Он умел принимать ее всю как есть: вот такую, разную
Иногда усталую, бесполезную,
Иногда нелепую, несуразную,
Бестолковую, нелюбезную,
Безотказную, нежелезную;
Если ты смеешься, - он говорил, - я праздную,
Если ты горюешь – я соболезную.

(с)

Позавчера пришла на работу, и мои коллеги напомнили мне, что половина лета прошла. Я села за стол, и сделав глоток энергетика, задумалась - почему мое лето снова проходит мимо? Мое замечательное начальство моего замечательного Банка решило, что нужно срочно организовать тренинг по продажам, в связи с этим у меня острая нехватка кадров и я работаю как лошадь.

Давно собиралась в Ростов-на-Дону, у меня же нет еще оттуда магнитика (!), но как-то открыв Википедию, узнала, что через 40 км от него начинается Азовское море. Помню, как было чудесно летом 2009-го на грязевом вулкане, когда ты плаваешь и не тонешь, а все вокруг такие скользкие и смешные, и как было чудесно потом смывать лечебную грязь в очень теплом море. И купила билеты на самолет. Собственно, сейчас, когда у меня много дел и мне даже некогда собрать вещи в дорогу, сижу и думаю, с каких это пор "Аэрофлот" стал летать из "Внуково" (и где вообще это Внуково, ни разу там не была), когда я в последний раз спала так долго, как сегодня - восемь часов и четырнадцать минут (прописью!) - это сказка. Особенно приятно было проснуться под лучи солнца и адский ливень, погода в Москве как-то совсем испортилась, как хорошо, что я уже завтра буду в это время лежать на песке и проецировать свой загранпаспорт: я подала документы на визу сама, впервые в жизни, сходила в Консульство и Консул долго думал, дать или не дать ее мне. Моей коллеге дали визу быстро и на два месяца, а мне дали визу позже на один день, надеюсь, что они все же подумали и дали мне долгосрочный шенген.

Сегодня мне предстоит еще ряд приятных хлопот, как маникюр и педикюр, просмотр Яндекса с мобильника в метро: вдруг он знает, где находится Внуково? А пока я стихийно одеваюсь, пытаюсь проверить заряд на фотоаппарате и найти зарядку от него, и читаю вслух стишки про

"миша, рассчитай её, иногда она столько пьет,
что перестает ощущать отчаянье или голод
слышит скрежет с которым ты измельчаешь лед
звук с которым срывается в небо голубь
гул с котором садиться во внуково самолет
вещи для которых всё ещё нет глаголов ",

в общем улетела на целый один день на море и на парочку в южный Ростов.
Не скучайте тут.

пристрели меня, если я расскажу тебе, что ты тоже один из них -
кость, что ломают дробно для долгой пытки
шаткий молочный зуб на суровой нитке
крепкие напитки, гудки, чудовищные убытки
чёрная немочь, плохая новость, чужой жених

ты смеёшься как заговорщик, ты любишь пробовать власть, грубя
ты умеешь быть лёгким, как пух в луче, на любом пределе
всё они знали - и снова недоглядели
я чумное кладбище. мне хватило и до тебя.
я могу рыдать негашёной известью две недели.

дай мне впрок наглядеться, безжалостное дитя,
как земля расходится под тобою на клочья лавы
ты небесное пламя, что неусидчиво, обретя
контур мальчика в поисках песни, жены и славы
горько и желанно, как сигарета после облавы,
пляшущими пальцами, на крыльце, семь минут спустя

краденая радость моя, смешная корысть моя
не ходи этими болотами за добычей,
этими пролесками, полными чёрного воронья,
и не вторь моим песням - девичьей, вдовьей, птичьей,
не ищи себе лиха в жены и сыновья
я бы рада, но здесь другой заведен обычай, -
здесь чумное кладбище. здесь последняя колея.

будем крепко дружить, как взрослые, наяву.
обсуждать дураков, погоду, еду и насморк.
и по солнечным дням гулять, чтобы по ненастным
вслух у огня читать за главой главу.
только, пожалуйста, не оставайся насмерть,
если я вдруг когда-нибудь позову.

