный, необычайно популярный — хочет со мной познакомиться... Было от чего потерять голову.
Почему-то я ожидала увидеть гиганта, под стать его мощной музыке, а вошел и стремительно сел за рояль человек небольшого роста, с тонким, нервным лицом. Увлеченно и темпераментно заиграл песню «Друзья, шагайте в ногу...».

— Ну, как вам? — спросил он у меня.

— Я... я не знаю... Мне кажется, здесь должна быть другая песня — вроде «Чтобы тело и душа были молоды».

— А мне нравится эта, — сказал Дунаевский весело и как-то внимательно на меня посмотрел...

...Когда фильм был закончен, он подарил мне экземпляр песни «Моя любовь» с надписью: «Я ничего вам не дарю — я отдаю то, что принадлежит вам»... А потом пошли письма и телеграммы... Каждый день... «Люблю тебя свято и страстно, чисто и греховно, нежно и требовательно, ревниво и доверчиво»... Я приходила к нему, стучала условным знаком — он открывал дверь и говорил: «Пришло солнце!» Бежал в одну комнату, потом в другую: «Пришло солнце!» Это было так романтично! И все было этому подчинено...

Однажды Дунаевский вдруг предложил мне стать его женой. Он все обдумал: мы будем вместе жить, вместе работать над новой картиной. Я замерла. Мне нравились наши чувства, наша любовь... Он был талантливым, умным, богатым. Стать женой Дунаевского?.. Переехать в Ленинград? Но тогда кончатся наши тайные свидания, ожидание встреч, письма, телеграммы, цветы — эта дивная сказка! А как же Сергей?.. При всем своем легкомыслии я понимала, что не могу его оставить. Короче, я испугалась, сказала: «Пусть все остается по-прежнему».

В одном из этих писем он писал: «Ты перевернула мне сердце счастьем и тревогой за тебя. От твоих писем идет огромная сила, жар, власть, ум. Твой Шани. Это имя композитор выбрал не случайно: в те дни на экранах страны шел фильм «Большой вальс». А 13 февраля, в день рождения, прислал корзину белой сирени.

Дунаевский уехал... И все — ни писем, ни телеграмм... Потом я вдруг узнаю, что приехал, а мне не сообщил... Надеваю черную шляпку, вуалетку, черный строгий костюм и направляюсь к нему... Прихожу в гостиницу, стучу, он открывает мне дверь и не кричит: «Солнце пришло», а только: «Здравствуйте».

— Здравствуй, я пришла.
— Пожалуйста, проходите.
— Я пришла, я!
— Садитесь, пожалуйста.
— Что, что? — ...Мне делается не по себе: — Что случилось?
— Как что случилось? Я вам предложил все... Вы отказались... Я вас просто больше не люблю...
— Так что же, мне уйти?
— Как вам угодно. Воля ваша...

...Уже после войны я снялась в фильме «Новый дом». Дунаевский написал музыку к нему... и у нас в связи с этим была встреча. Он в то время руководил детским ансамблем в Доме железнодорожников. Я пришла в его кабинет. Вижу: в кресле сидит красивая молодая женщина и по-американски держит ноги на столе. Это была его неофициальная жена, в то время балерина Театра оперетты... Впоследствии я узнала, что Дунаевский не хотел уходить от первой жены и сына Жени. Тогда эта балерина родила Максима, который сейчас стал популярным композитором... Но я забежала наперед.

...Как-то на отдыхе в Юрмале, в Майори по дороге с пляжа я зашла в ресторанчик. Маленький оркестрик заиграл «Мою любовь»... И вдруг кто-то меня берет за плечи. Поднимаю голову — Исаак Иосифович: «Вы, конечно, думаете, что это они сами в вашу честь сыграли? Нет, это я заказал». Сказал, мне почудилось, чуть злорадно. Потом пригласил меня на свой последний сольный концерт в Риге: «Я буду дирижировать для вас, как когда-то...»

...Это была летняя скромная площадка. Он дирижировал своим оркестром. Я смотрела, вспоминала... Обратила внимание на то, что он плохо выглядел, был бледный, уставший. После концерта пошла за кулисы, поблагодарила его... Утром он улетел в Москву, а на следующий день его не стало...

Радостная музыка Дунаевского прославляло не тоталитарный режим, а полноту и красоту жизни. До чего же надо было довести жизнелюбивого композитора, чтобы он однажды воскликнул: "Мне ужасно надоела моя жизнь, все мои дела, все мои занятия" (из письма к Р.П. Рыськиной от 3 января 1952 года).

Нет, он не наложил на себя руки, хотя слухи об этом упорно распространялись, а в израильской прессе распространяются до настоящего времени (даже в солидных справочниках и энциклопедических изданиях). Невольно и мне пришлось оказаться в числе авторов этих слухов. В 1988 году я написал для журнала "Огонек" (№30) статью "Парадокс Дунаевского". Там была фраза, комментирующая фотографию: "Снимок сделан за два месяца до смерти композитора". Редакция (без злого умысла) "уточнила": "до самоубийства композитора". Пришлось потом объясняться на страницах "Советской культуры" и цитировать собственную книгу "Дунаевский сегодня", где говорится совсем другое...

