У любви моей все сорок восемь часов и баста.
У любви моей тень, что способна накрыть весь город.
Мы, наверное, горстка последних из этой касты,
Шов на сердце которых был часто и грубо вспорот.

У любви моей шире зрачки, чем поток сознанья.
У любви моей строчек обойма и твердь приклада.
Мы - последние дети усталого мирозданья,
И других ему вряд ли осилить, да и не надо.

У любви моей сотни миров, зарифмованных между строчек,
Нет начала в ней, логики, статуса и конца...
Мы последние, кто допивал, наплевал на здоровье почек,
Кто менял адреса, траектории, пульс и черты лица.

У любви моей есть широта, долгота и время.
У нее есть все то, чем был славен и ласков безумный мир...
Мы последние, кто нарастил толстый слой тишины на темя,
Износив свои души до круглых, огромных дыр.

Где-то в Райском саду, в несезон для плодов познанья,
Попивая из глиняных чашек пуэр, постепенно входя в азарт,
Наши двое крылатых, которым нас выдали, видимо, в наказанье,
Вычисляли нам точки пересечений, сверяя маршруты карт.

Даже им не понять всех историй и траекторий на этом свете,
Жмут плечами, с трудом разбирая старинные письмена -
Ну вот как: этих двух совмещали во времени семь столетий,
А возможность пересечения в точке конкретной - всего одна!

Вон, другим хорошо, триста точек пересеченья, каннект уже обеспечен,
А у этих поди подгадай, чтоб петлей не вильнула повесть!
Заморочишься, соединишь географии, числа, устроишь встречу -
Он проспит самолет, а она потеряет билет на последний поезд.

Эти риски, расчеты, и сметы крылатых в конец измучили,
чертят карту, квадрат разделяя на десять, и каждый еще на пять,
Рисковать - благородное дело, но в данном конкретном случае,
Наши двое никак не рискуют единственным случаем рисковать.

И пока они спорят, скандалят, орут, обрывая друг друга грубо,
Нам с тобой, этим двум, что сегодня выходят на низкий старт
Предлагаю не париться: пить вино, слушать блюз, целоваться в чужие губы,
Чему надо срастить - то срастется, мы знаем. Без всяких карт.

Мальчик приходит домой, расшнуровывает ботинки,
Старенькое пальтишко вешает на крючок,
Бережно вынимает из рюкзака свой альбом с картинками,
Радостно убеждаясь - ни капельки не промок!

Ставит на плитку чайник со ржавым носиком,
Из холодильника сыр достает, колбасу, батон,
Шепчет себе: Вот я и взрослый...Ну ладно - взросленький...
Кошка выходит из комнаты, трется о стул хвостом.
      
Мальчик сидит у окна и глядит: вечереет, синь,
Тихий снег, дворник курит, ребята бегут куда-то...
Что-то тянет внутри: вечереет, а он у окна один,
И часы угорожающе движутся стрелками циферблата.

Мальчик щелкает светом, берет карандаш и листок альбомный
И рисует: вот рыцарь, вот солнце, а вот и принцесса в башне,
Когда просто сидишь и рисуешь - не холодно и не больно,
Даже если ты дома один, все равно  - не страшно.

Мальчик слышит, как торопливо вращается ключ в замке,
В животе сотни радостных бабочек теплятся, рвут дыхание,
"Вот и мама пришла!", запах улицы, мягкий мех на его щеке,
Вот и кончились все волнения, все терзания.

- Ты поел? Как уроки? Что делал? Скучал? Замерз?
Мальчик радостно сыплет ответами, чайник опять горячий.
Каждый вечер понятен, вполне ожидаем, любим и прост,
И, казалось, что будет всегда так, и никогда иначе...

_______________________________________________________

Мальчик приходит домой, расшнуровывает ботинки
Чуть задевает светильник нестриженой головой,
Вспархивают над абажуром оранжевым крошечные пылинки,
Мальчик принес с собой сыр, колбасу, Playboy.

