От человека в таких штанах, как у него, невозможно было ожидать ничего хорошего. Штанины сходились почти в районе колен, как бы говоря «Смотри, как низко рачположен шов! И хозяин наш одобряет. Низость – вот его стихия!». Черный свитерок с треугольным вырезом, алая рубаха с широким воротом сомтрелись компромиссом с традицией. И это настораживало еще больше. Казалось, что подлости непременно будут, но совершатся они исподтишка. Походя.
Марья Ивановна в который раз уже за последние десять минут недоверчиво покосилась на штаны молодого человека и, не поднимая глаз выше пряжки его ремня, взяла ручку. Молодой человек молчал.
- Я все же не совсем уверена – сказала Марья Ивановна. – Давайте проверим счет.
- Давайте. – обреченно вздохнул молодой человек и в который уже раз склонился над столом для повторения операции проведенной за день шесть раз минимум.
Марья Ивановна следила за карандашом, которым молодой человек подчеркивал по одной цифре счета и это было довольно сложно: взгляд норовил соскользнуть на диковинные часы посетителя. На циферблате этих часов эдаким франтом красовался Микки-Маус. На нем был фрак, а в руках он держал дирижерскую палочку. «Мы безусловно проведем тебя, Марьванна, и командовать парадом буду я!» - глаголила большеухая мышь, саркастически глядя на отмечаемые карандашом цифры. – «Я уже и фрак приобрел. Отпраздновать триумф.»
- Давайте еще раз. – сказала Марья Ивановна, когда молодой человек закончил. – Я отвлеклась.
И они начали все сначала.
Наконец, подписи были проставлены. Молодой человек попрощался и пошел к дверям, оставляя Марью Ивановну в полном расстройстве чувств. Расстройство это только усилилось, когда она кинула взгляд на обувь выходящего. Это были полукеды. Марии Ивановне захотелось все вернуть, крикнуть молодому человеку, что лицемерие его раскрыто, что он разоблачен, но она не успела сделать этого. Дверь за молодым человеком закрылась.
«Боже мой, что я натворила!» - гудело в голове Марьиванны, когда в кабинет ее зашел человек в элегантном, вызывающем безусловное доверие, черном костюме. «Всегда б так» - вздохнула она про себя, оглядывая вошедшего. На секунду она представила, что к ней стали заходить бы исключительно люди подозрительного вида и не на шутку перепугалась, но тут же отогнав страшное наваждение, собралась и улыбнувшись новому посетителю, предложила ему сесть.
Черный костюм, белоснежная рубашка, материал и рисунук галстука взывали о доверии. Марьиванна, почти не глядя, пробежала глазами поданные документы и лихо поставила подписи.
Когда два месяца спустя, в следственном изоляторе, она накидывала на шею неловко сделанную из простыни петлю, она вспоминала вызывающий доверие гардероб человека, так жестоко ее обманувшего. Она впомнила его золотые часы на черном кожаном ремешке, мелькнувшую запонку белого металла, шнурки дорогих английских ботинок. Ей хотелось злиться именно на этого человека. Но воле нашей неподвластно сердце: в тот миг, когда она сделала шаг с маленького, почти как в купе, столика и шейные позвонки ее сместились под тяжестью грузного тела, Марьиванна увидела подозрительные штаны одного из тогдашних посетителей. Штаны были отвратительны.