Нет, он не наложил на себя руки, потому что слишком любил жизнь и верил в ее грядущее преображение. Просто Исаак Осипович не выдержал многолетних душевных травм и 25 июля 1955 года внезапно скончался от сильнейшего сердечного спазма. Революционная эпоха, породившая своего доверчивого прославителя, его же и убила. Она не могла простить ему крамольной обнаженности чувств, широкого, ничем не сдерживаемого буйного музыкального разлива, который был похож на бунт, несмотря на верноподданнические словесные тексты. Казарменному социализму нужны были добросовестные исполнительные ремесленники, а не талантливые независимые художники. "Большой талант всегда тревожит", - скажет много лет спустя Евгений Евтушенко о тех, чей талант неотделим от честности чувств. А писатель-эмигрант Борис Хазанов, живущий сейчас в Мюнхене, добавит: "Возмездие настигает не только преступников, но и самых чистых людей. Нашумевшая история с романом Бориса Пастернака "Доктор Живаго" - это, в сущности, расплата за такие романтические стихи, как "Ты рядом, даль социализма"... Иными словами, это возмездие за романтизацию действительности и за "исключительные усилия обмануть самого себя".

Дунаевский тоже не избежит возмездия. Некрологов не было ни в "Правде", ни в "Известиях". Они появились в "Литературной газете" (!) и все в том же "Советском искусстве". Никто из членов Политбюро ЦК КПСС, никто из верхушки правительства не подписался под некрологом, в котором шла речь об авторе "Песни о Родине" и "Марша энтузиастов". Вольно или невольно руководители партии и правительства доказали, что они недостойны великих идеалистических песен XX столетия и что эти песни создавались не для них.

...В зале Консерватории 80-летняя мать, склонившись над гробом своего 55-летнего сына, беспрерывно повторяла: "Зачем вы сняли с меня мою корону?"

Она хорошо знала, кто были эти "вы"...

Похоронили Исаака Осиповича на Новодевичьем кладбище, недалеко от могилы Булгакова, с которым он дружил. По просьбе Евгения надгробный памятник отцу согласился соорудить его студенческий товарищ по Суриковскому институту Эрнст Неизвестный и даже приступил к подготовке..., но власти воспротивились... и заказали надгробье аспирантке П. Мельниковой и архитектору Л. Полякову...

,

3 июля

• 1997 — президентом Александром Лукашенко в память об освобождении столицы страны города Минска от немецко-фашистских захватчиков 3 июля объявлено национальным праздником Республики Беларусь — Днём Независимости.  До 1997 года праздник отмечался 27 июля в годовщину Декларации о независимости, принятой в 1990 году. В 1996 году, 88,2% граждан страны на референдуме проголосовали за перенос праздника на 3 июля.

В начале девятисотых годов в моей квартире каждую среду собирался кружок молодых в то время писателей, только что входивших в известность, как Вересаев, Серафимович, Бунин, в том числе был и молодой Горький. Заинтересовался нашим кружком и Шаляпин.
Вспоминается один осенний вечер 1904 года, совершенно исключительный по впечатлению.
Меня внезапно известили, что сегодня вечером у меня будут гости, и много гостей: приехал в Москву Горький, обещал приехать Шаляпин, будут петербуржцы и многие товарищи, которые все уже извещены и приедут непременно. Действительно, к вечеру собралось немало народу. А Шаляпин, как только вошёл, сейчас же заявил нам шутливо:
— Братцы! Петь до смерти хочется!
Он тут же позвонил по телефону и вызвал Сергея Васильевича Рахманинова, и ему тоже сказал:
— Серёжа! Возьми скорее лихача и скачи на «Среду». Петь до смерти хочется. Будем петь всю ночь!
Рахманинов вскоре приехал. Шаляпин не дал ему даже чаю напиться. Усадил за пианино — и началось нечто удивительное. Это было в самый разгар шаляпинской славы и силы. Он был в необычайном ударе и пел действительно без конца. Никаких чтений в этот вечер не было, да и быть не могло. На него нашло вдохновение. Никогда и нигде не был он так обаятелен и прекрасен, как в этот вечер. Даже сам несколько раз говорил нам:
— Сегодня здесь меня послушайте, а не в театре!
Шаляпин поджигал Рахманинова, а Рахманинов задорил Шаляпина. И эти два великана, увлекая один другого, буквально творили чудеса. Это было уже не пение и не музыка в общепринятом значении — это был какой-то припадок вдохновения двух крупнейших артистов.
Рахманинов был тоже в это время выдающимся и любимым композитором. С молодых лет одобряемый Чайковским и много воспринявший от общения с Римским-Корсаковым, он считал, что в период дружбы и близости с Шаляпиным пережиты им самые сильные, глубокие и тонкие художественные впечатления, принёсшие ему огромную пользу.
Как сейчас вижу эту большую комнату, освещённую только одной висячей лампой над столом, за которым сидят наши товарищи и все глядят в одну сторону, туда, где за пианино видна чёрная спина Рахманинова и его гладкий стриженый затылок. Локти его быстро двигаются, тонкие длинные пальцы ударяют по клавишам. А у стены, лицом к нам, — высокая стройная фигура Шаляпина. Он в высоких сапогах и в лёгкой чёрной поддёвке поверх белой русской рубашки. Одной рукой слегка облокотился на пианино…
Рахманинов умел прекрасно импровизировать, и когда Шаляпин отдыхал, он продолжал свои чудесные экспромты, а когда отдыхал Рахманинов, Шаляпин садился сам за клавиатуру и начинал петь русские народные песни. А затем они вновь соединялись, и необыкновенный концерт продолжался далеко за полночь. Тут были и самые знаменитые арии, и отрывки из опер, прославившие имя Шаляпина, и лирические романсы, и музыкальные шутки, и вдохновенная увлекательная «Марсельеза»…

К сожалению, правдивы слова и полны глубокой грусти, что никогда и никакой рассказ о том, как исполнял артист, не восстановит его чарующие образы, — как никакой рассказ о солнце пламенного юга не поднимет температуру морозного дня.