Фоном на кухне включает телек, ставит на плитку чайник,
Тишь непривычную прочь изгоняя, как едкий дым.
Тишь до сих пор ему кажется страшной, чужой, случайной,
Не привыкает к ней, хоть и живет много лет один.


Можно бы было жениться, когда был в цене и спросе,
Но не срослось, не слюбилось, судьба не скрестила и не свела...
Входишь домой, тишина, пустота, и никто не спросит,
Где ты так долго, и с кем, и зачем, и вообще - как твои дела.


Так и сидит, дым пуская по кухне, на кромке ночи...
И, говорит вдруг скороговоркой, обнявши себя за плечи:
- Я поел, на работе завал, я замерз и скучаю очень... - 
Говорит, говорит, говорит...И становится как-то легче.

Когда мне станет нечего сказать
Я возвращу каркасы строчек папе-Богу,
Скажу: Прости, что написалось так немного,
И что порой писалось так убого,
Что лучше было бы и вовсе не писать.

Я соберу пожитки в пару сундуков,
Коту повешу колокольчик на ошейник,
Он только с виду кот, а так - волшебник,
Такой же, как и я он рак-отшельник.
И мы растаем без следа в пыли веков.

Мы станем утренним туманом над рекой,
Тяжелым, осязаемым, тягучим.
Мы станем воздухом дрожащим, нас научат
Преображаться в грозовые тучи
И мы дождем обрушимся в прибой.

Мы станем проявляться в мелочах:
В озерных бликах, в стрекоте цикады,
В ночном дыхании черешневого сада,
В кислинке дикого лесного винограда,
И в предзакатных солнечных лучах.

Мы станем тем, чем были до того,
Как я случайно родилась у мамы с папой,
Как кот котенком трогал кошку лапой...
Мы отживем все ипостаси и этапы,
Чтобы вернуться в недра сущего всего.

Но иногда, когда минутный сбой
Системы мирозданья даст прореху,
Я буду слышать своих строчек эхо,
Обрывки детского, заливистого смеха,
И вспоминать, как я была собой.

Тогда мой спутник вечный, мудрый кот
Хвостом пушистым тучи с неба сгонит,
Протрет все звезды на огромном небосклоне,
Мы вспомним, как сидели на балконе
В том городе, где нас никто не ждет.

И сквозь спираль пройдя, мы явимся опять -
Короткошерстный кот с глазами волка,
И девушка, не знающая толка
В мирских делах, со взглядом очень колким
И мы, все повторив, уйдем как только
Мне снова станет нечего сказать.

Кого-то благословили детьми и семьей, а меня - друзьями.
Пусть это не ценно в понятиях века и в принципе маловажно,
Пусть банковский счет незавидно частит и пестрит нулями,
Зато мне не страшно. На долгие годы вперед не волнительно. И не страшно.

Зато в круговерти земной у меня есть опора на верные, крепкие руки,
Зато не проймет меня дрожь одиночества зимней морозной ночью.
И, даже когда равнодушно сечет географию километраж разлуки,
Я знаю, чей шепот колышется бризом во всех моих междустрочьях.

Мой путь, даже пусть оборвавшись внезапно, исхожен был не напрасно -
Пусть всех не сорву я плодов и не сгорблюсь от тяжести всех наград,
Зато я успела нажить не квартирный метраж и не блеск алмазный,
А то, что бесценно и важно: людей. Это самый бессмертный клад.

И руки не те, и сдавила макушку кепка, 
И пот заливает глаза, и похмелье мутит рассудок... 
Но все ж этим утром весенним высаживал дедка репку, 
И очень себя уважал за такой поступок. 

- Чего тут сажать - бормотал - Все давно поросло бурьяном, 
Тут даже полынь не растет...И на что я надеюсь только? 
Не будь во мне хмель со вчерашнего, то есть, не будь я пьяным, 
То хрен бы я тут вам пахал со своим осколком! 

Из дома, чуть шаркая, хмурая вышла тетка, 
- Осколок он вспомнил!- ворчит - Тунеядец, ирод! 
Чем жрать каждый вечер любимую свою водку 
Ты б погреб довел до ума, а то на половину вырыт. 