Мы стояли на краю ямы метра в полтора глубиной. Края ее были ровны, на дне, на удивление, сухо. Хоть ложись.
- Я, собственно, сказал им отрыть... - Венедикт неопределенно махнул рукой, словно весь окружающий лес был полон загадочных "их", готовых копать по первому зову. - Она почти два метра...Я сказал ровно два. Нужно два. Но они, может не докопали слегка...
Лицо его было бледно и неподвижно. На краю этой ямы, углубляющейся меж деревьев, он казался обреченным. Я не решился усугублять его состояние замечанием о том, что полуметра в его расчетах не хватает точно. Пусть думает, что не хватает слегка.
Молчание затягивалось и казалось мне тягостным. Венедиктова серьезность и в обычное-то время наводила тоску, теперь же он одним своим присутствием создавал атмосферу мрака и многозначности, что вкупе с окружающим нас лесом, ямой этой под ногами, осенними сумерками опускавшимися на Подмосковье и собиравшимся, кажется, дождиком, было просто невыносимо. Я решил, что надо хоть как-то разрядить, пока из ближайших кустов не грянул, чего доброго, орган.
- Я конечно понимаю твое состояние, - сказал я, удивившись мрачному тону собственного голоса. - Но в конце-концов это же только собака. Друг человека...
Последнюю фразу я произнес совершенно машинально. Вырвалось. Теперь этот "друг" мог обернуться боком - Веня, и прежде бледный, умудрился еще больше побелеть. Я подумал, что он свалится на дно ямы.
- Это...эт...-захрипел он. - Это не просто друг...Это моя, понимаешь, жизнь...Я не собаку...я прошлое хороню.
- Это оно? - я кивнул на принесенный им с собой саквояж.
- Да.
Я прикинул что там могло быть. Фотографии уехавшей от него три дня назад жены, пара ее безделушек...Собственно, на большее меня и не хватило. Видимо, решив меня не томить, Веня раскрыл саквояж и приготовился приступить к "похоронам прошлого".
- Может, собаку сперва? - спросил я. Он молча принялся доставать из саквояжа вещи и кидать их на дно могилы.
Когда он закончил, я с удивлением отметил, что больше всего "жизнь" Вени напоминала хлам в спешке собранный с произвольного стола. Нет, там конечно, было зеркальце его жены, но и пресс-папье, например. Кажется, даже разрозненная часть канцелярского набора имелась. Опустошив чемодан, он замер на краю ямы и неотрывно смотрел на весь этот ворох на дне.
- Человеческая жизнь. - шептал он. - Целая человеческая жизнь...Сколько было ошибок...порой, непоправимых. Сколько заблуждений...
Судя по его виду, говорить он собирался долго. Настроения же присутствовать на торжественной части у меня не было никакого. Я взял мешок с останками его четвероногого и без сантиментов бросил его к вениному хламу. Мешок укрыл какой-то документ, смахивающий на квартальный отчет. Веня вышел из своего транса, замолк и удивленно уставился на меня. "Давай." - буркнул я и кинул первый ком.

Есть люди, по природе своей, склонные к излишней экзальтации. Им все кажется, что каждый момент их жизни являет собой неповторимую, переломную точку, за которой решается судьба. Оттого в любой перемене видят они нечто эпическое. В любом поступке своем видят они скрытый смысл и завод пружины, толкающей мировой порядок. Веня, безусловно, был именно таким. Случайный попутчик в электричке, в которой мы возвращались с его дачи, глядя на него мог подумать бы о необычайной трагедии, только что постигшей этого человека. Я глядел на него, сквозь стекло двери тамбура, и тихо его ненавидел. Я знал, как все будет дальше. Я слышал и видел это уже не раз. Он будет декламировать бесчисленные монологи, доводя ими порою и до слез сердобольную-с-не-сложившейся-личной-жизнью-коллегу Римму Марковну, и всегда вгоняя в скуку иных слушателей. Он будет звонить. Он будет звонить всем и вся, словно ведет его путеводной звездой телефонный справочник а не такт с памятью - бывшим и нынешним, прохожим и друзьям. Он будет еще более невыносим, чем всегда. И так продолжится до момента, а момент такой до сих пор наступал всегда, пока жена его не вернется. Они с ней вместе увидят в этом добрый знак и новое начало. И как на кольце Соломона - и это пройдет - ибо не проходило года без того, чтобы она от него снова не съезжала. И всегда, всегда был нужен Вене толчок для начала плача по себе. В прошлый раз этим толчком стал случайно услышанный разговор в курилке. В этот - смерть пса, прожившего в их семье от силы год.