интересный разговор о сегодняшней тн культуре получился

- Вызвать мусорщиков, чтобы убрали весь мусор? его и в головах предостаточно. Деньги, и огромные, работают на мусор. Это как если  бы машины, которые его загребали, все взбесились бы и начали все накопленное снова выплевывать. Как амбразуру, своим телом заткнуть не получится. Делать?  то, что каждый может:  перестать покупаться на дешевку и продаваться - так или иначе продешив и поставив под удар свое имя и все, сделанное до сих пор. 

- Сама функция мусорщиков пахнет цензурой -- а это как-то не современно... Да и кому сейчас можно делегировать права стать мусорщиком?
***
Искусство тянет общество вниз, общество тянет искусство вниз -  и так наперегонки. Еще чуть-чуть опустимся - и будет всем удобная поза для орального акта. Предлагаю на нем не останавливаться -  впереди еще анальный, друзья!

А, может, так и надо играть Баха? Чтоб всем неповадно было!..  

По ТВЦ концерт-юбилей оркестра имени Юрия Васильевича Силантьева. Дорогого, бесконечно уважаемого. Штучный. Незаменимый.
С запевом, мол, хранят традиции, бережно, мол. Академический. Что обязывает (обязывало всегда во всяком случае).
Слушаю. Увертюра к "Детям капитана Гранта" - от темпа, несыгранности, неправильно расставленных микрофонов, жидкой оркестровки до кикса трубача в ответственном месте - ужос, стыд, позор; дальше - ставшая традиционной на форте (!) Колыбельная (из "Цирка") и тётенька-блондинка с горящими, отнюдь не материнскими, глазищами.. но, думаю, оставлю.. может, дальше разыграются..  хотя по-хорошему в первую очередь дирижёр должен был костьми лечь, в истерике биться, лишь бы это ..., мягко скажу, неудачу оркестра в эфире не показывать. Пропущу всё остальное, даже "День Победы" почти на staccato (Лещенко, Лещенко, причём часто спиной к залу, лицом к оркестру - может, хоть так какой-то контакт хотел установить)
Но "исполнение" "Беловежской пущи" привёл просто в ступор. За растроенным роялем Александра Николаевна. Лично. Проигрыш. О, думаю, вот щас. "Щас" и было. Неизвестный красавчик (в понимании композитора, которая глаз не могла от него отвести, млея) выводил бездыханно, точнее почти проговаривал по фразам, великую песню. И как Вы поняли - при этом шанса у зрителя (и меня в том числе) услышать знаменитый красивый полёт вверх не было. Никакого не услышали - ни красивого, ни некрасивого, ни-ка-ко-го. Он и не собирался - скрыпочки костыли подставили. Это то же самое, знаете, как не взять знаменитейший ре-диез в песенке Герцога, или полностью игнорировать си-бемоли в хрестоматийных теноровых ариях. Поёт, скажем, Доминго Ариозо Калафа и в самый ответственный момент, верхнюю ноту берёт труба, или те же струнные, или даже весь оркестр. Что было бы с Домингой (даже с ним) через минуту секунду? А тут ничего, все хлопают, подпевают даже, схавали за милую душу, худрук доволен, артисты кланяются и тоже счастливы. Ведущий рассыпается в благодарностях и выражает искреннюю надежду, что таких артистов должно быть больше. Ой не надо!
Сейчас мимо кассы и на горле орёт Шацкая, выключаю, вредно для ушей. Да и больно за Мастера. И за всю нашу потрясающую Музыку в целом.
А мы говорим, попса. М-да...

Придётся пройти реабилитацию. Перебить амбре этого кошмара. И дело в не в музыкальности. Это слышно невооружённым ухом): халтура прёт изо всех щелей.

Для тех, кто слышал это нечто и упал в обморок, как я, слушайте оригинальные непревзойдённые исполнения.

