исполнилось в начале марта, 3 числа...

Сегодня исполнилось 95 лет профессору Герценовского педагогического университета Нине Яковлевне Дьяконовой, крупнейшему в России специалисту по английскому романтизму. Она ведет занятия с аспирантами, переводит, редактирует переводы учеников, заседает на редколлегии "Литпамятников".
Летом ездит к внуку в Монпелье, где у него кафедра. Дьяконовы известны по всему миру как физики и скандинависты. Профессии отца и матери не были унаследованы. Когда Нину Яковлевну спрашивают, как ей удалось до таких почтенных лет сохранить работоспособность и не утратить своей обычной радости духа, она всегда отвечает: "Много любви, много труда... Вот мы с Гариком одногодки, а его уже нет. Почему? Потому что он не преподавал. А учительское дело полезно и для головы, и для тела. Не дает расслабиться. Нужно все время держать себя в узде".
Добавлю к этому, что у Нины Яковлевны потрясающее чувство юмора (см. "Перловник Дьяконовых") и очень внимательное отношение к своему здоровью. Она любит и умеет лечиться и полностью доверяет врачам.
Очень хотелось бы отметить 100-летие Нины Яковлевны в ее живом присутствии. Давайте пожелаем ей здоровья и многих успехов во славу науки и преподавания.

Спасибо, banshur69!

Сегодня исполнилось 95 лет профессору Герценовского педагогического университета Нине Яковлевне Дьяконовой, крупнейшему в России специалисту по английскому романтизму. Она ведет занятия с аспирантами, переводит, редактирует переводы учеников, заседает на редколлегии "Литпамятников".
Летом ездит к внуку в Монпелье, где у него кафедра. Дьяконовы известны по всему миру как физики и скандинависты. Профессии отца и матери не были унаследованы. Когда Нину Яковлевну спрашивают, как ей удалось до таких почтенных лет сохранить работоспособность и не утратить своей обычной радости духа, она всегда отвечает: "Много любви, много труда... Вот мы с Гариком одногодки, а его уже нет. Почему? Потому что он не преподавал. А учительское дело полезно и для головы, и для тела. Не дает расслабиться. Нужно все время держать себя в узде".
Добавлю к этому, что у Нины Яковлевны потрясающее чувство юмора (см. "Перловник Дьяконовых") и очень внимательное отношение к своему здоровью. Она любит и умеет лечиться и полностью доверяет врачам.
Очень хотелось бы отметить 100-летие Нины Яковлевны в ее живом присутствии. Давайте пожелаем ей здоровья и многих успехов во славу науки и преподавания.

Спасибо, banshur69!

Каналы о чём только не говорят - о Веронике Кастро, об Эйфелевой башне, о дне рождения Люмьера, о Деми Мур, о Евросоюзе с Меркель и всей компашкой, гимны, оркестры и ужин с изысканной кухней в ресторане.. Сиреневые туманы, сладкие интервью с прославлением себя любимых.. остров на продажу в Италии.. какие-то совпадения чисел в израильской лотерее.. зонтики за 9500.. голливудские дети.. в общем, сплошь хз что.. чужая жизнь.. просто обидно

А для нас 19 октября - это 19 октября, да?!
В будущем году Царскосельский Лицей отметит 200 лет.
И 185 лет это стихотворение все нормальные люди помнят наизусть
.

Роняет лес багряный свой убор.
Сребрит мороз увянувшее поле,
Проглянет день, как будто поневоле,
И скроется за край окружных гор.
Пылай, камин, в моей пустынной келье;
А ты, вино, осенней стужи друг,
Пролей мне в грудь отрадное похмелье,
Минутное забвенье горьких мук.

Печален я: со мною друга нет,
С кем долгую запил бы я разлуку,
Кому бы мог пожать от сердца руку
И пожелать веселых много лет.
Я пью один; вотще воображенье
Вокруг меня товарищей зовет;
Знакомое не слышно приближенье,
И милого душа моя не ждет.

Я пью один, и на брегах Невы
Меня друзья сегодня именуют…
Но многие ль и там из вас пируют?
Ещё кого не досчитались вы?
Кто изменил пленительной привычке?
Кого от вас увлек холодный свет?
Чей глас умолк на братской перекличке?
Кто не пришел? Кого меж вами нет?

Он не пришел, кудрявый наш певец,
С огнем в очах, с гитарой сладкогласной:
Под миртами Италии прекрасной
Он тихо спит, и дружеский резец
Не начертал над русскою могилой
Слов несколько на языке родном,
Чтоб некогда нашел привет унылый
Сын севера, бродя в краю чужом.

Сидишь ли ты в кругу своих друзей,
Чужих небес любовник беспокойный?
Иль снова ты проходишь тропик знойный
И вечный лед полунощных морей?
Счастливый путь!… С лицейского порога
Ты на корабль перешагнул шутя,
И с той поры в морях твоя дорога,
О, волн и бурь любимое дитя!

Ты сохранил в блуждающей судьбе
Прекрасных лет первоначальны нравы:
Лицейский шум, лицейские забавы
Средь бурных волн мечталися тебе;
Ты простирал из-за моря нам руку.
Ты нас одних в младой душе носил
И повторял: «На долгую разлуку
Нас тайный рок, быть может, осудил!»

Друзья мои, прекрасен наш союз!
Он, как душа, неразделим и вечен —
Неколебим, свободен и беспечен
Срастался он под сенью дружных муз.
Куда бы нас ни бросила судьбина
И счастие куда б ни повело,
Все те же мы: нам целый мир чужбина;
Отечество нам Царское село.

Из края в край предследуем грозой,
Запутанный в сетях судьбы суровой,
Я с трепетом на лоно дружбы новой,
Устав, приник ласкающей главой…
С мольбой моей печальной и мятежной,
С доверчивой надеждой первых лет,
Друзьям иным душой предался нежной;
Но горек был небратский их привет.

И ныне здесь, в забытой сей глуши,
В обители пустынных вьюг и хлада,
Мне сладкая готовилась отрада:
Троих из вас, друзей моей души,
Здесь обнял я. Поэта дом опальный,
О Пущин мой, ты первый посетил;
Ты усладил изгнанья день печальный,
Ты в день его лицея превратил.

Ты, Горчаков, счастливец с первых дней,
Хвала тебе! — фортуны блеск холодный
Не изменил души твоей свободной:
Все тот же ты для чести и друзей.
Нам разный путь судьбой назначен строгой;
Ступая в жизнь, мы быстро разошлись,
Но невзначай проселочной дорогой
Мы встретились и братски обнялись.

Когда постиг меня судьбины гнев,
Для всех чужой, как сирота бездомный,
Под бурею главой поник я томной
И ждал тебя, вещун пермесских дев,
И ты пришел, сын лени вдохновенный,
О Дельвиг мой: твой голос пробудил
Сердечный жар, так долго усыпленный,
И бодро я судьбу благословил.

С младенчества дух песен в нас горел,
И дивное волненье мы познали;
С младенчества две музы к нам летали,
И сладок был их лаской наш удел;
Но я любил уже рукоплесканья,
Ты, гордый, пел для муз и для души;
Свой дар, как жизнь, я тратил без вниманья,
Ты гений свой воспитывал в тиши.

Служенье муз не терпит суеты;
Прекрасное должно быть величаво:
Но юность нам советует лукаво,
И шумные нас радуют мечты…
Опомнимся, — но поздно! и уныло
Глядим назад, следов не видя там.
Скажи, Вильгельм, не то ли и с нами было,
Мой брат родной по музе, по судьбам?

Пора, пора! душевных наших мук
Не стоит мир; оставим заблужденья!
Сокроем жизнь под сень уединенья!
Я жду тебя, мой запоздалый друг, —
Приди; огнем волшебного рассказа
Сердечные преданья оживи;
Поговорим о бурных днях Кавказа,
О Шиллере, о славе, о любви.

Пора и мне… пируйте, о друзья!
Предчувствую отрадное свиданье;
Запомните ж поэта предсказанье:
Промчится год, и снова с вами я,
Исполнится завет моих мечтаний;
Промчится год, и я явлюся к вам!
О, сколько слез и сколько восклицаний,
И сколько чаш, подъятых к небесам!

И первую полней, друзья, полней!
И всю до дна в честь нашего союза!
Благослови, ликующая муза,
Благослови: да здравствует лицей!
Наставникам, хранившим юность нашу,
Всем честию, и мертвым и живым,
К устам подъяв признательную чашу,
Не помня зла, за благо воздадим.

Полней, полней! и, сердцем возгоря,
Опять до дна, до капли выпивайте!
Но за кого? о други, угадайте…
Ура, наш царь! так! выпьем за царя.
Он человек! им властвует мгновенье,
Он раб молвы, сомнений и страстей;
Простим ему неправое гоненье:
Он взял Париж, он основал лицей.

Пируйте же, пока еще мы тут!
Увы, наш круг час от часу редеет;
Кто в гробе спит, кто дальний сиротеет;
Судьба глядит, мы вянем; дни бегут;
Невидимо склоняясь и хладея,
Мы близимся к началу своему…
Кому ж из нас под старость день лицея
Торжествовать придется одному?