Я сел на лавку рядом с ним. Мне не хотелось садиться напротив и глядеть в лицо трагедии. Нежелание выслушивать трагедию в устной форме я проиллюстрировал, уткнувшись в книгу. Веню это не остановило. Он приступил к изложению. Я не оборачивался было, но полчаса спустя, когда поезд замер на какой-то остановке и стук колес перестал заглушать оду скорби окончательно, я решил его осечь.
- Веня, я все понимаю, конечно, но избавь. Мне тебя жаль, я тебе сопереживаю, но давай хоть до Москвы молча?
Он смотрел теперь на меня, я же смотрел мимо него, в окно где на ржавых ножках была установлена табличка с названием станции.
- Такое, понимаешь, случается раз в жизни. - возражал он. - Когда сметается все, когда...
Я вспомнил эту станцию под голубым июньским небом без единого облачка.
И запах. Пахло полынью. Чирикали воробьи. Вспомнил как она засмеялась пиратской походке местного алкоголика - он сам не мог решить двигаться ли к лесу или возвращаться в мир людей и медленно шел по тропинке то в одну, то в другую сторону, будто Дрейк по шкафутам. Покачиваясь и хмуро.
- Свистать всех наверх! - шепнул я ей.
Мы купили в магазине - а я вспомнил где он, каков он, какова ручка его двери - лимонад, с удивительно несимпатичным Буратино на упаковке. Буратино скалился и нос его угрожающе был нацелен в золотой ключик. Я вспомнил тропинку и родник. У родника с выражением лица "Родина-мать зовет" стояла старуха и буквально требовала с проходящих милостыню, отпуская комментарии в сторону тех, кто ей в милостыне отказывал. Я вспомнил ожидание обратной электрички на пустом перроне. Я вспомнил ощущение головокружения от поцелуя и чувство, возникшее тогда. Долгой, практически ничем неограниченной, и органичной притом, жизни впереди и всегда. С сего дня. И аминь. Как-то ноюще, изнутри появилась мысль, что что ровно ничего не сбылось и не вышло.
-Ты извини, я покурить. - я вышел в тамбур.
Двери были открыты и в них нестерпимо хотелось выйти. Я сдержал себя и загадал как долго мы будем стоять. Судя по длительности, пропускали встречный. Закурил. Мимо, отдавая дань традициям пригородного сообщения, пронеслась стая безбилетников. Из кармана одного из них вывалился телефон, разлетевшись на части прямо передо мной. Безбилетник выругался, схватил обломки, спросил меня были ли уже в этом вагоне контролеры и умчался в сторону головы состава, не выслушав ответ. К прайду. Наконец, двери защелкнулись и мы тронулись. Я подошел к двери в вагон и посмотрел на Веню. Он молчал, сложив руки на груди. Сидел он удивительно ровно и смотрелся Гамлетом. Подбородок вздернут, взгляд с поволокой. Он надменно и задумчиво рассматривал проплывающий мимо перрон. "В этом точно что-то есть" - подумал я.
Мы не успели сойти, как столкнулись с его женой. Она собиралась искать его на даче.
- Это знак...-шептал Веня и прижимал ее к себе.
- Остановка запрещена. - буркнул я и побрел к метро.

Ночью мне снился погребенный в лесу на глубине полутора метров гроссбух. Он сдавленно шептал, что с символизмом пора завязывать и настоятельно советовал мне выходить на следующей остановке.

Что всегда в ней поражало - умение держать дистанцию. Теперь, оглядываясь назад, я понимаю, что дистанция эта была всегда. Мы разговаривали часами, но ближе с какого-то момента не становились. И мне это нравится. И тогда, кажется, нравилось. Мы же, черт возьми, и дальше не становились. А это было самым главным.

У нее был свой мир. В нем не было ничего сказочного, но мне он казался нереальным до оторопи. Там орудовали гротескные и непонятные персонажи, с которыми она была на короткой ноге. Порой, эти персонажи появлялись на горизонте. Я всякий раз удивлялся их реальности. Какие-то получиновники чредовались с полуолигархами. Был еще полунемец и спецназовец в мокасинах на босу ногу. И всех их я повидал, хоть мельком.Вру. Полунемца не видал. Он похоже действительно ее любил. Мне было интересно, но не срослось. Жалею теперь.
Так что я обогащался духовно. Развивался, так сказать. Кругозор расширял.

А она еще и танцевала!
- Простите, это же вы вчера вечером танцевали? - спрашивал официант, полагая, что мы уже к обеду готовы начать похмеляться.
- Отмечали вот...-говорил я шефу.

Мы с ней рассорились в хлам. На следующий день ей сообщили, что мой рейс разбился. Она необычно долго для хладнокровного и взвешенного человека не могла набрать мой номер. Когда ей это удалось, а я ответил, она выругалась и бросила трубку.