- Ну дайте поспать, надоели! - гидроленная блондинка 
В окошке возникла, раскуривая цыгарку, 
Старушка в сердцах: - Ну совсем обнаглела, Зинка! 
Иди помоги старику, да оденься не слишком марко. 

- Сейчас, разбежалась! - смеется, сверкая зубом. 
- Пускай хрыч батрачит, раз есть у него нужда. 
- А ты бы - ей дед отвечает - поменьше таскалась блудом! 
И репка моя скоро станет нам всем еда! 

- Еда для свиней! Ну кому твою репку нужно? -  
Блондинка смеется - Кончай дед, иди проспись! 
- А было же время, когда урожай собирали дружно -  
Вздохнула старуха - Вот так. Пролетела жизнь... 

И, вроде бы, все по старинке: прополка, репка, 
А Жучки давно нет в живых. Отравил сосед. 
В заплатках сплошных, еле дышит на дедке кепка, 
И скрючен радикулитом и полиартритом дед. 

И нет больше слов "всесоюзный", "союз", "советский", 
Сегодня все сложно, а вроде слова - просты... 
Дед сплюнул, вздохнул, размахнулся по-молодецки, 
И репку швырнул от души далеко в кусты. 

Заплакала бабка. Схватился за сердце дедка. 
И рыбка вверх брюшком в заросшем всплыла пруду. 
"Вы просто меня сажайте" - в кустах размышляла репка -  
"Вы просто меня сажайте. И верьте. И я взойду"

​В вечной погоне за кроликом два героя: 
Кролик, неуловимый педант, и, к тому же франт, 
И, растрепавшая пОветру платье простого кроя, 
Маленькая Алиса - террибль инфант. 

Звезды сочувственно смотрят в ее окошко, 
Пуст ее дом, она вечно в своих бегах. 
Где-то плутают по весям ее дорожки, 
Так уж сложилось, что правда ее - в ногах. 

Кролика тоже домашние ждут, остывает ужин, 
Стелет Крольчиха тоскливо в ночи постель, 
Трудно с крольчатами ей без поддержки мужа.  
Скрипом в ночи вторит ей оловянная колыбель. 

И не понятно: за кроликом ли, за ушедшим летом, 
Мчится Алиса, набойки сбивая в пыль. 
Но Зазеркалье не смеет давать ответов, 
Преображая в своем отражении сказку в быль. 

В вечной погоне весь путь преисполнен смыслом, 
Время - совсем не минуты с секундами, а шаги. 
Но "хорошо" не всегда означает - "быстро", 
"Двигайся" не обязательно переводится как "беги". 

Месяц за месяцем - новой Луны блин круглый, 
И по ночам в два оконца с тоской глядят:  
В доме большом - позабытые Богом куклы, 
В доме поменьше - мордашки сирот-крольчат. 

Где-то, ныряя без размышлений из дверцы в дверцу, 
Бегают кролик с Алисой свой вечный кросс... 
Где твое сердце, Алиса? Где твое сердце? 
Вот в чем вопрос, Алиса. Вот в чем вопрос. 

Я боюсь разозлиться, отчаяться, сдать позиции,
Отпустить хвост строптивой и своевольной своей строки,
Я боюсь, что однажды людей не найду за лицами,
Замолчу и совсем перестану писать стихи.

Щелкнет что-то морозным ноябрьским вечером - 
И вернется откуда пришла моя страсть писать...
Буду комкать листы, потому что писать мне нечего.
Буду просто сидеть и курить. и, конечно, ждать

Пока Муза моя, между прочим, характер тот еще,
Нарезвится в окрестных барах да кабаках,
Пока не разобьется, как я, о людское сонмище,
Пока вены и жилы не вырежет на руках.

А когда, полумертвая, в драном пальтишке плюшевом
На порог мой взойдет, изрыгнув мне потоки слов,
Я скажу ей: Не бойся, возьми мою душу, и
Отнеси далеко, где в цене до сих пор любовь.