Несчастный друг! средь новых поколений
Докучный гость, и лишний, и чужой,
Он вспомнит нас и дни соединений,
Закрыв глаза дрожащею рукой…
Пускай же он с отрадой хоть печальной
Тогда сей день за чашей проведет,
Как ныне я, затворник ваш опальный,
Его провел без горя и забот.

1825

Ñðåäè ìíîãî÷èñëåííûõ âûñòàâîê èçîáðàçèòåëüíîãî ГЁГ±ГЄГіГ±Г±ГІГўГ  îñåíè 2010-ГЈГ® ðàáîòû Ëåâèòàíà - ГЄГ ГЄ îêíî Гў Ðîññèþ. ГЊГ» óæå ГЁ çàáûëè, Г·ГІГ® æèâîïèñü ìîæåò áûòü òàêîé — ñïîêîéíîé, íåæíîé, ëèðè÷íîé. Âîò, êàçàëîñü ГЎГ», ГЄГ ГЄ ïðîñòî: ðóññêèå äàëè, íåïîãîäü, ïå÷àëü, ïðîñòîðû, îäèíî÷åñòâî. Ìàëî ëè ïåéçàæèñòîâ ГЁ êðàñèâûõ ïåéçàæåé Гў Ðîññèè?

ГЌГ® âîò Ëåâèòàí ïåðâûé Г­Г ГЇГЁГ±Г Г« ГІГ ГЄ, Г·ГІГ® ГўГ±ГҐ óâèäåëè: ðóññêèé ïåéçàæ, òàêîé ïðèâû÷íûé ГЁ íåáðîñêèé, Г­ГЁГ·ГҐГ¬ Г­ГҐ õóæå áóêîëè÷åñêèõ êðàñîò Èòàëèè, Ôðàíöèè, Àâñòðèè. Г€ ñëåäîì çà Г­ГЁГ¬ ГЇГ® ðóññêèì ïåéçàæàì ïîøëè ìíîãèå îòå÷åñòâåííûå õóäîæíèêè — îñîçíàííî ГЁ íåîñîçíàííî êîïèðóÿ òåõíèêó, òåìû, îáðàçû. ГЌГ® ГІГ ГЄ, ГЄГ ГЄ Гі Г­ГҐГЈГ® Г­ГҐ ïîëó÷àëîñü Г­ГЁ Гі êîãî. ГЌГЁ äî, Г­ГЁ ïîñëå.

ГЌГҐ çðÿ Ëåâèòàí ãëàâíîé ëþáîâüþ ГўГ±ГҐГ© ñâîåé æèçíè Г±Г·ГЁГІГ Г« ðóññêóþ ïðèðîäó ГЁ áûë âåðåí ГҐГ© ГўГ±Гѕ æèçíü. ГЏГіГІГҐГёГҐГ±ГІГўГЁГҐ ГЇГ® Åâðîïå, ГЁГ§ êîòîðîãî îí ïðèâåç ìíîãî çàðèñîâîê, ðèñóíêîâ, êàðòèí, íàáðîñêîâ àáñîëþòíî Г­ГҐ èçìåíèëî ГҐГЈГ® óáåæäåíèÿ — êðàñèâåå ðîäíûõ ïåéçàæåé Г­ГЁГ·ГҐГЈГ® Гў ìèðå Г­ГҐГІ. Г€ ýòîò òèõèé ïàòðèîòèçì ðàçëèò ГЇГ® ГўГ±ГҐГ¬ ïîëîòíàì Ëåâèòàíà.

Âñåãî íà âûñòàâêå ïðåäñòàâëåíî 300 êàðòèí èç îñíîâíûõ ýêñïîçèöèé 17 ìóçååâ Ðîññèè è äðóãèõ ñòðàí.
Íàâåðíîå, ïîëîòíà Ëåâèòàíà äëÿ èíîñòðàíöåâ äîëæíû áûòü êâèíòýññåíöèåé îáëèêà ГђГіГ±ГЁ. Г’Г ГЄГіГѕ Ðîññèþ Гў Ìîñêâå èëè Ñàíêò-Ïåòåðáóðãå Г­ГҐ óâèäèøü. Çäåñü íàäî ñàäèòüñÿ Г­Г  ïîåçä, Гў ïëàöêàðòíûé âàãîí, ГЁ åõàòü, åõàòü, ïîêà ГўГЁГ¤ çà îêíîì Г­Г ГўГҐГЄГЁ Г­ГҐ îòïå÷àòàåòñÿ Гў ïîäñîçíàíèè. Èëè íàäî íàäåâàòü ðåçèíîâûå ñàïîãè äî êîëåí ГЁ âûõîäèòü Г­Г  ðàññâåòå Гў ëåñ, íà÷èíàþùèéñÿ ñðàçó çà ïîñåëêîì. Áðîäèòü ìåæäó áåðåçîê ГЁ åëîê — Г­ГҐ Гў ïîèñêàõ ãðèáîâ, Г  Гў ïîèñêàõ Г·ГҐГЈГ®-ГІГ®, ÷åìó ГЁ íàçâàíèÿ Г­ГҐГІ. Êðàñîòû? Èëè Г±ГҐГЎГї? Ëåâèòàí âîò ГЅГІГ® ñàìîå íåèçúÿñíèìîå ñâîå Г­Г ГёГҐГ«.

Сегодня город-герой Волгоград стал центральным городом празднования 100-летия российской авиации. И не случайно, ведь именно на территории Волгограда в течении 44 лет располагалось знаменитое Качинское высшее военное авиационное училище лётчиков - одна из двух первых российских лётных школ, и первая — полностью военная, которая тоже отмечает своё столетие со дня основания. Сотни выпускников Качи стали асами российской авиации, Героя Советского Союза, России. Сегодня в городе были тысячи лётчиков - начиная от Главкома ВВС России и заканчивая рядовыми, а так же и выпускники знаменитого училища.

Георгию Николаевичу Данелия - 80!

– Ну какой из тебя режиссер? – сказала вечером мама. – Ты же видел режиссеров. Знаешь, какие они.
Режиссеров я видел, и очень многих. До войны мы жили в бараке в Уланском переулке. Жили роскошно: у нас была большая комната (21 кв. м) и отдельный вход. Когда из Тбилиси приезжали Верико и Чиаурели, они привозили вино, всякую снедь и звали к нам своих гостей. Мама готовила вкусную грузинскую еду, и у нас побывали и Эйзенштейн, и Пудовкин, и Довженко, и Рошаль, и многие другие классики. Все они были яркие, колоритные личности и излагали свои мысли образно, красиво и очень складно.
Когда мне было лет пять, мамина подруга Аллочка на ночь вместо сказок рассказывала мне историю Римской империи. Когда мы добрались до Цицерона, я представлял его себе в виде Григория Львовича Рошаля – в берете, очках, при бабочке, но в тоге (Рошаль у нас бывал чаще других).
Мама была права – мне до Цицерона далеко. Я до сих пор даже короткий тост складно произнести не могу. (А еще грузин.)
Я объяснил маме, что не собираюсь быть режиссером-постановщиком. Хочу стать вторым режиссером, как она, и не хочу до гробовой доски слушать про Зинину соседку Люсю. И что стипендия на курсах сто тридцать рублей.
– Давай попробуй, – согласилась мама. – Но сейчас это будет очень сложно.
Времена изменились. Чиаурели за пропаганду культа личности услали в Свердловск. Директором «Мосфильма» стал такой же любимец Сталина, лауреат шести Сталинских премий Иван Пырьев. И если Пырьев узнает, что я племянник ненавистного конкурента Чиаурели, то он меня и близко к курсам не подпустит. Так что, чем меньше людей будет знать, что Георгий Данелия – сын Мэри Анджапаридзе, тем лучше.
Мама позвонила кинорежиссеру Михаилу Калатозову, которого знала еще по Тбилиси, сказала, что сын собирается поступать на режиссерские курсы, и попросила посмотреть, есть ли у него какие-нибудь шансы.
На следующий день в курилке Олег Жагар меня консультировал. В отличие от мамы, он мое решение сразу одобрил:
– Раз в башке щелкнуло, то валяй. Чтобы потом не жалеть.
Жагар, фронтовик-разведчик, на десять лет старше меня, был эрудированным и умным человеком, и я с ним считался.
– Давай подумаем, что Калатозову говорить… Он обязательно спросит, почему ты решил поменять профессию. А ты?
– Скажу, потому что здесь тоска зеленая.
– Ни в коем случае. Говори, что ты с детства мечтаешь быть кинорежиссером, что это твое призвание. Что любишь литературу, музыку, живопись, театр, а кино – искусство синтетическое и все это аккумулирует. Ну, живопись и литературу ты более или менее знаешь… Как с музыкой?
– Не ахти… Мелодии помню, могу даже напеть, но что чье…

– А ты там не пой. Говори, что твой любимый композитор Бетховен, «Героическая симфония». «Героическая» – верняк. Ну, и Прокофьев. Да, а в литературе не забудь «Не хлебом единым» Дудинцева. Сейчас это модно.
 