И часами разговоры, разговоры...

Она была превосходным другом. Превосходным.

Мы перестали видеться совершенно буднично. Стали расходиться кто-куда, полагая, что разлуки в этом нет. Так, собственно, с друзьями и случается.

Встретились через год или два.
-У тебя все такие же глаза. - сказала она.
Я подумал, врет.
Как божий день ясно было, что больше мы не увидимся.

Думаю, она хотела закрепить. Зацементировать перемены. И ей это блестяще удалось. Все менялось - я оставался. И переставал быть ей интересен, как раньше перестал быть ей нужен. Она меня абсолютно переросла. Не знаю, что там у нее к этому моменту было на личном фронте. Мне спокойнее полагать, что личный фронт ни при чем. Мне так льстит. Вроде как все без третьих лиц. Тем паче, что у нее ко мне личного? А у меня к ней?

Я писал ей как то. Может, она мне даже и отвечала. Лень проверять, да и не суть важно.Это была моторика. Попытка ухватиться за воздух. Инстинкт. Ничего осмысленного.Она к тому моменту все поняла. В людях я тугодум. Могу воспринимать их годами, будто только познакомились. Оттого для меня осмысленность начинается нынче. Много лет, как-никак...

Буду самолюбив и горд. Она исчезла. И черт с ней. Ни звонков, ни писем. Я стираю ее номер. Я удаляю ее из друзей в социальных сетях. Я забываю ее. Перед лицом своих товарищей торжественно клянусь. Еще секунда - и я совершенно ее не помню. Еще секунда, еще пара слов.

"Послушай,...далеко, на озере Чад изысканный бродит жираф..."

Не звони, длинношеее. Я тебя забыл.