Об Андрее Яковлевиче можно много рассказать интересного, но вспоминается Поступок 98 года. Когда Эшпай был Председателем Жюри Конкурса имени Чайковского. Ярким взрывом откровения явился тогда пианист Фредерик Кемпф. Тонкий, изящный, полуяпонец-полуангличанин с русской женой и русским педагогом. Загадка - да и только. И как он покорил всех - его Арабески Шумана будто звучали впервые. Тихон Николаевич, Царствие небесное!, не стесняясь, утирал непроизвольно катящуюся слезу: "Я уж думал, не дождусь...". Публика влюбилась и вознесла молодого музыканта сразу и безоговорочно. Этот успех и лёгкое сумасшествие можно было бы сравнить с появлением в своё время Вана Клиберна и Барри Дугласа, да и что говорить - те же поклонницы, изрядно повзрослевшие, стайкой ждали у служебного выхода, обсуждая каждую ноту нового кумира, готовя ему игрушки, открыточки, ландыши... Но Конкурс Чайковского не был бы Конкурсом Чайковского, если б не интриги фортепианной кафедры. Танком, по трупам, разметая всех на пути, толкали на 1 место Дениса Мацуева. Вот что угодно скажите, а страдания Алексея Султанова, выброшенного (несправедливо!) с 1 тура не могло не послужить в дальнейшем толчком к инсульту и смерти потом. А Лившиц? не конкурсный? ээх.. но за Кемпфа можно и нужно было драться - слишком явный случился скандал. И Эшпай был стоек и выступил с особым мнением. Да, к сожалению, Фредерик получил всё-таки 2 Премию, а Мацуева Большой зал Консерватории в едином порыве затопал при выходе за 1-ой. Но горячность Эшпая, его бесконечная, фронтовая, вера в справедливость вызывает уважение до сих пор.
Он всегда был и есть такой - и Музыке тоже.
Будьте здоровы, дорогой Андрей Яковлевич! Всех Вам и всего!

К сожалению, яндексовские ролики не ставятся((,
поэтому предмет разговора - передачу от 11 марта ("Культурная революция") можно посмотреть здесь





Послушайте, пожалуйста. Разговор получился важный и своевременный.
Что думаете?
Не собираясь изначально навязывать своё мнение, всё же не удержусь:
Мартынову - успехов в философии и самокритичных и покаянных разборов т.н. современного искусства (желательно с таким же пылом и хлёсткостью).

Навеяно Станиславом Юрьевичем - спасибо ему в который раз за напоминание о любимых людях...

Послушайте, пожалуйста, замечательного певца, чудесного человека, Большого Музыканта - Михаила Васильевича Михайлова. Ручаюсь, такого алябьевского Соловья Вы не знаете!

Жизнь самого русского композитора в судьбе русской пианистки.

Не знаю, как Вам, но, мне кажется,  что нет более русских  интонаций в Музыке 19 века, как в произведениях Фредерика Шопена. Будь-то любимейший Первый концерт, от главной  темы которого перехватывает дыхание, или Ноктюрны, или Прелюды, по которым мы сразу определяем - хороший за роялем Музыкант или нет.  Душа или разум, сердце или расчёт. Пробурлить Этюдом, или отыграть Вальс - может каждый, а вот - кантилена.... Хотя...  у кого сохранилась пластинка Лю Ши Куня с фа-диез мажорным черноклавишным шопеновским этюдом?! Мастерство виртуоза  в сочетании с пережитым. Это невозможно наработать. Это - от Бога. Или от страданий. Или от Потерь. Но всё равно, - от Бога.


Шопенистов в мире всего несколько человек. Добавьте, если сочтёте нужным:
Генрих Нейгауз, Владимир Горовиц, Галина Черны-Стефаньска, Белла Давидович, Станислав Нейгауз, Олег Бошнякович, Иво Погорелич, Даниэль Баренбойм, Валерий Петаш.  Ранний Евгений Кисин.  Весьма интересно трактует 3 сонату Гленн Гульд. Сдержанна и убедительна Элисо Вирсаладзе. 
Трепетно и нежно вспоминаю Евгения Яковлевича Либермана, Теодора Давыдовича Гутмана, Евгения Васильевича Малинина. Запомнились чудесные мазурки в исполнении Юрия Алексеевича  Муравлёва (дай Бог ему здоровья)...
уж простите все остальные...

К величайшему сожалению, мне не удалось найти то, что хотелось, на ютубе.  Чтобы Вы услышали МОЕГО Шопена.

Поэтому, давайте пойдём по пути нового знакомства. 

Живёт в Москве и выступает не только в Москве, но и по всему миру, пианистка Татьяна Веретенникова.
Выпускница Виктора Мануиловича Троппа  стажировалась у Льва Николаевича Наумова. И это - лучшие рекомендации.

Совсем недавно она закончила книгу о Шопене - пропустив его Жизнь через себя. Композитор в чувствах пианиста... Судьба в Судьбе. Любопытно в любом случае.  Тем более, что к Шопену подходили ооочень давно маститый И. Ф. Бэлза и ещё о войны Я. А. Френкель.
Биографические книги всегда воспринимаю с осторожностью - уж слишком много домыслов, а сейчас - и любят "клубничку" подпустить, особенно а ля биографические "исследования" на экране впечатляют своей беспардонностью и "смелостью" навязывания версий... Но у Татьяны повествование вроде как получилось  - она основывалась только на документах, письмах, позволив себе самую малость фантазии - а вот какой.... это надо дождаться выхода издания. 

Книга "Повелитель звуков" должна выйти в издательстве "Зебра-Е"

Удалось выпросить отрывки, так что - абсолютный эксклюзив :
 

***

Один из современников описывает внешность юного Шопена незадолго до эмиграции:
«Фридерик ничем не предвещал тогда любимца европейских салонов. Среднего роста, хрупко сложенный, со впалой грудью, Шопен вызывал опасения — не обречен ли и он, как сестра его Эмилия, на чахотку.
У него был высокий, красивый лоб, выразительные карие глаза, прекрасные, если в них вглядеться, но не поражающие ни красотой, ни гениальностью. Густые, вьющиеся, как у отца, волосы, темные с несколько рыжеватым оттенком. Большой нос придавал чертам лица характер незаурядности, но в общем эти черты нельзя было назвать красивыми. Тем не менее внешность Шопена была в высшей степени привлекательна.
Живой, остроумный, веселый Шопен сосредоточивал на себе свеобщее внимание. Больше всего он любил общество женщин, красивых, развитых и остроумных».