…В субботу я пошел к Калатозову. Михаил Константинович – высокий вальяжный шестидесятилетний грузин с бархатными карими глазами – усадил меня в кресло, сам сел напротив.
– Решили поменять профессию? Зачем? Архитектор – замечательная специальность.
Он был со мной на «вы», хотя и знал с детства: я дружил с его сыном Тито.
– Я люблю живопись, литературу, музыку и театр. А кино – искусство синтетическое и все это аккумулирует.
Калатозов одобрительно покивал.
– В самодеятельности спектакли ставили?
– Нет.
– Играли?
– В спектаклях? Нет, в спектаклях не играл.
– А где?
– В капустнике, в цыганском хоре пел. В институте.
Пауза.
– Фотографией увлекаетесь?
– Нет.
Снова пауза.
– Пишете? Рассказы, заметки…
– Нет.
– Стихи?
– Сейчас уже нет.
– А когда?
– В детстве сочинял какую-то бестолочь… Но мама очень гордилась.
– Ну-ну, – заинтересовался Калатозов, – прочтите.
– Да не стоит…
– Прочтите, прочтите.
И я прочел:
Во мгле печальной на горе стоит Чапаев бледный.
Погиб Чапаев в той реке, погиб он, незабвенный.
Врагу за это отомщу и силу нашу покажу,
И выскочат из Троя четыреста героев.
– «Трой» – это троянский конь, – объяснил я. – Мне тогда мамина подруга Аллочка про него рассказала.
«Господи, что я несу!»
– М-да… – Калатозов тяжело вздохнул. – А Чапаева Бабочкин сыграл неплохо…
Пауза.
– Вы сказали, любите музыку… – наконец спросил Калатозов. – Сами музицируете?
– Немного.
– На фортепьяно?
– На барабане.
Пауза затянулась. Всемирно известный режиссер сложил руки на груди и задумался, а я с тоской смотрел по сторонам. В этой комнате мне все было знакомо: и фотография, где Калатозов снят с Чаплиным (во время войны Михаил Константинович был представителем Экспортфильма в США). И тахта, покрытая шотландским пледом, и картина над тахтой – красивая молодая женщина в кресле. Женщина с картины смотрела на меня с сочувствием. Я легонько подмигнул ей: не переживай, родная. Я все понял, сейчас уйду.
– Иностранный язык знаете? – придумал еще один вопрос Калатозов.
– Нет.
– Вы молодой. Надо выучить.
Я встал.
– Обязательно выучу. Я пойду, Михаил Константинович. Извините. Спасибо.
Калатозов тоже поднялся.
– Я провожу.
Он вышел со мной на лестничную площадку и нажал кнопку вызова. Загудел лифт и, не доехав до нас, остановился – перехватили.
– Парфеноны и Колизеи, Гия, стоят тысячелетия. А кино что – целлулоид, пленка. Зыбкий материал. – Калатозов вздохнул.
– Ой, Михаил Константинович, – вспомнил я, – извините, я у вас на столе папку оставил!…
…Через десять минут Калатозов внимательно изучал содержимое папки, а я в кресле напротив напряженно ждал приговора.
Последние дни я, готовясь к визиту, с утра до вечера рисовал жанровые картинки и сделал, как мне казалось, забавную раскадровку чеховского «Хамелеона».
Досмотрев, Калатозов закрыл папку, откинулся в кресле, сложил руки на груди и задумался.
«Не понравилось», – понял я и стал непослушными от перенапряжения пальцами завязывать тесемки на папке. Тесемки не поддавались.
– Дайте мне, – Калатозов отобрал у меня папку и сделал аккуратные бантики. – Это вы сдайте в четыреста двенадцатую комнату на «Мосфильме». Узнайте, что там еще надо. На экзамене я вас спрошу, почему вы хотите стать режиссером. Ответите, как сегодня мне. Маме привет.
– Спасибо, Михаил Константинович!
В дверях он меня спросил:
– А почему вы мне эти рисунки сразу не показали?

– А вы не спросили, рисую я или нет.

<..>

ЭКЗАМЕНЫ

– Подождите в комнате отдыха актеров, – сказала секретарша, когда я назвал свою фамилию. – Вас вызовут.
В комнате актеров сидели, ходили, курили, стояли, прислонившись к стене человек двадцать абитуриентов. В основном это были театральные режиссеры – некоторых я узнал. Обсуждался только что вышедший на экраны бельгийский фильм «Чайки умирают в гавани». Говорили они очень складно, красиво и непонятно. Ссылались на источники, про которые я не слышал, употребляли термины, которых я не знал. Я даже не понял, хвалят они фильм или ругают.
«Куда ты лезешь, Данелия? – сказал мне внутренний голос. – В Китай, брат, в Китай!»
Но тут меня вызвали.
Большая комната была освещена неоновыми лампами, излучающими холодный синий свет (неоновые лампы только-только появились, и я их увидел впервые).
В первом ряду за длинным столом сидели ведущие мастера советского кино: Пырьев, Довженко, Ромм, Юткевич, Калатозов, Рошаль, Александров, Трауберг, Дзыган, Зархи. Во втором ряду – просто мастера советского кино: Арнштам, Роом, Столпер, Птушко, Юдин, Барнет, Пронин, Швейцер… А в глубине у стены стояла «шушера»: Самсонов, Басов, Гайдай, Рязанов, Азаров, Чулюкин, Карелов, Алов с Наумовым и другие. Всего экзаменаторов было человек пятьдесят. И все синие от неонового света.
Посередине комнаты стоял круглый столик и стул. На столике – графин с водой и стакан.
– Садитесь, Данелия, – доброжелательно сказал Рошаль.
Я сел и уставился на Пырьева, который листал мои рисунки.
– Георгий Николаевич, почему вы решили поменять профессию? – спросил Калатозов, как договорились.
А я вдруг понимаю, что ни слова сказать не могу. Все забыл. То ли культурный шок, полученный в предбаннике, меня подкосил, то ли количество и цвет экзаменаторов.
– Выпейте воды, – сказал Рошаль.
Я налил воды в стакан, выпил.
– Ну, так почему вы решили стать режиссером? – мягко повторил свой вопрос Калатозов. – Ведь архитектор – тоже интересная профессия.
– Да, – согласился я, – Парфеноны и Колизеи стоят века, – с ужасом понял, что говорю что-то не то, и замолк.
«В Китай! В Китай!!» – напомнил внутренний голос.
– Скажите, а вы любите литературу, музыку? – подсказывает Калатозов.
– Да… – наконец, вспомнил я, – а кино – искусство синтетическое. А я люблю и театр, и литературу, и живопись, и музыку. А кино все аккумулирует.
– А почему бы вам не поступить в Суриковское? – спросил Довженко, которому Пырьев передавал рисунки. – Вы неплохо рисуете.
– Потому, что кино – искусство синтетическое, – пошел я по второму кругу. – А я театр люблю и литературу, и музыку. «Апассионату» Бетховена и «Героическую», и Прокофьева люблю, и Дудинцева, и оперетту… – не смог я вовремя остановиться.
Дальше я толком ничего не помню. Что-то меня спрашивали… Что-то я отвечал…
А вечером, когда мы с женой уже строили китайские планы, со студии позвонила счастливая мама. В коридоре «Мосфильма» она встретила Самсона Самсонова и как бы мимоходом спросила:
– Ну, что там на экзаменах? Были способные?

– Было несколько. Кстати, и одного грузинчика приняли. Нам с Иваном (имелся в виду Пырьев) его рисунки понравились.

<..>

В результате на курсы взяли четырнадцать человек. Из четырнадцати десять были театральными режиссерами, а четверо нет: инженер, психолог и мы с Егором Щукиным – архитекторы.

***

О фильме "Я шагаю по Москве"
 

Над сценарием я всегда работаю очень долго. Бывает так: уже написано слово «конец», уже поставили дату, уже везу сценарий на «Мосфильм» сдавать… Но по дороге придумываю хорошую реплику, разворачиваюсь, возвращаюсь, вставляю реплику и понимаю, что надо еще кое-что поправить. И начинаю переписывать… И если бы не сроки, то я, наверное, до сих пор бы переделывал сценарий «Сережи».

Но сценарий фильма «Я шагаю по Москве» мы со Шпаликовым бесконечно переделывали не из-за меня – из-за Никиты Сергеевича Хрущева. На встрече с интеллигенцией Никита Сергеевич сказал, что фильм «Застава Ильича» (режиссер Хуциев, сценарий Шпаликова) идеологически вредный: «Три парня и девушка шляются по городу и ничего не делают». И в нашем сценарии три парня и девушка. И тоже шляются. И тоже Шпаликов. И поэтому худсовет объединения сценарий не принимал. Но на Хрущева не ссылались, а говорили, что мало действия, что надо уточнить мысль, прочертить сюжет, разработать характеры…

<,..>

– Непонятно, о чем фильм.
– Это комедия, – сказали мы.

Почему-то считается, что комедия может быть ни о чем.

– А почему не смешно?
– Потому что это лирическая комедия.
– Тогда напишите, что лирическая.

Мы написали. Так возник новый жанр – лирическая комедия.

<...>

для меня Никита – Колька из фильма «Я шагаю по Москве». Кольку мы назвали Колькой в честь моего сына. И так я до сих пор к Никите и отношусь.