Усмехнется, закурит, поманит поближе пальчиком,
И ответит, листы мои комкая в свой кулак:
- "Твою душу забрать, говоришь...Это так заманчиво,
Но, боюсь, без нее тебе, милая, здесь никак. 

Верь в костер до последней и тусклой искринки тлеющей,
Разуверилась - веру старую сбрасывай, как балласт.
Строки - струны, слова - твои песни, стихи - убежище.
Все вокруг предадут, но строка тебя не предаст."

Я боюсь разозлиться, отчаяться, сдать позиции,
Но я знаю, что там, за чертой, где горят мосты
Я и Муза моя обернемся морскими птицами
И исчезнем из этого логова пустоты. 

Ну ладно. Хватит меня испытывать. Давай с тобой, Господи, просто жить.
И ты перестанешь меня воспитывать, а я перестану тебя хулить.
Про маски...Пусть будут на мне, пожалуйста.  Поди, страховаться же не грешно?
И дай мне любви своей, вместо жалости. Искрить не обязано, но должно.
Я не сбиваюсь, ты там не нервничай. Во мне радаров, как в тебе сил.
Спасибо, что отучил соперничать, хоть и никто тебя не просил. 
Давай не будем с тобой о правилах, вся соль в исключениях, знаешь сам.
Уж коль подзатыльником не исправило - то нравоученьем куда уж там.
Ты просто взирай иногда по-божески, чуть-чуть корректируй, чуть направляй,
Людей подбирай мне не по похожестям, а по нутрянкам. И не болтай,
Совет тебе, с всякими лжепророками, их кроет потом так, что просто жесть.
Питаясь любви твоей всласть потоками, пытаются в шкуру твою залезть.
А в целом, все чУдно. Глобально, весело. Весь мир затаился и ждет конца.
Побольше бы легких, воздушных песенок, и был бы еще урожай винца.
Хотя, знаешь, все же я за растительность. А от алкоголя меня мутит,
Так что усыпи этих верхних бдительность, пускай проростает, пускай дымит.
Стандартно: побольше любви и радости. И вовремя чтобы на тормоза...
И вот что: прощай нам, ведь мы от слабости. А если страшно - закрой глаза.

Наливаем - пьем, строим - рушим, почти не спим,
Предаемся разврату по зову плоти, а души в коме,
Не кричим, словно змеи в клубке язычочками шелестим,
И секреты не раздаем. Только тем, кто кроме...
Кроме нас здесь еще мосты, выхлоп газов, дешевый тюль,
Про людей не спрашивай, их почти не осталось. Конец эпохи.
Только вздохи - на вылет, как звуки свистящих пуль,
И дела наши, ежели не ужасны, то крайне плохи.
Мы едим так много безвкусной, плохой еды,
Что тошнит и от вида, но мы продолжаем. Сладко
Пахнет гнилью любимая в теле любимой складка,
И доводит до безрассудства. И далее - до беды.
Воздух свеж, город пуст, голос дерзок, но еле слышен,
Так ли нужно все это? И верно ли метят стопы?
Так ли жить нам, прижатыми к полу, как будто мыши,
И не врут ли случайно совпавшим узором калейдоскопы?

Ранним утром, когда кислород нам сквозь форточку импортируем,
Не пугайся, когда мне захочется вдруг спросить:
Представляешь, мы в богомолов реинкарнируем,
И придется мне твою голову откусить?...

Этот Город мягко нутрянку лечит, 
Если так идешь, неспеша, неслышно, 
Невесомый вечер не давит плечи, 
Зацветаешь вдруг, словно ночью вишня. 
И пускай не гремит, не шуршит в кармане, 
Это все придет, как всегда приходит, 
Этот Город вряд ли тебя обманет, 
Он не шутит с тем, кто неслышно ходит. 
И идешь улыбаясь прохожим, зная, 
Что тебе там кивают, сквозь небеса... 
Пусть подумают: странная и чУдная. 
Зато с ней случаются чудеса.