Петраков не просто любил упрощать. Он жить без этого не мог.
- Любое явление может быть объяснено предельно просто. Искуственные усложнения говорят лишь о неразвитости аналитического мышления у объясняющего. – говорил он студентам. И те слушали.
«Студент создан слушать» - любил повторять Петраков. Тех же, кто по каким либо причинам замысел создателя не блюл, Петраков, как заведующий кафедрой , нещадно выгонял из ВУЗа. Разбираться в причинах отсутствия на лекциях он считал выше своего достоинства. «Либо ходил на лекции – либо нет. Либо хотел учиться – либо что-то иное» констатировал он, подписывая приказ под аккомпанимент тихих всхлипываний недавно родившей студентки.
Петраков имел дачу. Впрочем местоположение ее, свойства почвы а так же любовь жены к сельскохозяйственным работам переворачивали этот постулат сног на голову. С грядок Петраков возвращался как с передовой. Битва за урожай выматывала настолько, что обычно спокойный и сдержаный, он мог топать ногами, размахивать руками и громко кричать на жену.
В тот день как раз и произошла подобная сцена. В ярости своей Петраков был особенно громок и энергичен. В тот день он даже замахнулся на жену граблями – любой садовод знает, что если есть грабли, то рано или поздно кто-то ими замахнется. Жена вскрикнула, Петраков для усиления эффекта сломал грабли о стену сарая, сел в автомобиль и умчался в Москву. Следующий день он провел в своей квартире, где его к вечеру и задержали.
Следователь был молод и вежлив, но вел допрос настолько бесстрастно, что Петраков на секунду решил, что столкнулся с опытной моделью человекоподобного робота и испугался.
Под конец допроса следователь механическим голосом обобщил.
- Соседи слышали ссору. Соседи слышали удар. Непосредственно после этого Вы отбыли в город. Жену вашу никто после ссоры не видел.
- Подождите, не думаете ли Вы... – забормотал Петраков.
- Да. Мы думаем. Но это не важно. Либо будет найдено тело, либо нет. Пока усложнять не стоит.
Петракова это устроило.
Через два дня его арестовали. Сосед по даче припомнил, что в ночь исчезновения жены Петракова, некто («В темноте особливо не разобрать, но кажись он. Пальто его. Пальто узнал» - говорил ценнейший свидетель) приходил на петраковский участок и утащил оттуда тяжелый мешок. Вроде бы даже и автомобиль Петракова видели.
- Жена Ваша не появилась. В розыск ее подала Ефименко Марья Кузьминична – теща Ваша. И сейчас вопрос один. Куда Вы дели тело... – вещал следователь.
- Подождите...Какое тело? Она, я уверен, жива! Она у какой-нибудь подруги...
- Не усложняйте. Всем ясно что ее убили. Ее убили Вы – это наиболее очевидный вариант. Так будем работать с наиболее очевидным вариантом. – все так же механически произнес следователь и, неожиданно вскочив из за стола ударил Петракова папкой по голове. – Где тело, мразь!
И заведующего кафедрой стали бить. Аккуратно, но сильно. Он пытался было взывать к здравому смыслу следователя – но все было тщетно. Ответ был один: то, что Вы (и теперь уже чаще было «ты») нагородили, слишком изощренно. Сложно. Проще всего: Вы убили ее в процессе ссоры. Спрятали тело. С этой версией работаем.
Жена обнаружила себя через неделю. Оказалось, что ночью, после ссоры, она в мужнином пальто уехала к подруге в Норильск, оттого и в пальто – чай не Сочи. Почему в мужнином? – свое было в квартире, там был муж, видеть его не могла. Что было в мешке? – Книги мужа. Хотела ему насолить, вот и устроила как бы раздел имущества. Машина? – такси. Почему маме не дали знать? – не хотела, чтобы она знала о ссоре...
Мишка Мещерин, теперь Михаил Евгеньевич, курил в своем кабинете, когда к нему вошел бывший сокурсник по юридическому Сабля, теперь Петр Петрович Саблин.
- Я все же не могу понять, Миш, почему ты с таким упорством работал эту версию? Ты ж и о такси знал, и следы видел. Мог же нормально раскрутить....
- Ты помнишь, я тебе говорил, что меня до юридического из другого вуза поперли? – Мещерин задумчиво глядел на стену кабинета, словно силясь рассмотреть там свое прошлое.
- Ну помню...У тебя там вроде мама заболела, ты за ней ухаживал, а тебя и к сессии не допустили...
- Я ж тогда ночами, пока она спала, готовился...Да и готов был...А этот...- тут Мещерин повернулся к Саблину, затушил окурок и лучезарно улыбнулся. – Есть Бог, Петь. Он меня тогда не слушал, а теперь я его не только не слушал, так и душу отвел...
Петраков еще год восстанавливался на работу, откуда его уволили сразу после известия о заведении уголовного дела. Говорят, теперь он значительно внимательней к окружающим, а любимая его присказка: «Жизнь – штука сложная».
Дачу продал.

Илья родился в 70 году в семье советских инженеров. Собственно, советским в этих инженерах были гражданство, образование и зарплата. Образ жизни был умеренно антисоветским. Посиделки на прокуренной кухне, радио "Свобода" и полное игнорирование решений последнего съезда партии. Мальчик благополучно дорос до рядов пионерии и влился в них без особого энтузиазма. Тут все было как у всех. Чтение книг о постройке скворешников и интимный процесс сбора лома, после которого все собиравшие удовлетворенно закуривали.