Взять Никиту на роль Кольки предложил Гена Шпаликов. Он дружил с братом Никиты Андроном Михалковым (теперь Кончаловским).
Никиту я видел полгода назад – подросток, гадкий утенок.
– Никита не годится – он маленький.
– А ты его вызови.
Вызвали. Вошел верзила на голову выше меня. Пока мы бесконечно переделывали сценарий, вышло – как у Маршака: «За время пути собачка могла подрасти».
Начали снимать. Через неделю ассистент по актерам Лика Ароновна сообщает:
– Михалков отказывается сниматься.
– ?
– Требует двадцать пять рублей в день.
Актерские ставки были такие: 8 р. – начинающий, 16 – уже с опытом, 25 – молодая звезда, и 40-50 суперзвезды. Ставку 25 рублей для Никиты надо было пробивать в Госкино.
– А где он сам, Никита?
– Здесь, – сказала Лика. – По коридору гуляет.
– Зови.
– Георгий Николаевич, – сказал Никита, – я играю главную роль. А получаю как актеры, которые играют не главные роли. Это несправедливо.
– Кого ты имеешь в виду?
– К примеру, Леша Локтев, Галя Польских.
– Леша Локтев уже снимался в главной роли, и Галя Польских. Они уже известные актеры. А ты пока еще вообще не актер. Школьник. А мы платим тебе столько же, сколько им. Так что – помалкивай.
– Или двадцать пять, или я сниматься отказываюсь!
– Ну, как знаешь… – я отвернулся от Никиты, – Лика Ароновна, вызови парня, которого мы до Михалкова пробовали. И спроси, какой у него размер ноги, – если другой, чем у Никиты, сегодня же купите туфли. Завтра начнем снимать.
– Хорошо.
– Кого? – занервничал Никита.
– Никита, какая тебе разница – кого. Ты же у нас уже не снимаешься!
– Но вы меня пять дней снимали. Вам все придется переснимать!
– Это уже не твоя забота. Иди, мешаешь работать…
– И что, меня вы больше не снимаете?!
– Нет.
И тут скупая мужская слеза скатилась по еще не знавшей бритвы щеке впоследствии известного режиссера:
– Георгий Николаевич, это меня Андрон научил!… Сказал, что раз уже неделю меня снимали, то у вас выхода нет!
Дальше работали дружно.
…Когда прошел слух, что Никита Михалков будет баллотироваться в президенты (а он это не очень активно отрицал), на встрече со зрителями в Нижнем Уренгое меня спросили, буду ли я за него голосовать.
– Двумя руками!
– Почему?
– Потому что фильм, где в главной роли президент великой страны в юности, купят все страны. А я буду всем рассказывать, как наш президент бегал мне за водкой.
Как-то после вечерних съемок на студийной машине мы с Никитой ехали домой. На съемках я поливал из шланга асфальт, чтобы в нем отражались фонари, промок и замерз. По дороге хотел купить водку, но все магазины и рестораны закрыты: четверть двенадцатого.
Сначала завезли Никиту на Воровского.
– Никита, вынеси мне грамм сто водки, – попросил я. – А то я простужусь.
Самому в такое позднее время заходить в дом и просить водку было неприлично.
Никита вынес мне от души – полный стакан.
А через несколько дней меня встретил его папа, Сергей Владимирович Михалков:
– Ты соображаешь, что ты делаешь? У меня инфаркт мог быть! Лежу, засыпаю – вдруг открывается дверь, на цыпочках входит мой ребенок, открывает бар, достает водку, наливает полный стакан и на цыпочках уходит… И я в ужасе: пропал мальчик, по ночам стаканами водку пьет…

Жалко, что Никита не баллотировался в президенты.

<...>
 

Роль человека, которого гипнотизируют, я пригласил сыграть Ролана Быкова. Приезжаем на съемку – нет Ролана.
Звоню ему в монтажную.
– Сейчас, Гия. Чуть-чуть по-другому склею эпизод и приеду.
Он монтировал свой фильм. Ждем – нет Ролана. Посылаю ассистента. Ассистент возвращается:
– Быков говорит, сейчас два кадра переставит и приедет.
Ждем – нет Ролана! Поехал за ним сам, – благо «Мосфильм» от Парка культуры недалеко. Захожу в монтажную.
– Все, Гия, я готов, – говорит Ролан. – Едем. Только сейчас эти кадрики местами поменяю.
– Ну, поменяй.
– Все… Хотя… Как же я не сообразил – надо общий план сразу после крупного переставить!
– Поехали. Завтра переставишь.
Почти насильно вытащил я его на съемку. Снимаем: идет Ролан, оглядывается на ребят и уходит. Сняли три дубля.
– Снято.
– Подожди! Гия, давай еще! – говорит Ролан. – Давай, что он не просто гуляет, а вышел познакомиться с девушкой. Ищет невесту.
Сняли.
– Давай еще. Давай так: он грамм сто пятьдесят принял.
– Что, качается?
– Да нет, просто вот так идет, – показал Ролан.
Сняли еще. Потом еще – пиджак не надет, а он несет, держа за вешалку пальцем. Надо сказать, что все варианты у Ролана были хорошие. После девятого дубля Ролан говорит:
– Давай еще вариант. Он оглянулся, испугался, но девушка ему понравилась.
– Дальше пленку за свой счет покупать будешь, – сказал я. – Все, хватит.
На следующий день опять пришлось за ним ехать в монтажную, опять он перемонтировал тот же эпизод и на съемках та же история – бесконечные поиски вариантов.

Мне было приятно, что есть еще кто-то, кто изводит соратников почти так же, как я.

<...>
 

Опять к съемкам нужна была фонограмма. Опять я долго мучил Петрова, и опять он в итоге написал замечательную мелодию. Сегодня кто-то видел фильм «Я шагаю по Москве», кто-то – нет, но музыку эту помнят все.
И каково же было мое удивление, когда я увидел по телевизору, что под эту музыку, под которую у меня в фильме шагали Колька, Володя и Саша, по ковровой дорожке мимо почетного караула идут Генеральный секретарь ЦК КПСС Никита Сергеевич Хрущев и Президент Соединенных Штатов Ричард Никсон!
И песня до сих пор звучит. И слова ее стали почти хрестоматийными – их даже пародируют. А придумались они так.
Снимали мы памятник Маяковскому для сцены «вечер, засыпают памятники». Юсов с камерой, операторская группа и я сидим на крыше ресторана «София» – ждем вечерний режим (когда небо на пленке еще «прорабатывается», но оно темнее, чем фонари и свет в окнах).
– Снимайте, уже красиво! – донеслось снизу.
Внизу появился Гена Шпаликов. Гена знал, что сегодня нам выдали зарплату и не сомневался, что мы после съемки окажемся в ресторане.
– Рано еще! – крикнул я ему сверху. – Слова сочинил?
– Что?
Площадь Маяковского, интенсивное движение машин, шум – очень плохо слышно. Я взял мегафон.
– Говорю, слова к песне пока сочиняй! – сказал я в мегафон.
Песня нужна была срочно – Колька поет ее в кадре, а слов все еще не было. Последний раз я видел Гену две недели назад, когда давали аванс. Он сказал, что завтра принесет слова, – и исчез. И только сегодня, в день зарплаты, появился.
– Я уже сочинил: «Я шагаю по Москве, как шагают по доске…»
– Громче! Плохо слышно.
Гена повторил громче. Вернее, проорал.
Людная площадь, прохожие, а двое ненормальных кричат какую-то чушь – один с крыши, другой с тротуара.
– Не пойдет! Это твои старые стихи – они на музыку не ложатся. Музыку помнишь?
– Помню.
– Если не сочинишь, никуда не пойдем.
– Сейчас! – Гена задумался.
– Можно снимать? – спросил я Юсова.
– Рано.
– Сочинил! – заорал снизу Гена. – Я иду, шагаю по Москве, и я пройти еще смогу соленый Тихий океан, и тундру, и тайгу…" Снимайте!
– Лучше «А я»!
– Что «А я»?
– По мелодии лучше «А я иду, шагаю по Москве!»
– Хорошо – «А я иду, шагаю по Москве…» Снимайте! Мотор!
– Перед «А я» должно еще что-то быть! Еще куплет нужен!
– Говорил, не надо "А"! – расстроился Гена.
Пока Юсов снимал, Гена придумал предыдущий куплет («Бывает все на свете хорошо, / В чем дело, сразу не поймешь…») и последний («Над лодкой белый парус распущу / Пока не знаю где…»)
– Снято, – сказал Юсов.
Если бы съемки длились дольше, куплетов могло быть не три, а четыре или пять.
Песню приняли, но попросили заменить в последнем куплете слова «Над лодкой белый парус распущу / Пока не знаю где»:
– Что значит «Пока не знаю где»? Что ваш герой – в Израиль собрался или в США?

Заменили. Получилось «Пока не знаю с кем». «Совсем хорошо стало, – подумал я. – Не знает Колька, с кем он – с ЦРУ он или с Масадом».