Он упрямый, что хоть ты тресни. Ей с ним явно не повезло.
Он ругает ее за песни, а она их включает, ему на зло.
И торопится жить, и плачет, когда он ей словами наносит вред,
От него свои слезы, конечно, прячет. По ее религии - слезы дешевый бред.
Он ей не обещает Ниццу, устриц в льдинках, в бокале брюта.
Они где-то застряли на серединке. Не достигнув важнейшего абсолюта.
Он бровадит. Смеется специально грубо, чтобы больше казаться мачо.
Когда выпьет - целует ее непременно в губы, но его поцелуй ничего не значит.
И вообще это все ничего не значит. Они просто чуть-чуть в этом всем болтались.
И она не торопится, и не плачет. 
Она знает, что кто-то о них судачит. 
И живет теми днями, что им на двоих остались.
Он проснется, поводит рукой по прохладе простыни - никого.
И подумает: Да чего я, Господи... 
Ничего - отвечает Бог - Ничего. 

...А когда вечереет, стихает город, ложится в койку, 
Разлетаются феи чаевничать по шесткам, 
Одиноко стучат по асфальтовым крышам мои набойки, 
И так хочется в небо уткнуться всем простофилям и простакам 
Как в подушку. И выплакать все напасти, 
Все свои "Почему" и "За что" утопить в этой синеве, 
И себя убедить, что чуть-чуть подождать - и настанет счастье, 
И заглянет оно, хоть на этот раз, на чуть-чуть ко мне. 
Потому что стихи стихами, а счастья кусок и мне бы, 
Пусть отточено до автоматизма оптимистичное мастерство... 
Видишь, там, где багрянцем подернута самая крышка неба -  
Начинается настоящее волшебство.

Что осталось? Наверное, крохи веры, немного грусти,
Summertime в пять утра над Невой, и порханье кровящих пальцев,
Это все, безусловно, не вечно. Это все же меня отпустит,
Сердце все ведь само изрыгнет, как всех временных постояльцев.

Что еще? Было, в целом, забавно. Местами и даже слишком.
Я придумала роли, ты сыпал блестящими фразами, прямо сюжет из фильма,
Только жизнь - не синематограф, не театр, не большая книжка,
Каскадеров здесь нет, ударяет - так ударяет, и больно, и крепко, и зло. И сильно.

А что было? Да все. Целый праздник подарков от мирозданья,
Если в нужный момент обратиться - оно без проблем выдает кредиты.
У меня два диплома: по пониманию и по умению самому себе выдумать оправдания.
А под ребрами: жалость, зависимость, слабость, и прочие паразиты. 


Знаешь, что? Просто пусто, ни черта во мне не осталось,
Может, горечи чуть, за те правды, которые оказались ложны.
Эти игры в одни ворота никогда не приносят сладость,
Ведь победы и поражения без соперника в целом, не нужны. 
                                                                           И не возможны.

Главное зиму нам пережить. А весной все проще. 
Снова учиться хлопать ресницами и взлетать, 
И удивляться запястьям - сухи и тощи, 
Трахаться с кем-то, кто может быть, и попроще -  
Зато его не придется его так бешено забывать. 

Главное выстоять зиму. И не ходить под крышей 
С тайной надеждой на точный сосулек пад. 
Если рыдать - в подушку, как можно тише, 
Чтобы никто не верил, не знал, не слышал, 
Буйства страстей и истерик твоих каскад. 

Главное выжить зимой. Все весной сростется. 
Все зарубцуется, шрамы ровны и гладки. 
Сердце на раздражители больше не отзовется. 
Тише и тише оно замирает - бьется... 
Новый портной на него когда-то нашьет заплатки.

И пока кто-то женится, душится, парится, обрываясь резко, 
На карнизы встает и за бороду треплет немого Бога, 
Мы придумываем ответы позабористей в эсэмэсках, 
И по кухням ночами в бокалы льем кто-то пива, а кто-то грога. 

И пока побережья заморские стонут тягучим и терпким блюзом, 
Пахнут устрицы морем, в ведерке со льдом как прежде -  
Мы корячимся в муках, не разродившись никак союзом, 
Засыпая по спальням в пижамах, трико,и иной одежде. 