В институт Илья поступил, что позволило ему избежать прогулок с автоматом под палящим солнцем далекой страны братского народа. Мальчик он был сметливый, а оттого шансом вступить в комсомол не пренебрег. И даже напротив распорядился им со свойственным умным людям цинизмом - стал небезуспешно делать комсомольскую карьеру. Илья умудрился стать инициатором расследования вопиющего акта вандализма: осквернения ленинской комнаты.
- У нас любовь... - плакала второкурсница.
- У вас разврат! Вы оскорбили весь советский народ. - громыхал Илья.
Второкурсников отчислили. Парня так и вовсе отправили повышать нравственность в борьбе с душманами, где он и сгинул. Илью заметили.
К моменту окончания "гонки на лафетах" и заявления нового вождя о начале перестройки, Илья слыл образцовым комсомольцем. Он был беспощаден к врагам партии, а в периоды комсомольских слетов в подмосковных пансионатах и к своему здоровью. Он прекрасно пел Галича под гитару и мог цитировать классиков марксизма в объемах, превышающих человеческие представления о памяти приматов. Прагматик и реалист, он не мучил себя надеждами построения комунизма с лицом, напоминающим человеческое. Он хотел вещей и свободы. Здесь и сейчас. И если свободу генсек щедро сеял, жать вещи было абсолютно негде. И это злило не меньше кооперативщиков, щеголявших в невесть откуда добытой "фирме" и скупавших квартиры в новых районах...
С этой здоровой злостью Илья встретил приватизацию. И уж этот кусок пирога был его.
"Тащи с завода каждый гвоздь" его не устраивало. Он хотел завод. И он его получил. Комсомольская касса и несколько звонков в город расположения желаемого производства дело свое сделали. В искомом городе начались ваучеры, но внезапно кончился хлеб. И не так, как раньше, когда хлеб появлялся-таки хоть на третий день после своего планового исчезновения - на этот раз было ясно, что кончился он всерьез. По городу ползли мрачные слухи. И конец этим слухам положил именно Илья, выехав к проходной завода во главе колонны из трех грузовиков с хлебобулочными изделиями.
Совершив на взаимовыгодных условиях обмен бумажных ваучеров на мучные изделия, Илья стал счастливым капиталистом. "Это конечно, не "Волга" - бурчали в толпе. "Это, конечно, маловато" - думал Илья, вглядываясь вдаль и мечтая о втором заводе...
И второй и третий ждать себя не заставили. Илья Петрович стал главой холдинга и ходил в пиджаке цвета застиранного знамени союза. На бывших кооперативщиков он смотрел свысока, плановую модель экономики презирал и абсолютно искренне считал, что бюджетники живут плохо и недолго ввиду природной лени. Работники его заводов по нищете своей давали бюджетникам фору. Продав заезжим китайцам старый станок, Илья Петрович так увлекся процессом, что на всех его производствах шел практически круглосуточный демонтаж оборудования. К 1996 году из всех цехов работала только бухгалтерия в штаб-квартире холдинга.

В 2010 году, Илья Петрович – депутат Единой России и глава концернов «Нанохолдинг» и «Росагромашпром» держал речь на конференции «Будущее России», посвященной проблемам воспитания подрастающего поколения. В своей речи он коснулся проблем образования, патриотического воспитания и упомянул необходимость ответственности перед будущим.
- Молодежь не осознает, что ответственность эту она обязана нести в себе уже сейчас. К сожалению то, что творится в умах нынешнего молодого поколения, я могу охарактеризовать лишь одним словом – цинизм. Нет осознания своего долга перед Родиной. Нет любви к отечеству. Все мысли лишь о том, как обеспечить себя. И это в корне неверно. Человек, мыслящий категориями потребительского общества обречен на отрыв от корней. Этот человек ущербен. И во многом, к сожалению, наша молодежь именно ущербна.
Он поговорил о низком уровне культуры и завышенных требованиях молодых людей. Привел знаменитую цитату про «Не спрашивай, что государство может сделать для тебя...» Упомянул о трудностях на ниве обеспечения юношей девушек достойной жизнью, с которыми как депутат сталкивается ежедневно. Выслушав дежурные аплодсменты, Илья Петрович приготовился отвечать на вопросы. К микрофону поднялась девушка из первого ряда.
- Вы говорили о роли демографии...-потупившись сказала она.
- Да. И это очень важно.
- А как быть сегодняшней молодежи, если собственно...и в квартире родители...
- Я понял Ваш вопрос. – засмеялся Илья Петрович, а за ним и весь зал. – Поверьте мне, что демографический вопрос можно, и нужно, решать где угодно. В этом то и долг.
- Но жилищный вопрос...
- Разве в жилье дело? Процесс, прошу прощения, приятен. Им можно и в ленинской комнате заниматься.
Смех усилился. Раздались аплодисменты.Чрезвычайно довольный собой Илья Петрович тем же вечером улетел в Ниццу.