<...>
 

Фильм вышел на экраны. Кому-то он нравился, кому-то нет. Говорили: «Вчера Хрущев велел показать советскую жизнь позитивно, а сегодня вы подшустрили и преподнесли на блюдечке то, что заказано». А писатель Владимир Максимов даже сказал, что теперь нам руки не подаст. Гена очень расстроился:
– Чего это они? Может же фильм быть – как стихотворение. Написал же поэт: «Мороз и солнце, день чудесный…»
– Еще он написал: «Хвалу и клевету приемли равнодушно», – сказал я.
Для меня было важно, что фильм понравился людям, чье мнение было мне дорого, – Ромму, Бондарчуку, Конецкому… И моему отцу, человеку на похвалу скупому. Про «Сережу» отец сказал: «Так себе» (мама потом объяснила: «Фильм папе понравился»). Про «Путь к причалу» тоже «Так себе» (тоже понравился). А про «Я шагаю по Москве» отец сказал: «Ничего», и мама объяснила: «Очень понравился». Кроме всего прочего, наверное, отцу было приятно, что Колька, как и он, метро-строевец.
После фильма было много писем. К моему удивлению, больше всего писали из лагерей и тюрем: «Спасибо вам за глоток свежего воздуха». Хвалили.
И знаменитый французский критик Жорж Садуль разделял мнение уголовников. После показа фильма в Каннах в газете «Фигаро» вышла его статья, где он написал, что «Я шагаю по Москве» – глоток свежего воздуха и новая волна советского кино…
Но я очень огорчился, когда получил письмо от девушки из одного далекого городка. Посмотрев фильм, она накопила денег и поехала в Москву – в красивый и добрый город. В гостиницу не попала, ночевала на вокзале, деньги украли, забрали в милицию, как проститутку…
Я редко отвечаю на письма, но ей я ответил. Извинился. Написал, что жизнь разная и в жизни бывает разное. Этот фильм – о хорошем. И поэтому Москву мы показали такой приветливой. Но, к сожалению, она бывает и другой, – вам не повезло…
А девушка ответила: то, что с ней случилось в Москве, она уже начала забывать, а фильм помнит и с удовольствием посмотрит еще раз.

«Спасибо вам, – писала девушка, – что вы эту сказку придумали».

Мне приятно, когда этот фильм хвалят. Он мне и сегодня нравится. Но понимаю… Если бы не поэтический взгляд Геннадия Шпаликова – фильма бы не было. Если бы не камера Вадима Юсова – фильма бы не было. Если бы не музыка Андрея Петрова, если бы не обаяние молодых актеров – фильма бы не было.

А если бы меня не было?…

Невольно вспоминается вопрос въедливого матроса с «Леваневского»: «А зачем нужен режиссер?»
__________________________________________________________________________________________

ПОЛНОСТЬЮ книгу "Безбилетный пассажир" (маленькие истории, байки кинорежиссёра) читайте ЗДЕСЬ
А ещё есть другаая - "Тостуемый пьёт до дна"

Ровно 280 лет назад императрица Анна Иоанновна подписала указ об отливке огромного бронзового колокола весом в 200 тонн. Монаршее повеленье исполнили в срок. Только прозвонить этому гиганту так и не довелось.

Колоколу изначально не везло. При первой отливке сломались печи, и часть металла ушла в землю. Вторая отливка оказалась удачней. Но неожиданно в Москве вспыхнул пожар. Деревянная надстройка над литейной ямой загорелась. Раскаленный металл залили водой. Из-за перепада температур от колокола откололся кусок весом 11,5 тонн. Мастера махнули на колокол рукой и оставили его в яме. Бронзового гиганта подняли только спустя 100 лет. Говорят, что после всех испытании Царь-колокол обрел чудесную силу исполнять желания - нужно лишь бросить под постамент монетку на счастье.

Со времен отливки Царь-колокола технология изготовления почти не изменилась. Для завода колокола в несколько сот килограмм - дело обычное. Настоящих гигантов, так же как и Царь-колокол, отливают в ямах. Профессионалы утверждают - одинаковых колоколов не бывает. Голос каждого - неповторим. Удивительно, но звонарю не обязательно обладать музыкальным слухом. Главное - ритм и сила удара. Самое сложное - научиться управлять одновременно несколькими колоколами.

,

Михаил Чехов называл пять великих русских режиссеров, которых он знал: Станиславский, Вахтангов, Мейерхольд, Немирович-Данченко, Таиров.

Я родился 24 июня 1885 года в городе Ромнах, Полтавской губернии.

Отец мой был народным учителем и очень любил театр, так что с детских лет я часто наблюдал, как он со своими учениками ставил школьные спектакли, главным образом Пушкина, Гоголя и других классиков. Впервые активно я был задет театром, когда мне примерно было лет восемь или девять: вместе со своими сверстниками я был на спектакле братьев Адельгейм, когда играли «Фауста». Я не помню впечатления от самого спектакля, но, очевидно, он пробудил во мне мои театральные инстинкты, потому что после этого в садовой беседке вместе со своими товарищами я разыгрывал импровизации на тему о Фаусте, причем я изображал Валентина.

Следующие мои впечатления я получил главным образом от оперы, так как моя тетка, у которой я жил, будучи в гимназии в Киеве, была страстной меломанкой и часто брала меня с собой на спектакли в оперный театр. Мое воображение особенно приковал «Демон». Я, как сейчас, помню, как меня журила Наталья Ивановна (моя тетка) за то, что я портил все кресла в гостиной, взбираясь на них вместо отсутствующей скалы, и распевал: «И будешь ты царицей мира…»

Вскоре я начал принимать участие в любительских спектаклях, причем первыми моими ролями были: гимназист в «Роковом дебюте» и офицер в водевиле «Денщик подвел» .

Я стал очень сильно увлекаться театром, тетка, у которой я жил, бывшая актриса малорусской труппы, очень поощрительно относилась к моему театральному влечению, да и отец возражал против него постольку, поскольку я часто из-за увлечения театром пропускал гимназические занятия и мой дневник наполнился двойками. Отец мне всегда говорил: «Я не возражаю против того, чтобы ты стал актером, но ты должен кончить гимназию и университет, так как, только будучи культурным человеком, можно по-настоящему работать в театре». Я дал ему в этом слово и, как это иногда ни казалось мне мешающим и трудным, я все же его выполнил.

Более вплотную я стал подходить к театру в последние гимназические годы, и моими первыми руководителями-профессионалами были Е. А. и А. Н. Лепковские, под руководством которых я и работал мой первый полупрофессиональный сезон.

Мой первый профессиональный сезон совпал с 1905 годом. Я был принят в Киеве в труппу М. М. Бородая и в первый же сезон играл Лизандра в «Сне в летнюю ночь» и Бургомистра в «Ганнеле» в постановке М. А. Крестовской. Общение с нею, Пасхаловой, Харламовым и Г. Г. Шпетом, несомненно, очень отразилось на моих первых актерских шагах и на общем моем отношении к старому театру и дальнейших попытках уйти от него. 1905 год был бурным годом, и я не могу не вспомнить того, как мы вместе с Н. А. Смирновой проводили и провели в революционные дни 1905 года всеобщую забастовку киевских театров и актеров . Постом этого [сезона] в Киев на гастроли приехала В. Ф. Комиссаржевская. Я очень любил Комиссаржевскую, со всей горячностью и пылом студента и начинающего актера и, встретившись с ней, сказал ей о своем горячем желании работать возле нее. Никогда не забуду волнения, с которым я входил к ней в номер гостиницы «Континенталь» для дебюта. Я читал Незнакомца из драматического этюда «Красный цветок» , причем Вера Федоровна сама давала мне реплики. Не помню, как я кончил свое чтение, но в результате я был принят Верой Федоровной в ее труппу и к сентябрю должен был приехать в Петербург. Летом, в связи с революционным движением 1905 года, я был вторично арестован и сидел в тюрьме. Каюсь, больше всего в это время во мне говорил уже актер, и я целыми днями измерял небольшую площадь моей одиночки, так как я не знал, когда меня выпустят и поспею ли я к сезону. Но судьба была на моей стороне — меня выпустили из тюрьмы и с небольшим опозданием я приехал в Петербург в театр Комиссаржевской, одновременно переведясь в Петербургский университет.

Это был год вступления к Комиссаржевской Мейерхольда, год «Сестры Беатрисы», «Балаганчика» (в котором я играл Голубую маску), год ломки старого театра. Я попал в среду людей нового искусства: Блок, Кузмин, Сологуб, Вячеслав Иванов, Сергей Городецкий, Судейкин, Сапунов. Частое общение с ними, несомненно, отразилось на зарождавшихся во мне театральных взглядах и стремлениях. С Мейерхольдом я как-то не сошелся, отчасти потому, что он был связан с группой своих учеников, вступившей вместе с ним в театр Комиссаржевской, отчасти потому, что, принимая целиком его разрушительную платформу по отношению к старому театру, я в то же время не принимал его созидательной платформы.


В конце сезона я получил от П. П. Гайдебурова предложение вступить в [Первый] Передвижной общедоступный театр в Народном доме графини Паниной. Рабочие перспективы, развернутые передо мной Гайдебуровым, меня увлекли, и я стал работать с ним в качестве актера и режиссера. Моими первыми постановками были: «Гамлет» Шекспира и «Эрос и Психея» Жулавского. Как актер, я играл довольно много, с наибольшей радостью Сарданапала [в трагедии] Байрона.