Неподдельно от боли воя в пустынных просторах комнат, 
Стережем одиночество. Свято храним, как зеницу ока, 
Пока где-то нас ждут, пока где-то нас все же помнят -  
Нам гордыня не даст проорать, как же дико нам одиноко. 

P.S. Спасибо вам за комментарии и отзывы, я все читаю, отвечать всем не могу, к сожалению:( И пожалуйста, не заваливайте в мире меня спамом. Заранее благодарю:)

Я - квартира на съем. Кто - не знаю, но точно меня сдают, 
У кого есть ключи, захаживают, терпкий чай себе наливают, 
Достают транзистор свой, его вилку в разетку мою суют 
И, меняя свои голоса на мой рот, развлекаются. И вещают. 

Кто-то делится прошлым, вздыхает, и взбалтывает мартини, 
Кто-то грязный платочек в руках теребит или исповеди ведет. 
Кто-то окна распахивает среди ночи во всей квартире 
И рыдает луне на скрипке. Или просто в окно орет. 

А порой, в микрофон откровенья сливая, слюною брызжя, 
Появляется вечно хмельной шарманщик, и под усами, 
Улыбается хитро, в картинках рисуя подсказок тыщщи, 
Но его заглушают откуда-то, мол, пусть находят сами.  

И он плачет от жалости, гладя свою шарманку, 
И под утро, когда дребезжит за окном рассвет, 
Он играет на музыке ветра Луи Армстронга и Славянку, 
И уходит блуждать по другим вселенным на пару лет. 

А когда облетают на кленах дворовых листья, 
Появляется женщина, нос горбинкой, чудаковата 
Она пишет и пишет ночами кому-то письма, 
Оставляя конверты без имени адресата. 

Объясняет, спешит, ломает строку, и глядит в окно 
Но к утру влетает в квартиру посыльный дерзкий 
Ее дразнит конвертами писем с ответами, но 
Не отдаст, как когда-то Фриде платочек детский. 

По весне тут компании, споры, гитары, песни, 
Рыком львиного горла один сотрясает стены, 
Им бывает, конечно, порой слишком мало места, 
Но пока уживаются. Им не нужны проблемы. 

А когда все уходят, пусть не на долго, по кромке мира, 
Начинаю скучать, если долго нет от них новостей... 
А на окна посмотришь - нормальная, ведь квартира. 
Занавесочки, стекла, цветочки...Короче, как у людей.  

Мы в насиженных чумах с тобой обязались жить. 
Будем жечь костры, пока нет ожидаемого сигнала. 
До него чуть куражить, чуть дебоширить и ворожить, 
И работать: перерисовывать явь в лекала. 

Чтоб по этим лекалам потом воссоздать миры, 
Для потомков, ну, типа в качестве руководства, 
Мол, таким было счастье, такой война, это часть игры, 
К счастью, вам в этом снова барахтаться не придется. 

 - А вот так мы бросали тех, кто нас очень ждал -  
Представляешь, подводишь зрителей к экспонатам -  
 - А вот так нас хоть раз кто-то важный не удержал, 
А вот этот, вы не поверите, был распятым! 

Кто распял? Те, что встать не смогли с колен. 
Как распяли? Обычно...К кресту, на гвозди. 
Нет, руками не нужно - каркас потеряет крен! 
Да, потом пожалели, конечно... Но было поздно. 

Инсталляция "Память". Разглядывайте детали, 
А вот это закрытый раздел, там все время была заглушка, 
Да, бывало что все же туда как-то проникали, 
Но таких отправляли в...забыла слово...ах, да! В психушку. 

Так мы будем водить, объяснять им нелепость фраз, 
И поступков, и сказок про репку и дедку с рыбкой, 
Вспоминать, словно сон, то, что было у нас до НАС 
Не поверишь, без горечи. Даже, порой, с улыбкой.