<..>
ГЛАВА 2. ПАРИЖСКИЙ ДЕБЮТ

Фридерик Шопен нервничает перед концертом. Надевает элегантный фрак и белые перчатки, оставшиеся от позапрошлогодней поездки в Вену.
В Париже он еще не знаменит и не богат. На него еще не оглядываются прохожие, и, чтобы добраться до улицы Каде, он ловит случившийся фиакр. Антоний Орловский — соотечественник и товарищ Фридерика по Высшей школе музыки в Варшаве — сопровождает его. Антоний прекрасно знает свое дело — перед концертом с Фридериком лучше не разговаривать.
Проходящий мимо газетчик-подросток зазывно выкрикивает:
— Дамы и господа! Покупаем книги — новинки: — «Как разбогатеть за 3 дня!» «Как излечиться от сифилиса!», « Как завести любовника и удержать его!».
Вдохновенный музыкант, ужаснувшись такой вульгарности, критично оглядел газетчика, сел в экипаж и закрыл глаза. Так легче сосредоточиться. Из тьмы выплывают серебристо-лиловые мохнатые гирлянды, изливающие на макушку небывалые прежде созвучия. Воспринять их полностью мешают ухабы на мостовой и взволнованное биение сердца. Парижские сцены надо завоевывать, и, завоевав, покорять снова и снова. Здесь нет места нерешительности и малодушию. Здесь бессчетное множество знаменитостей разного ранга, вкуса и стиля. Здесь надо быть лучшим среди совершенных или не быть никем.
Впервые выйдя на парижскую сцену, Фридерик чувствовал себя никем. Ледяные руки, холодный пот, остановившееся дыхание, словно вбитый ледяной кол в груди, а вот уже и меркнущая видимость… Главное — вовремя взять себя в руки и не потерять сознание. Самообладание у него огромное – мало кто догадывается о его сценических мучениях. Страстные, смятенные звуки оркестрового вступления вдохнули в него жизнь. Он изумился, что мог создать такое мощное Tutti...
Зал взорвался от восторга. Удалось! Он принят, и главное — позади.
Но предстоит еще отдать дань устоявшимся вкусам времени — исполнить вшестером с другими фортепианистами помпезный и громоздкий «Марш, cопровождаемый Полонезом» Фридриха Калькбреннера — самого дорогостоящего педагога Парижа и совладельца фирмы Плейеля.
Недавно сей прославленный мэтр слышал игру Фридерика и выразил пожелание взять его в ученики, чтобы через три года сделать из него настоящего виртуоза…Для «Марша» Калькбреннера на сцене водрузили громоздкий пантелеон для автора, монохордный звонкий «жирафик» — предшественник вертикального фортепиано — для Фридерика и четыре молоточковых клавира для собратьев по цеху. «Безумная мысль!» — думал про себя Фридерик, но скромно помалкивал, ибо не он правил бал на этом концерте.

Надо сказать непременно, что фортепиано времен Шопена обладало глухим тембром в басах и дребезжащим в верхах, forte звучало пронзительно резко; Шопен не дожил нескольких лет до изобретения близкой к современной нам конструкции рояля. После в артистическую просачивались поклонники и любопытствующие.

В глазах рябило от цветов, нарядных дам, возбужденных лиц и сверкающих украшений. Если бы можно было всех вежливо выпроводить! Если бы можно было одеть на безымянный палец волшебный перстень и мгновенно перенестись к родным! Назавтра Фридерик будет точно облетевшее на ветру деревце. Вернее всего, он сляжет — будут потихоньку срастаться оборванные струны и по частичкам возвращаться растраченная душа…

Администратор выплачивает Фридерику пока еще скромный гонорар: — Такие таланты, как вы, рождаются раз в столетие. Но по традиции мы платим вам меньше, чем местным музыкантам. Впрочем, у вас французская фамилия — Шопен. Вы могли бы представлять себя по-французски и получать большие гонорары.
— У меня имеются французские корни со стороны отца, но я вырос в Польше, и в душе стопроцентный поляк. Чувство Родины для меня важнее высокого гонорара! — с достоинством ответил молодой музыкант.
— Я сочувствую вам и многострадальной Польше, однако вы меня удивляете. Почтенный Калькбреннер от души поздравляет Шопена. Пожалуй, он несколько опрометчиво предложил этому одаренному юноше брать у него уроки. Если быть честным перед самим собой, то у него есть чему и поучиться…