В Передвижном театре я проработал около трех лет и очень многим этому театру обязан: и потому, что я изъездил с ним всю Россию, увидел все, что делается на театрах провинции, изучая всюду зрителя, и потому, что в Народном доме графини Паниной я смог увидеть настоящего зрителя рабочих кварталов, и потому, что я имел возможность сделать свои первые режиссерские опыты. Постепенно режиссер брал во мне верх над актером, и хотя в дальнейшем я и продолжал еще играть, но и в Симбирске, куда я был приглашен заведующим художественной частью, и в Риге у Михайловского я работал уже преимущественно как режиссер. Здесь были мною поставлены «Анатэма» Андреева, «Северные богатыри» Ибсена и ряд других вещей.

Последним моим актерским выступлением была роль Мизгиря в «Снегурочке» в Петербурге в Новом драматическом театре Рейнеке [1911/12] в постановке Евтихия Карпова. Там же мною были сделаны две постановки: «Изнанка жизни» Бенавенте с художником Судейкиным и композитором Кузминым и «Бегство Габриэля Шиллинга» Гауптмана с художником Анисфельдом.

К этому времени во мне уже окрепли мои режиссерские замыслы, некоторые контуры которых наметились еще в самых первых моих постановках (в «Гамлете» и «Эросе и Психее» я уже был занят разработкой сценической площадки и пытался уйти от живописных декораций), но я не мог привести их в исполнение, так как, несмотря на свободу, предоставляемую мне как режиссеру, я все же сталкивался со вкусами антрепризы и с актерским материалом, часто очень хорошим и с общепринятой точки зрения первоклассным, но по-иному воспитанным и, конечно, никак не могущим по-настоящему воспринять и воплотить те идеи, без осуществления которых театр превращался для меня в покойницкую. Я ушел из театра и решил сдать государственный экзамен и заняться другой работой.

Кончив университет, я поселился в Москве, вступил в адвокатскую корпорацию. Это было в 1913 году. В это время Марджанов разворачивал в Москве Свободный театр. Моя встреча с ним, его обещание дать мне полную возможность работать так, как я считаю нужным (которое он безусловно выполнил), молодое, новое дело, молодая, неиспорченная рутиной труппа, включение в репертуар пантомим снова окрылили мои мечты, и я снова вернулся в театр.

В «Покрывале Пьеретты», в «Желтой кофте» яснее наметились принципы моей работы, объединившей вокруг меня группу готовых на всякие испытания соратников, желавших смело идти на поиски нового актерского мастерства и нового театра, и вместе с ними в 1914 году мною был основан Камерный театр. Этот период частично освещен мною в моих «Записках режиссера» и, кроме того, в общей литературе по театру, русской и европейской.

Я целиком ушел в работу по созданию Камерного театра, о которой писать здесь не считаю нужным. Помимо постановок в нем, я сделал на стороне всего лишь одну — в опере бывш. Зимина, где я поставил «Демона» , осуществив, таким образом, на сцене одно из своих ранних, детских театральных мечтаний.
В 1914 году молодой режиссер А. Я. Таиров искал для своего театра помещение. Вот как об этом вспоминала актриса Алиса Коонен: «…Мое внимание еще раньше привлекал здесь один особняк с красивой дверью из черного дерева. Дом казался пустынным и таинственным. По вечерам в окнах не было света. Таиров оглядел особняк и согласился, что в нем „что-то есть“». А вот слова самого режиссера: «Четыре зала, идущие анфиладой, не годятся, чтобы сделать театр… Ломать их грешно. Но есть возможность пристроить к ним небольшой зрительный зал и сцену. Само здание просто создано для театра». В мае 1914 года начались другие строительные работы по проекту архитектора Н. Морозова – Паршины дали Таирову согласие на необходимые переделки.

12 декабря этого же года театр, названный Камерным, открылся спектаклем по драме древнеиндийского автора Калидасы «Сакунтала». Однако неожиданно возникли препятствия. Церковные власти возражали против того, что в непосредственной близости к Храму Иоанна Богослова будет находиться театр. С большим трудом дело было улажено. Дальнейшая история такова. В 1933году Храм Иоанна Богослова был закрыт. Разрушены купола и барабан. В помещении храма находились мастерские и общежитие Камерного театра.

30-е годы вновь был поднят вопрос о реконструкции театрального здания. Оригинальный проект был предложен художником и архитектором Георгием Гольцем. Здание должно было соединять старое помещение Камерного театра с новым. В пристройке располагались зрительный зал на 900 мест, зрительские и сценические помещения, а старая часть преобразовывалась в школу-студию. Объединяло их общее фойе-музей. А. Я. Таиров видел проект Гольца, однако вопрос о перестройке был отложен, а затем и вовсе сошел на нет. И все-таки в 30-е годы театр был немного изменен. Перестроили фасад, которому, по проекту архитекторов К. Мельникова и братьев Стенбергов, придали простой и скромный вид.

На гастролях Камерный театр покорил Париж, Берлин и Буэнос-Айрес. Таировские триумфы в Европе и Латинской Америке можно сравнить только с дягилевскими «Русскими сезонами». «Как Чичерин и его штаб вызвали всеобщее удивление, когда они в прекрасно сидящих фраках вошли в зал заседания в Генуе, так ошарашило нас искусство режиссера Таирова своим мастерством, виртуозным владением сцены (газета «Берлинер фольксцайтунг»).


О том, как работал Таиров с актерами, вспоминает К. Бутникова: «Работоспособность его была необычайной. С утра до ночи в театре, уходил только часа на два-три домой на обед. Каждое утро еще из-за кулис слышался его голос, звавший нас, двух помощников режиссера. И появлялся сам Александр Яковлевич, как всегда элегантный, с тростью в руке. Начинался обход мастерских: бутафорских, декорационных, разговоры с начальниками цехов, декораторами. Обход был ежедневным. Потом начиналась репетиция. После ее окончания Александр Яковлевич шел с нами в кабинет, составляя расписание на следующий день. Вечером во время спектакля – опять дела: встречи с композиторами, художниками. Зато каждая премьера была заслуженным праздником всего коллектива, и праздновали ее всегда всем театром вместе с друзьями торжественно и весело до утра…»

У Таирова служили Фаина Раневская, Михаил Жаров, Владимир Кенигсон, Николай Церетели... В техникуме при Театре  училась Лидия Смирнова...
Один из актеров Таирова – Владимир Торстенсен – незадолго до своей смерти рассказал о «сдаче» «Оптимистической трагедии» Вишневского реввоенсовету республики. «На балконе сидел весь реввоенсовет: в центре - Ворошилов, по бокам комиссары. В партер посадили какую-то воинскую часть. После первого акта Таиров почувствовал, что «взял» зрительный зал, вышел перед занавесом и сказал: «Уважаемые товарищи, сегодняшний спектакль посвящается 15-летию Красной армии». На что тенористый голос Ворошилова ответил: «Красная армия принимает этот подарок!». Единственное, что потом сказал Ворошилов: «Александр Яковлевич, что ж это у вас все погибают!». Мимо нас идет Вишневский и говорит: «Я даю слово, что через трое суток будет третий акт».
«Когда он приходил на репетиции, у него все было уже сделано, мизансценировано… , - продолжает Торстенсен, - Он жил рядом, в театре, через лестницу. Помню: второй звонок, начало спектакля, открывается дверь – Таиров идет к себе в кабинет. Все было точно. И все работники у него знали свое место: и в смысле работы, и в смысле положения. Поэтому никаких интриг не было. Александр Яковлевич был очень твердым человеком. Но при этом у него была удивительно добрая душа. Вот один пример. Моя жена работала гримером в театре, все парики были делом ее рук. Как-то парик Алисы Георгиевны подвергся критике. Решили, что надо срочно переделывать. Маша осталась работать на ночь, а сына положила рядом. В четыре часа ночи открывается дверь, входит Александр Яковлевич с чашкой черного кофе…»
Дорогой г-н Шоу.
Может быть, Вам будет не очень трудно вспомнить один из первых вечеров, проведенных в Москве, когда Вы смотрели в Московском Камерном театре спектакль «Опера нищих» ,
В тот же самый вечер я показал Вам несколько фотографий сцен из моей постановки Вашей «Святой Иоанны», стараясь при помощи фото реабилитировать свою работу, которая получила такую недоброжелательную, фальсифицированную и ложную оценку части английской прессы. Я был очень огорчен тем, что не имел возможности показать Вам самый спектакль; он послужил бы нашим оправданием лучше, чем любые слова. Вы сами знаете, что официозные журналисты не брезгуют пользоваться фальшивками и печатают в английских журналах не подлинные фото, а специально заготовленные монтажи, соответствующие их высоким представлениям об истине и искусстве .
Теперь я снова собираюсь предпринять большевистское и безнравственное покушение на Вас и Ваши произведения. Дело заключается в том, что у меня возникла мысль поставить две пьесы, которые, как мне кажется, очень близки друг другу своеобразным единством актерского стиля и темы. Эти пьесы — «Цезарь и Клеопатра» Бернарда Шоу и «Антоний и Клеопатра» Шекспира . В связи с этим я был бы весьма признателен, если бы Вы уделили мне частицу Вашего времени и дали ответ на некоторые интересующие меня вопросы.
Мне кажется, что Ваша пьеса, конечно, независимо от ее собственной большой ценности и оригинальности, объективно может быть рассматриваема как первая часть «Антония и Клеопатры». С моей точки зрения, и Ваша, и шекспировская «Клеопатры» имеют одни и те же характерные черты, и обе эти пьесы имеют в целом единую широкую линию развития.
Кроме того, обе пьесы роднит также и их тема — пробуждение любви Клеопатры к Антонию, показанное в Вашей пьесе. Ее мечты об Антонии, ее просьба к Цезарю прислать ей Антония и заключительное обещание Цезаря выполнить ее желание.
Таковы мои соображения, и мне хотелось бы знать, правильны ли они и находите ли Вы сами некую органическую взаимосвязь между Вашей и шекспировской Клеопатрами.
Сверх всего прочего, нескромное любопытство толкает меня спросить Вас, почему в наше время Вы избрали героями своей пьесы Цезаря и Клеопатру и каково, с Вашей точки зрения, значение образа Клеопатры для нашей современности. И еще — прошу Вас раскрыть авторское представление о [стиле] игры.
Я не спрашиваю Вас о Цезаре, т. к. в отношении этого персонажа я ничего менять не могу.
Надеюсь Вы ничего не будете иметь против этих вопросов, т. к. мое любопытство, будучи нескромным, не является праздным и имеет целью найти наиболее правильный путь к решению моей задачи.
Ваша пьеса была поставлена в Москве в Малом театре перед революцией и насколько я помню, интерпретировалась как сатира, что, как мне кажется, не совсем правильно и не соответствует Вашему замыслу . Я не хочу сказать что в ней нет сатирических элементов, но суть Вашего замысла, по-моему, имеет более глубокие корни, и именно этой было отражено Вами на титульном листе пьесы, которую Вы назвали «Историей в пяти актах».
И еще один вопрос — какие цели преследовал Шекспир в «Антонии и Клеопатре» и не связан ли в некоторых отношениях образ Клеопатры с образом королевы Елизаветы?
Я очень извиняюсь за причиненное беспокойство и буду крайне обязан Вам за быстрый ответ на мои вопросы, т. к. он весьма поможет мне в тяжелой, сложной и ответственной работе, предпринятой мною и всецело захватившей меня.
Зная Ваш большой интерес к нашей стране и нашей культуре, я надеюсь Вы простите меня за причиненное беспокойство и как великий художник, которого мы все любим и высоко ценим, поможете мне осуществить мои замыслы. Заранее благодарю Вас и остаюсь, дорогой сэр, преданный Вам А. Таиров. Июль 1932 г., Москва
_________________________