В этом городе - лабиринты, маникены с глазами и этажи. 
Чая - унции, пива - пинты, и дубовые двери чужой души. 
Лужи с небом и небо с лужами, так никто и не разберет. 
Я спокойна, слегка простужена, у меня подрастает кот. 
А у вас подрастают дети, курам курево, по чинам, 
Пусть кому-то комфортно с этим, это здорово. Но не нам. 
Ходят девочки взявшись за руки, трутся душами о холсты, 
Ходят девочки, ходят парами, распушают свои хвосты. 
Любят скоро, хотя не на скоро, белым сердцем и головой. 
И бывают порой так ласковы, что хоть вой, хоть ложись и вой. 
В этом городе - ночи длинные, откровенные, и мосты. 
В этом городе губы винные, ароматные, и холсты 
С отпечатками душ девических, на продажу и просто так, 
Это пристань для всех психических. Это вечный и теплый мрак. 
Тут мне жить - по души обители, здесь мы дышим с душою вместе -  
Потому и храню ее в Питере: в темном, влажном, прохладном месте. 

Зима-Петербурженка спряталась в чьей-то глухой парадной,
Окурки сует по карманам, и дышит на стекла, рисует Рай.
Ее здесь не полюбили опять, это, впрочем, ладно - 
Всегда этот город встречает ее прохладно,
Такой вот суровый и негостеприимный край.

Растаяли льдинки в глазах и текут по щекам слезами,
Сжимает от злости до боли костистые кулачки,
Ей сплошь попадались унылые лица с искуственными глазами,
Пытались купить ее душу, и деньги совали сами
В карманы. И рвали одежду на ней в клочки.

Но не полюбили. Любовь в этом городе стоит дороже,
Чем тысячи снов, глыбы льда и на вечность ставки...
Любовь здесь питают нутром, как растения, кислород выделяя кожей,
И как ни хотелось Зиме хоть чуть-чуть стать на них похожей - 
Натура холоднокровки вносила свои поправки.

Ей гордость не даст здесь остаться и выждать своей минуты 
Склониться к ногам этим, снег разтоптавшим, с глухой мольбой.
Они здесь - сплошные лгуны и сплошные плуты,
Тайком нарушают свои же оковы-путы, 
И если их не полюбили, умеют ходить с гордо поднятой головой. 

Зима-Петербурженка шаль на плечо натянула, оправила юбку,
Кивнула окнцу: Не выйдет у нас, не старайся, не замерзай.
Забила табак из окурков в большую походную трубку
И город неспешно покинула, в лужи ступая хрупко - 
На чьих-то окошках морозом она нарисует Рай. 

Тебе просто везет на созвездие мудрых мыслей,
От чужого ума фанатея, ты мчишься в гору.
Но однажды случается вот что: вдруг смыслы скисли,
Сапожок все еще скрипит, да уже не в пору.
И какой бы красивой девой ты не давился,
И какой бы идеей не загорался, не заряжался - 
Наследил, отодрал пол шкуры и удалился,
Только в памяти звонким именем задержался.
И латай за тобой это поле иссхоших трещин,
И паяй потом с лупой гробницы их микросхем - 
Тебе просто везет на хороших и сильных женщин.
Ну а им, к сожалению, на мужчин не везет совсем.

Есть у меня пластинка, находится на подкорке, 
Я как хороший ди-джей: знаю свои хиты, 
Если у разума с сердцем снова идут разборки, 
Я им пластинку ставлю, чуть загасив биты. 

Разум проводит кастинг, сердце играет в прятки, 
А в перерывах смотрит, что подгоняет разум. 
Хитрым порой бывает, разуму носит взятки, 
Тот не берет. И злится. И хочет прибить, заразу. 

Разум же твердо знает, что нам в итоге нужно, 
Сердце...Да что там сердце: трепетно, вероломно... 
Вот не живется этим, черт бы побрал их, дружно! 
Разум сопит от злости, сердце вздыхает томно. 

Вот потому пластинку я им включаю громко, 
Если война и пули вновь по календарю. 
Может, и вам поможет. Может быть и потомкам, 
Смысл там такой, примерно, я вам его дарю: 

"Если все рухнуло - спой панихиду, начни сначала, 
Ластиком мягким погрешности подотри. 
Видишь, ведь то, что раньше тебя практически убивало,  
Сегодня покорной псиной сидит у твоей двери."