Окружившие Фридерика друзья и соотечественники, перебивая друг друга, оживленно читают ему рецензию Роберта Шумана из «Musikalishe Zeitung» от 7 декабря 1831года:
— «Шапки долой, господа, перед вами — гений!» Ай да Шуман! Вы только послушайте! Как живо и ярко он представляет твои Вариации на тему из «Дон Жуана!»: — Во второй вариации слышно, как бегают Дон Жуан и Лепорелло, третья живописует, Дон Жуан обнимает Церлину, а фактура в левой руке изображает, будто ревнивый Мазетто сердится на это, а в четвертой вариации, в пятом такте Adagio — Дон Жуан целует Церлину прямо в ре-бемоль мажор!». — Ну, маэстро, и где же у неё ре-бемоль мажор? здорово сказано! Вольная острота немецкого фантазера казалась Фридерику непристойной. Суета, хоть и хвалебная, раздражает. Скорее бы…
— Эту рецензию можно передать в «Revue Musicale», предложил граф Людвик Платер, один из основателей Польского литературного общества.
— Не надо, — ответил Шопен, — Я знаком с этой рецензией. Она длиннее моих Вариаций. Написать столько глупостей на десяти страницах!
— Нет, вы только посмотрите! Столько дифирамбов, а маэстро еще недоволен! — Ну, ты и пуританин, однако! Ты выбрал душеспасительный текст из Мессы или тему Дон Жуана «La ci darem la mano»?
«Конечно, все так, — подумал Фридерик, — но насколько прямолинейно было бы видеть это так — здесь взял за руку, здесь поцелуй… Как это обедняет восприятие! Музыка живет одновременно во многих мирах».
— Каждый слышит свое, — произнес он, наконец. — Да, музыка — это древнейшее искусство, — с подчеркнутым уважением сказал Платер.
Фридерик нехотя промолвил:
— Музыка — это вообще не искусство. Это — жизнь. Я убежден, что в Библии маленькая неточность: вначале было не Слово, а Звук.
— Фриц, ну ты и выразился! Хорошо, что наш ксендз не слышит твою ересь! Кстати, и литераторы за такое высказывание по голове не погладят.
«Человечество должно коленопреклоненно обожать литератора — первенца Бога», — изречет в 1848 году Жорж Санд.
Ввалился Антон Водзиньский с фатальным выражением на лице. — Поздравляю, Фрицек, ты гений…
В ответ Фридерик состроил такую смешную гримасу, что приятели расхохотались.
Антону, впрочем, было не до шуток, он взял Шопена за рукав и отвел в сторону:
— Фриц, дело серьезное… выручай земляка — собрался домой, не на что ехать.
Шопен вывернул внутренний карман:
— Вот, все, что у меня есть.
— Да… Этого мало... А еще есть?
— Конечно, дома. От уроков осталось. Поехали...