Слово мальчику было незнакомо. Оно было труднопроизносимо и труднозапоминаемо. Но мама объяснила, что это именно то место, где живут дельфины и стало ясно и просто. «Помнишь дельфинов? Ну как в сказке по телевизору?» - спросила она его. – «Ну вот...Завтра поедем на них смотреть».
С утра мальчик проснулся с чувством волшебства, которое происходит уже сейчас, но происходит где-то в другом месте. И к которому можно опоздать. Он поспешил разбудить маму и спросить когда же они пойдут к дельфинам.
- Ты чего так рано то? Все дельфины еще спят. И ты поспи еще. – сказала она и обняла его.
Объяснение мальчика устроило. Он прижался к маме и уснул.
Мама разбудила к завтраку. Завтрак он не любил, как впрочем и любой иной прием пищи, но сегодня день был особый и мальчику хотелось показать себя с лучшей стороны: он будет есть все, он не будет плакать. И он поедет смотреть дельфинов, которые непременно с ним подружатся и вместе они будут играть. Как именно они будут играть, он не задумывался. Не сомневался, что что-то да придумают.
- А папа пойдет с нами смотреть дельфинов? – спросил мальчик.
- Папа пойдет.
День наступил просто волшебный. Папа, конечно, привезет подарок, а потом посадит мальчика себе на плечи и «повезет» на них до метро. И мальчик будет смотреть на мир с невообразимо взрослой высоты.
После завтрака мама занималась какими-то домашними делами, а мальчик играл в зале. Красная машинка и джип устроили гонки. И красная побеждала, в чем не было ничего удивительного, так как она была гоночной. И каждый раз обгоняя джип, она ставила последний в известность о своих успехах на гоночном поприще. «А я так не умею» - уныло замечал джип. «Ну ничего. Вырастешь и научишься.» - подбадривала гоночная машинка незадачливый внедорожник.
После обеда, до которого мальчик успел еще немного посмотреть мультики, пришла наконец пора одеваться. Одеваться мальчик любил не больше, чем принимать пищу, но Вы же помните какой был день...
По дороге к метро в окно автобуса он увидел замечательную детскую площадку, которая на минуту заставила его забыть о дельфинах. И он начал было уговаривать маму выйти из автобуса и немножко поиграть там, но вовремя спохватился.
- В следующий раз на эту площадку пойдем, ладно? – скорее утвердительно сказал он маме переключил внимание на огромный грузовик, обгонявший их автобус.
Папу мальчик увидел сразу. И гораздо быстрее мамы, которая что-то читала в своем телефоне.
- Мама, смотри! Вон он папа! – крикнул он ей и попытался освободить руку. Мама руку не отпустила.
- Вижу. – буркнула она и снова уткнулась в телефон.
Папа, конечно, привез подарок. Совершенно замечательного робота мальчику хотелось немедленно достать из упаковки, но он понимал, что это чревато последствиями: мама была подарку явно не рада, а сердить ее на пороге места, где живут дельфины, не стоило.
- Я тебе сто раз говорила, что мне его игрушки уже девать некуда. – сказала она папе. – Ну ладно...
Папа вздохнул, а потом, взглянув на мальчика, улыбнулся и достал из кармана две бумажки.
- Ладно, так ладно. Билеты взял. Пошли?
И они пошли.
Представление мальчика потрясло. Он как то стал привыкать, что большинство животных, которых он видел, выглядели совсем не так, как в сказках. Дельфины были приятным исключением. Они вытворяли головокружительные штуки и, судя по всему, действительно дружили с людьми. Мальчик сидел на коленях у папы и смеялся.
После представления, которое закончилось совершенно волшебным фотографированием (не только можно, но даже нужно было во время фотографирования потрогать, например, моржа!) родители подвели его к бассеину. В воде плавал кругами дельфин. «Протяни руку» - шепнул ему папа и когда мальчик протянул случилось очередное чудо: дельфин, проплывая под рукой мальчика коснулся ее плавником. Мальчик засмеялся и повернулся к папе. Папа плакал.
- Ну ты чего? – спросил мальчик. – Расстроился, что пора домой?
- Это брызги, малыш. – сказал папа и улыбнулся. - От плавника. Брызги.
До метро мальчик ехал на папиных плечах. Впечатления дня так захватили его, что он забыл расстроиться, когда папа снял его и поставил на землю.
- Ну пока. – сказала мама. – Передавай привет своей, не помню как её там.
- Давай не будем. – сказал папа.
Ночью мальчик проснулся. Мама ревела в подушку.
- Мама, ну чего ты плачешь? – он обнял ее. – Ну хочешь, завтра опять поедем дельфинов смотреть?
- Хочу. – прошептала мама и мальчик подумал, что и завтрашний день может стать волшебным...