Вначале Александр Яковлевич поселился в Доме Нирнзее (фото и рассказ восхитительной marinni)


История дома тесно связана с театральной и кинематографической жизнью Москвы. Первым его "театральным" жильцом стал в 1914 году А. Я. Таиров. В следующем году в подвале открылось знаменитое театральное кабаре Никиты Балиева "Летучая мышь". Зал вмещал не более 350 человек, но зато стены и занавес расписал известный художник С. Ю. Судейкин. На первом представлении среди большого скопления публики газеты отметили присутствие А. М. Горького.

Потом была квартира на Спиридоновке, из которой Александр Яковлевич и Алиса Георгиевна окончательно переехали в помещение при Театре.
Дружили супруги и с Булгаковым и часто бывали на Садовой. Более того, их связывал спектакль, со скандалом которого, собственно говоря, всё и началось...

«В ответ на запрет «Дней Турбиных» в МХТ Булгаков пишет «Багровый остров», направленной против Главреперткома, цензуры и прочих «директивных» инстанций. Его враги увидели себя на сцене и не обрадовались. Когда эта пьеса была поставлена Камерным театром А. Я.Таирова, ее политической смерти сразу возжелали очень многие влиятельные люди и организации. Заместитель заведующего Отделом агитации и пропаганды ЦК П. М. Керженцев письменно предложил коллегии Наркомпроса, в чьем ведении находился репертуар театров, снять спектакль. Однако получил в ответ неожиданные, по-чиновничьи ловко сформулированные возражения и отговорки.

Заместитель наркома просвещения В. Н. Яковлева (есть предположение, что именно ее Булгаков изобразил в «Собачьем сердце» как девушку-юношу Вяземскую) 5 января 1929 года пишет в ЦК: «Пьеса в окончательном ее виде не дает поводов для снятия ее… Снятие пьесы создало бы нездоровую сенсацию вокруг пьесы и вокруг театра без всяких тому оснований. Вместе с тем Коллегия считает, что пьеса скучна, не художественна и мало понятна широкому зрителю». А рядом с письмом Яковлевой в архиве ЦК лежит перевод статьи М. Фишера из газеты «Дойче Альгемайне Цайтунг», где, в частности, не без сарказама сказано: «Однако публика, по-видимому, придерживается совершенно другого мнения. Камерный театр Таирова изо дня в день заполняется до последнего места». «Верный барометр театра» – касса – снова показывал «успех». Но теперь на экономические аргументы внимания не обратили, и в мае рокового для драматурга Булгакова 1929 года «Багровый остров» был запрещен.», - по архивным материалам рассказывает Всеволод Сахаров.

_________________________

А теперь, милости прошу в сообщество tver_bul, чтобы обязательно почитать

Таиров и Мельников, где Вы узнаете подробности и увидите в т.ч. Камерный театр на карте 29 года
а также
Таиров, Коонен, их Камерный Театр и немножко Мариенгофа

и особенно! советую взглянуть на фотографию Театра 1938 года, фотографию руин колокольни Храма Иоанна Богослова и насладиться навеянной ими прекрасным рассказом чудесной madiken_old
_________________________

Многие знают, что Алиса Георгиевна Коонен после смерти любимого мужа прокляла Театр, который его погубил, Вы помните, что квартира Таирова и Коонен, находившаяся в Театре (окна выходили на Малую Бронную), была фактически разгромлена, вещи продавались, и стол достался Высоцкому.

В 36-м Камерный театр спас от закрытия, скорее всего, летчик, Герой Советского Союза Михаил Водопьянов, чья пьеса "Мечта" шла на его сцене. Но театр уже был наполовину затонувшим судном, признался тогда Михаил Жаров.
И это несмотря на нашумевшие зарубежные гастроли, несмотря на то, что младший брат режиссера, Леонид Коренблит, был крупным работником ОГПУ, а Камерный театр стал своего рода клубом для руководящих работников молодого государства, военной и партийной элиты.
Несмотря на то, что к 30-летию Камерного Театра Александр Яковлевич был награждён Орденом Ленина.
Таиров дважды обращался к Ворошилову с просьбой восстановить театр в первозданном виде: «Речь идет буквально о жизни Камерного театра и лично моей как художника».
В 49-м, когда Таиров почувствовал, что теряет театр, он предложил взять его молодому Георгию Товстоногову, но тот отказался.
27 мая 1949 года был подписан приказ об освобождении Таирова от работы.
Хрущёв, тогда Первый секретарь МГК ВКП (б), закрыл 18 театров!
Наталия Соломоновна Вовси-Михоэлс вспоминала:
«Слух о предстоящем закрытии Камерного театра разнесся мгновенно.
Театральная Москва, остатки московской интеллигенции пришли 30 мая 1949 года попрощаться с Камерным театром. Блестящий жизненный путь театр завершил спектаклем «Адриенна Лекуврер» — одной из самых ярких и талантливых своих постановок. Зрители, многие из которых присутствовали на премьере «Андриенны Лекуврер», торжественно приветствовали появление Алисы Коонен — жены Таирова, прекрасной трагической актрисы русского театра.
После окончания спектакля зрительный зал минут пятнадцать, стоя, аплодировал актерам. Это была, наверное, единственная возможная форма демонстрации протеста против варварского решения закрыть театр.
В тот вечер Таиров безвыходно сидел в своем кабинете. Он не вышел на сцену, несмотря на длительные и мощные аплодисменты. Он появился лишь после того, как сдвинулись тяжелые края занавеса и безмолвные потоки зрителей хлынули к кулисам, чтобы на прощание пожать Таирову руку. Все это скорее походило на похороны, чем на закрытие театра. Последний день Камерного стал черным днем для всей российской культуры.
После закрытия театра Таирова часто можно было встретить на Тверском бульваре. Он прогуливался вдоль здания своего бывшего театра, которое ремонтировалось в соответствии со вкусами будущего руководителя. В помещении Камерного намечалось открытие нового Пушкинского театра. В один из дней его видели стоящим напротив здания. Не отрывая глаз, Таиров смотрел, как рабочие стаскивали вывеску Камерного театра. По лицу его катились слезы...»
«Вот только игравший этот последний спектакль Анатолий Липовецкий, будущий главный режиссер музыкально-драматического вещания на Всесоюзном радио, настойчиво будет возвращаться к одной подробности: в зале были настоящие зрители и учащаяся театральная молодежь - актеры, тем более именитые, на гражданское прощание не пришли. Никто», - дополняет Молева.