<...>
ГЛАВА 5. ПОВОРОТ

Молодой человек, уложив дорожный сундук, подошел к зеркалу, словно желал получить ответ – отчего ему так упорно не везет? Почему он так одинок? Он пригляделся — словно из мира теней на него с грустью и изумлением смотрел бледный юноша невероятной худобы, которому можно дать от силы лет восемнадцать.
А ведь ему уже двадцать два! Любимец фортуны и признанный маэстро не может выглядеть настолько несолидно. Вспомнился шепоток зрительницы в венском театре: «Жаль, что юноша неказист», — это, конечно, было сказано о нём…
Что же делать? Борода, пожалуй, изуродует его, придаст вид беглого каторжника, бакенбарда растет только справа… Хотя справа-то она и нужна!… Нужно задрапировать тощую длинную шею, необходима пышная шевелюра, чтобы эффектно встряхивать ею иногда. Щипцы для завивки, черный бархатный жилет, шляпа-цилиндр, сюртук с набивными плечами и безукоризненность во всем остальном, конечно же, поправят дело, но обойдутся в круглую сумму. Впрочем, пригодится ли всё это ему теперь? Что ждет его за океаном? Все дальше и дальше от родного края…
Тщательно одевшись, он вышел за порог своего маленького меблированного отеля и сбежал вниз по лестнице.
— Господин Шопен, вам письмо, — окликнула его консьержка. Поблагодарив её, он отправился бродить по Парижу, пройтись по полюбившимся ему местам и запечатлеть их в памяти. Остановившись у набережной Сены, он распечатал письмо. Оно было от родных из Варшавы: «…самый легкий способ испортить человека — это чтобы ему везло. По мере того, как увеличивается количество драгоценного металла, сердце твердеет и мало-помалу тоже превращается в минерал или камень. Однако не знаю, смогли ли бы нас изменить даже миллионы…», — это пишет сестра Людвика.
Внезапно его окликнул пожилой господин:
— Приветствую тебя, Повелитель звуков!
— Здравствуйте, Ваша светлость!
Это был князь Антоний Генрих Радзивилл, наместник входившего тогда в состав Пруссии Великого княжества Познанского. Надо же было встретить его в такой момент! Несколько лет назад Фридерик для князя написал трио соль минор, и для его прелестной дочери Ванды — Полонез с виолончелью. Податливые пальчики княжны на клавиатуре… Она сидела так близко и так тонко чувствовала его музыку… Её старшая сестра Элиза рисовала Фридерика карандашом, и один портрет ему удалось незаметно стащить для своего друга Титуса. Старая княгиня что-то бормотала о якобы отживших сословных предрассудках… Надо быть идиотом, чтобы верить всем этим обольщениям! Фридерик не верил. Он решительно покинул тот антонинский рай с двумя юными Евами…
Мимо с шумом пронесся роскошный экипаж, в окошке которого виден профиль знаменитого тогда музыканта-виртуоза Тальберга.
— Вот, — произнес Шопен с некоторой долей горькой иронии, — знаменитый пианист Тальберг … Мне никогда не научиться играть так громко и так быстро и так долго быстро и так долго громко… И вообще, кому я здесь нужен? В этом городе пианистов — как лягушек на болоте!
— Фрицек, ты не сравнивай себя ни с кем. Ты создаешь СВОИ миры. Какие шаги ты предпринял к своему признанию?
— Я обращался в Комитет Общества Консерваторских Концертов в Париже.
— И что же? — спрашивает Радзивилл.
— Они ответили мне отказом.
— Поразительно! И они отказали тебе после того триумфального концерта?
— Не понимаю, о каком триумфе говорит Ваша светлость.
Князь задумался.
— Фридерик, что ты сегодня вечером делаешь?
— Завершаю свои дела.
— Вот как? Уж не собрался ли ты уехать отсюда?
— Именно так.
— И куда направляешься?
— В Новый Свет.
— Куда? — от удивления князь слегка поднял бровь.
— В Америку. Мои друзья из Нового Орлеана уверяют меня, что там очень нужна музыка, а здесь я исчерпал свои возможности, денег мало, уроков мало, и все разъехались из-за холеры.
— Вот что, — решительно сказал князь. — Сегодня я приглашаю тебя составить мне компанию на вечере у Ротшильдов — помнишь, несколько лет назад, когда ты уезжал из Варшавы, я давал тебе рекомендательное письмо к барону Джеймсу Ротшильду на предмет домашних уроков и домашних концертов? Ты воспользовался этим письмом?
— Нет, Ваша Светлость, я подумал, что это мне ничего не даст, и не решился. — А напрасно. Будущее в руках деловых и предприимчивых людей, таких как Ротшильды, а для тебя важно то, что в искусстве они разбираются не меньше нас. Многие великие художники и музыканты Европы обязаны своим благополучием именно Ротшильдам.
— Хорошо, я поеду с Вами. В это время к ним подошел нищий, и Шопен протянул ему несколько монет, а князь Радзивилл мягко улыбнулся.
1832 год для Джеймса Ротшильда был пиком удачи и деловой активности. Политическая обстановка, как никогда прежде, способствовала процветанию семейства финансистов. Недавно пришедший к власти герцог Орлеанский, известный более как Луи Филипп, был тучный, неповоротливый, до умопомрачения любил спокойствие и комфорт и не желал ни с кем воевать. Однажды он заявил: «Ничто не беспокоит меня так сильно, как сохранение мира в Европе». Было ли это проявлением миролюбия, мудрости или слабости — неизвестно, но Ротшильдам сейчас это было на руку.
В банковских сейфах олигархов лежало намного больше денег, чем в Национальном банке Франции. Брат Джеймса Соломон служил первым финансистом при венском дворе всемогущего канцлера Клеменса фон Меттерниха, и настолько удачливо вел его денежные дела, что в конце 1816 года братья получили баронские титулы. Поэтому воевать с Меттернихом было крайней глупостью. Третий брат — Натан, возглавлял банки Великобритании, военного противника Австрии, и поэтому вынужден был отказаться от титула, но зато ему удалось удесятерить свое и семейное состояние, нажившись на поражении Наполеона при Ватерлоо. Семья шла единым фронтом финансовых гениев. Чужие в бизнес не допускались. Империя банков Ротшильда стала самой мощной в Европе. Когда-то Джеймс был Иаковом, но, приняв крещение, он обосновался в Париже. Барон вел светский образ жизни, приобрел столичный лоск, научился танцевать и выезжал на охоту, владел лучшими виноградниками в Бордо, был членом самого престижного клуба в Париже, посещал выставки художников, хотя до конца жизни так и не избавился от акцента. Джеймс вовсю филантропствовал, стал щедрым меценатом, скупал произведения искусств, увлекался оперой и поддерживал постановки. Он утверждал при этом, что все это позволяет ему поддерживать человеческий облик и хорошие отношения с клиентами в интересах дела.
С Луи Филиппом он подружился настолько, что часто обедал в доме короля и принимал его у себя дома. Банкир не забыл своих обделенных судьбой соплеменников. Благодаря ходатайствам барона Джеймса многие ограничения прошлых лет, сковывавшие деятельность сыновей Израиля, были сняты. Париж превратился в финансовую столицу мира. Когда барону исполнилось 32 года и приспело время жениться, он выбрал в жены свою тринадцатилетнюю племянницу Бетти, дочь брата Соломона. Девушка была настолько неотразима и обаятельна, что моментально завоевала все симпатии парижского bomond’а, восхитив весь высший свет. Жена британского посланника выразила восторг: «…он (т. е. барон Джеймс) женился на красивой юной евреечке, слишком прекрасной даже для Парижа».
Бетти впоследствии вдохновила Генриха Гейне на оду, посвященную ей. Поэт называл её ангелом без крыльев. В 1832 году семья занимала роскошный особняк на Рю Наполеон, олигарху перевалило за сорок, он был некрасив внешне до такой степени, что его называли «интеллигентной обезьяной». Финансовые дела и светская жизнь затмили для него традиционные религиозные обряды предков. Бетти, в отличие от мужа, строго соблюдала религиозные предписания, посещала синагогу, чтила Субботу и рьяно занималась благотворительностью, жертвуя на еврейские школы и дома призрения для сирот.
На званый вечер в роскошный особняк к Ротшильдам князь Радзивилл привез Шопена в качестве изысканного чуда. Бетти попросила музыканта явить свое искусство в концертном зале особняка. Его игра имела потрясающий успех. Высвеченный из глубины залы множеством оригинальных подсветок, он напоминал дивные творения великих мастеров, а грустные созвучия, изливаемые им на рояле, трогали до слез. Его упрашивали играть еще и еще.
Барон Ротшильд сразу оценил удивительного музыканта: — Где же он прятался до сих пор? Почему мы его не знаем?
Князь Радзивилл с гордостью ответил: — Вы не знаете его, потому что это очень скромный человек, не привыкший выпячивать себя и свои успехи. Он даже не воспользовался моим рекомендательным письмом к Вам — письмом, которым я снабдил его перед отъездом в Европу.
Я помню его еще восьмилетним ребенком, и его первый успешный дебют состоялся в моем Варшавском дворце. Уже тогда были опубликованы его детские сочинения, и вся варшавская знать восторгалась его чудесной игрой. Он был желанным гостем даже в резиденции Великого князя Константина и успокаивал его расшалившиеся нервы своей музыкой. Про него писали, что поляки будут им гордиться так же, как австрийцы — Моцартом.
И это произошло. Когда ребенок взрослеет и превращается в зрелого мастера, им перестают интересоваться, а напрасно.
А сейчас он собирается навсегда уехать из Парижа.
— Как уехать? Надо этому воспрепятствовать. Скажите, маэстро, а вы спускаетесь с небес, чтобы учить игре на фортепьяно? Сколько стоит Ваш урок?, — спросил барон. Шопен задумался…
Ротшильд изрек авторитетным тоном: — 20 франков за каждый урок для моей жены и племянницы! Одна из присутствующих дам тут же нашлась: — Маэстро! А нельзя ли и нам договориться с Вами об уроках?
— Я хотела бы пригласить Вас обучать мою дочь. Вы не откажете нам в этом? — предложила сидевшая ближе всех чувствительная особа, рукоплескавшая музыканту. Шопена обступили со всех сторон. Он остался в Париже.