В Гамбурге мне, наконец, повезло. До этого не везло фатально. И с погодой, и вообще. А особенно с мастером.
Если бы у него был шанс, он бы меня повесил. Лет эдак двести назад я был бы не жилец. А так...
Когда гидравлика крышек трюма стала дышать на ладан этот мудак сообразил помогать подъему брашпилем. Я даже и не говорил ему, что он доиграется. После навала в Лесном порту Питера я ему вообще ничего не говорил. Он запирался в каюте и выходил только к погрузкам. В Ла Рошели как раз успел к тому моменту, когда стальной трос, продетый в огон швартова лопнул и все это хозяйство пропутешествовало на бак. Скоба попала точно Пашке в голову. Голова у Пашки оказалась нежнее боцманской – тот в Роттердаме упал с крышки трюма точно в комингс лбом и, повалявшись два дня, приступил к выполнению обязанностей. Пашка двинул ноги.
Меня эта скотина в тот же вечер списала. Я взошел на палубу крепко нетрезвым и сразу на него и наткнулся. Смена мне успевала к Гамбургу: у Пашки нашли алкоголь в крови и этот сученок вышел из воды сухим, так что отходили без задержек. Труп лежал в холодильной.
Когда этот ошметок вызвал меня к себе и выразил желание, чтобы продолжал стоять вахты, есмотря на списание, я думал, что задушу его нахер, заверну тело в простыню и выкину с кормы на собачьей. Сдержался. Капитан, все таки.
Сразу после швартовки он заперся в каюте. Я решил, что дверь ломать – велика честь. И сошел на берег. Было желание плюнуть на все и осесть на берегу. Это стоило отметить.
Сам себе в подарок я купил там сумку через плечо. Была альтернатива – купить матросский вещмешок, но мне тогда казалось, что это не практично. Сейчас жалею. Было б самое то.
Это была осень.
В десять я был у ганзейских складов. Массивные сооружения, без лишних украшений и безо всякой вычурности, казалось были частью берега Эльбы. У меня в кармане лежал секстан, купленный за 54 доллара в Антверпене. Хорошая вещь. Я замерил высоту ближайшего склада. Не помню, что там вышло с измерением…
В кабаке было накурено и шумно. Все мои мысли занимал проклятый секстан – я таки вышвырнул его в реку, о чем теперь жалел. Отвлекла официантка, осведомившись, что я буду пить. Я взял литр светлого. Она, как мне показалось, не слушая но при этом улыбаясь,кивнула и пошла к стойке. «Типичная немка» - подумал я. И в этот момент она выматерилась. Ее, кажется кто-то задел плечом и она, так же мило улыбаясь и изображая смесь дружелюбия и виноватости, выматерилась…
Пил там всю ночь. И к середине ночи был убежден, что вот-вот её выебу. В последние месяцы имели исключительно меня – было бы приятно отыграться. Как раз в этот момент в кабаке стало значительно свободнее – немцы растекались по домам и у нее появилось время оставаться у моего столика дольше. Я что-то говорил об «Анне Карениной» и прочих благоглупостях вроде философии Канта, но был так пьян, что выходило говорить только о себе. И как то плавно, сам не знаю как…
Вру. Я помню тот момент. Дело было почти сделано. Самолет был в 16. Время было. Она жила одна. Было 4 утра, а закрывался кабак в 5. Мы сговорились, что я останусь у нее. Все срослось. Я целовался с ней за какой-то колонной.
- У меня вообщето был парень. Тоже моряк. - прошептала она.
- Я бывший…бывший моряк. – я придал ее к себе и пытался поцеловать еще раз. Попал в шею.
- Он утонул…
- А и не будем об этом. – сказал я, попадая на этот раз со штурманской точностью.
Через двадцать минут я был у скаладов. Рсаплатился, пока она была в кухне и сбежал. Меня шатало, но курс я держал неумолимо. Эльба была черна и спокойна. Отражались фонари.
Я думаю, что моряцкий вещмешок был бы самое то. Хорошая вещь. И я и его смайнал бы в реку. И было б обидно. А так, выбросил туда измеритель в деревянном футляре. Так что в Гамбурге мне невероятно повезло. С сумкой через плечо я приехал на следующий контракт.