Алиса Георгиевна позже писала: «Наступивший день показался нам странным и страшным – ни Таирову, ни мне не надо было идти в театр. Александр Яковлевич ходил взад и вперед по комнате, потом внезапно обратился ко мне: «Ты должна каждый свой день начинать так, как будто вечером играешь спектакль. Занимайся гимнастикой, речью, всем, чем ты занимаешься обычно. Готовь какую-нибудь новую роль… Теперь иначе ты не сможешь жить!»
«Каждый вечер, поздно, когда улицы совсем пустынны, я выходила с Александром Яковлевичем гулять, – вспоминала Алиса Георгиевна. – Ходили по переулкам Бронной – я избегала Тверского бульвара, где на фасаде театра была снята надпись «Камерный театр»…
Он умирал страшно и стремительно быстро, за год - его сразил рак мозга.
Каждый день он приходил к вахтеру и спрашивал: «Когда репетиция?». Вахтер отвечал: «А вы у нас больше не работаете». - «Спасибо», - отвечал Таиров. приходил домой и говорил Коонен: «Ты знаешь, у нас сегодня нет репетиции. Но все равно, Алисочка, держи спинку прямо, будь всегда в форме». И на следующий день снова шел к вахтеру.
В сентябре здоровье Александра Яковлевича настолько ухудшилось, что врачи рекомендовали положить его в больницу.
Когда его увозили в Соловьёвку, пришлось пройти через сцену.
Племянница Алисы Коонен Нина Станиславовна Сухоцкая, актриса и режиссёр Камерного театра (а впоследствии - помощница Козинцева), воссоздала в записках этот последний день Таирова в доме: «Машина уже стояла у подъезда, Алиса Георгиевна одевалась в спальне, Александр Яковлевич стоял в столовой у окна и неотрывно смотрел на дом напротив… И вдруг я услышала музыку траурного марша из «Адриенны Лекуврер». Внизу шла оркестровая репетиция. Я попросила дирижера Н. Гинзбурга немедленно прекратить на десять минут репетицию, шепнув ему, что мы увозим в больницу Таирова и не можем вести его с лестницы под звуки траурного марша. Гинзбург сейчас же объявил оркестру перерыв, и в полной тишине мы прошли к машине».

9 августа 1950 года Камерный театр был переименован в Московский драматический театр имени А. С. Пушкина.

В Старицком Свято-Успенском монастыре встречают гостей. В обители празднуют 900 лет со дня основания. На торжества приедет патриарх Кирилл.

Судьба монастыря складывалась непросто. Были и периоды расцвета, и годы запустения. За несколько последних десятилетий архитектурный комплекс удалось полностью восстановить.

Как справлять 900-летний юбилей мало, кто знает – редко, кто такие даты отмечал. Поэтому Свято-Успенский монастырь рассчитывает только на свой опыт. За день до праздника он стал одновременно и строительной и репетиционной площадкой.

Виктор, архиепископ Тверской и Кашинский: "Здесь чувствуется невидимое присутствие тех, кто оставил за эти годы следы своего труда".

На юбилей среди важных гостей ждут Патриарха. 13-летний Дима Иванов точно знает, что увидит его ближе многих. Дима – звонарь, и его звонница находится прямо на ступеньках главного храма. Первый русский патриарх Иов в XVI веке начинал в этом монастыре простым воспитанником, также как сейчас Дима. Для торжества мальчик приготовил свой любимый малиновый звон.

Дмитрий Иванов, ученик школы при Свято-Успенском Старицком монастыре: "Не знаю, как передать, но когда звучит колокольный звон, плохое забывается, и на душе такое душевное благополучие".

Из четырех современных монахов обители отец Вениамин здесь старейший. Он трудится не покладая рук, праздник больно серьезный, а обитель, это его дом, уже два десятилетия, он видел, как здесь после запустения снова возрождалась монашеская жизнь, как руины превращались в храмы, и теперь он готов показать нам одну из старинных тайн монастыря.

Иеромонах Вениамин: "Именно в этом подклете начинается тайный ход, еще где-то писали, что этот подземный ход использовали монахи, чтобы набрать воды".

Тайный ход из монастыря к Волге искали несколько столетий, но из-за завалов никто не мог сюда проникнуть, а вот теперь под плиткой так близко ответ на многие загадки, одна из которых – потерянная библиотека Ивана Грозного, который сюда часто приезжал и называл Старицу Любим-городом.

Александр Шитков, руководитель паломнической службы Свято-Успенского Старицкого монастыря: "Я не исключаю, что часть этой библиотеки, которая исчезла, могла появится в Старице, Иван Грозный принимал иностранных гостей. Он работал здесь с этими книгами. Это тоже тайна, куда это все исчезло из монастыря".

За свои 900 лет Свято-Успенский монастырь накопил немало тайн, но не все они связаны с далеким прошлым.

В советские времена многие жители начали обращать внимание, что каждую ночь уменьшается монастырская стена. Оказывается, по распоряжению местных властей вековой кирпич из стены вывозился на баржах по Волге в Тверь на строительство городского кинотеатра.

Стена, как и весь архитектурный комплекс обители, за несколько последних лет были восстановлены со скрупулезной точностью.

Яков Русаков, ученик школы при Свято-Успенском Старицком монастыре: "Этот монастырь стоял в полном запустении, этого ничего не было, как будто мы попали на несколько веков назад, не правда ли это красиво очень?"

А в обители рассчитывают, что теперь, когда храмы восстановлены, сразу после юбилейных торжеств они займутся чем-то новым, например, заведут монастырскую пасеку.

Сюжет можно посмотреть здесь

опять проблемы(( сюжет здесь

Когда-то К. Симонов на вопрос про "высочайшие вершины" в военной литературе, сказал: "Их только две - "Война и мир" Толстого". И - "Теркин". После смерти Твардовского в дневниках как раз Толстого, лежавших у его кровати, нашли закладку и отмеченные в книге слова: "Думал о славе людской. Насколько ложно, преступно желание похвалы, любви людей при жизни, настолько хорошо, добро, законно желание продолжения своей жизни в душах других людей после своей смерти"...

Когда-то в центре села Белый Ключ Ульяновской области возвышался монумент Александру II. Но в годы февральской, а затем и октябрьской революций его разрушили. Теперь, когда решили восстановить историческую справедливость, обломки чугунного монумента приходится искать по болотам и огородам.

За поисками наблюдал корреспондент НТВ Михаил Чернов.

Сельские огороды исследуют с металлоискателем — ищут остатки чугунной статуи императора Александра II. Их жители Белого Ключа когда-то растащили по домам.

Надежда Быстрова, краевед: «Голову захватил житель села по фамилии Мухин, по-моему, и использовал ее в качестве ступы. Он в ней толок табак».

Изначально сотрудники Комитета по культурному наследию икали памятник другому императору — Александру I. Так значилось в списке утраченных монументов. Но когда после долгих поисков плиты достали из болота, прочитали надпись: царю-освободителю и благодетелю Александру II. Находка в Ульяновской глубинке стала событием российского масштаба.

Шарапутдин Хаутиев, председатель Комитета по культурному наследию Ульяновской области: «Это был уникальный памятник для всей Российской империи. Во-первых, он был установлен одним из самых первых в государстве».

Двуглавый орел и двухметровая чугунная статуя. Памятник императору, отменившему крепостное право, когда-то стоял на полосе крестьянской земли. Только в зажиточном селе смогли собрать фантастическую по тем временам сумму — 3200 рублей. На эти деньги можно было купить 400 коров.

Взглянув на единственную сохранившуюся в архиве фотографию, можно узнать, как монумент выглядел раньше. Статую Александра II снесли вовсе не большевики, как это случилось с многими скульптурами. Памятник разрушили вскоре после февральской революции по личному распоряжению главы временного правительства Керенского.

Мраморный постамент в Белом Ключе простоял вплоть до конца 60-х годов. Старожилы рассказывают, что в 1917 году временное правительство прислало солдат разрушать памятник, и один из них, уроженец Тверской области, нашел здесь невесту.

Павлина Бачкова, жительница села Белый Ключ Ульяновской области: «Когда он туда ее привез, все односельчане собрались и спрашивают: кто тебе подарил эту куклу? А он говорит: за царя в награду дали».

После прихода к власти большевиков в Москве и Петрограде снесли оставшиеся памятники императорам и генералам, а про постамент в далеком селе позабыли. Он простоял вплоть до брежневских времен, пока в Белый Ключ неожиданно не нагрянуло районное начальство.

Основание памятника разворотили трактором и бросили в болото. Работник совхоза Василий Мухин, тогда возмутился и стал единственным в селе политзаключенным.

Таисия Мухина, дочь Василия Мухина: «Когда пришли ломать, папа с тетей Симой Березиной подошли и попросили, чтобы не ломали».

В районе уже начали сбор средств. Памятник собираются восстановить до февраля следующего года, когда в России будут отмечать 150 лет со дня отмены крепостного права. Специалисты Комитета по культурному наследию чугунную голову императора в сельских огородах пока так и не нашли.

Cпасибо, marizzetta!