<...>
ГЛАВА 13. ПЕСНЬ ПЕСНЕЙ

В июне 1837 г. Шопен получил через русского посла в Париже высочайшее предложение Николая 1-ого получить должность и звание Первого придворного пианиста Его Величества Императора Всероссийского.
Шопен ответил отказом, заявив, что «хотя он выехал до ноябрьского восстания 1830 года, и его всегда слабое здоровье не позволило ему принять участие в борьбе за независимость, но, тем не менее, всем сердцем и душой он желал своей родине благополучного исхода кровавых сражений, разделяя пламенные стремления своих соотечественников, так же как сейчас разделяет их скорбь, считает себя эмигрантом и ни в коем случае не может принять предложенную ему честь.»
Николай 1-ый любил заигрывать с гениями. Ему хотелось считать себя великим меценатом и всеобщим другом. Россия только что потеряла Пушкина, которого он пытался приручить. Ференц Лист говорил о самодержце Росийсском: «Это — дикий зверь, лакомый, правда, до всякого вкусного мёда цивилизации, но давящий тяжелыми лапами трудовых пчел»; «медведь, одевший белые перчатки за границей, спешит их бросить на границе».
Надо, однако, отдать должное эстетическим вкусам этого «медведя»…Паганини, Пушкин, Глинка, Шопен…

Фридерик Шопен звания Придворного музыканта не принял. Все были поражены. Даже лидеры польской диаспоры в Париже князья Чарторыйские. Не говоря уж о музыкантах — они сочли бы такое звание венцом своей карьеры.
— Фридерик гордый. Ему дороже честь!
Дома Ян Матушинский, деливший тогда с ним крышу над головой, говорил ему:
— Фрицек, ну, ты, однако погорячился! Представь: ты не бегаешь, как безумный по своим урокам, целыми днями сочиняешь музыку, исполняешь ее во дворцах перед великими мира сего, живешь в роскоши и часто ездишь к своим родным как почетный гость.
А теперь ты — неблагонадежный, persona non grata! Теперь ты туда носа не покажешь! Эмигрант! Чужой!
— Ясь, ты предлагаешь мне стать продажной сволочью ради карьеры и денег! Ты предлагаешь мне, чтобы я сочинял военные марши для имперских военных оркестров и чтобы под эти звуки полчища мерзавцев ринулись добивать уцелевших поляков! Я предпочту подохнуть с голода, чем развлекать палачей!..."

***

Кроме того, Татьяна Веретенникова открыла необыкновенного молодого музыканта - виолончелиста Николая Чикишева,

послушайте, пожалуйста, их дуэт:
 

Добраться:

Можайское шоссе, Пушкинский заповедник ( виден с дороги) 
 

или от Белорусского вокзала электропоед до ст. Голицыно, далее авт 38, 39, 79 или автолайн до ост. "Институт" (3-я ост.) 
.

Пришло письмо: "Возник такой вопрос. Я что-то не могу припомнить. Есть в Москве, например,улица режиссёра Сергея Эйзенштейна, художников Сурикова, Левитана,  композитора Мусоргского...А певцов не нашёл!"

Честно говоря, я  тоже что-то не припомню((
А Вы?

UPD. А в других городах? В Орле есть улица Вяльцевой, например.