(с)

Вот я встаю в четыре тридцать утра по Вьетнамскому времени и завариваю своему любимому мужчине чай, еще немного сплю, а потом встаю и иду вдоль пляжа (потому что там меньше прыгающих под ноги лягушек) до ресепшена, чтобы сказать, что мы не поедем на экскурсию в Далат. Возвращаюсь. И сижу на песке минуты две, маленькие лодки отчаливают от берега на рыбалку, а я фотографирую рассвет. Он прекрасен.

Вот я выхожу в начале второго к океану, а руки и плечи обжигает, кажется, что просто от контакта с воздухом. Это называлось "загареть за один день". Зато океан ласковый и теплый, а у меня на память, как из сна или с того света: абсолютное ничего, только загар.

Вот я стою в душе и глубоко вздыхаю, беря в левую руку тюбик с шампунем, и поворачиваюсь, чтобы плотнее закрыть дверь душевой кабинки, и вижу на своем правом плече ящерицу. Начинаю громко и истошно кричать, стряхиваю ее и вылетаю из ванны в слезах и мне кажется, я бегу в комнату целую вечность, такая эта ванна большая.

Вот третий час ночи, мой любимый мужчина делает последний кадр с названием отеля, а я проговариваю три слова, что успела выучить по-вьетнамски "Hai Au" (чайка), "Zum" (храбрость) и "Bea" (пиво), затем проваливаюсь в сон в автобусе с мыслью о мучительном трансфере в семь часов, открываю глаза и вижу аэропорт в Хошимине.

Вот мы вспоминаем нерадивых русских туристов, за которых было ужасно стыдно в самолете еще по пути сюда (мне всегда стыдно за русских, черт бы их побрал!), группу из 14 человек, которые напились в Duty-Free, и надеемся, что они летели на две недели, и обратно мы долетим спокойно. Женщина, стоящая передо мной на регистрацию, держится правее, я делаю шаг за ней, а сзади меня нервно восклицает какой-то мужской голос: "Девушка, вы разве тут стоите?" Я поворачиваюсь, говоря: "Да", и вижу одного из этих 14-ти человек. Закатываю глаза.

Вот мы заходим в первый попавшийся ресторан аэропорта и я вижу спагетти болоньеза за $6. Забываю про все на свете, покупаю их, и чувствую, как урчит желудок от еды. И даже тот факт, что к ним принесли палочки, а не вилку (как сказать по-английски "вилка"? после этой поездки я точно знаю, набор еще каких английских фраз мне необходим) не расстраивает. Я ем.

Вот мы подходим к выходу №16 и никого нет. Я бросаю вещи и иду выяснять к вежливым вьетнамкам, не изменили ли нам номер выхода, а они говорят, что да, изменили на девятый. И еще, раз я говорю по-английски, то им нужна моя помощь. Нужно объявить в микрофон на весь аэропорт по-русски, чтобы такая-то туристка, вылетающая таким-то рейсом, подошла к выходу №16. Я удивляюсь, делаю круглые глаза и спрашиваю "Что на весь аэропорт прямо так сказать?" А они говорят "Да, пожалуйста, вы бы нам очень помогли". Я набираю в легкие воздуха, прошу присесть и говорю натурально в микрофон "Такая-то туристка, вылетающая таким-то рейсом, подойдите, пожалуйста, к выходу №16". Вьетнамки улыбаются и благодарят, у меня захватывает дух от услышанного эха своего голоса. Я подхожу обратно к любимому мужчине и говорю: "Ты это слышал???" А он говорит "Что слышал?" И я расстраиваюсь, что посадила его спиной к этому выходу и он не обратил на только что произошедшее никакого внимания.

Вот наш рейс задерживают почти на полтора часа, потом подъезжает Скорая к самолету и по "рукаву" вбегает какая-то девушка с вещами, что сидела вместе с нами. Люди удивляются "Мы что, ждали ее?" Но через 25 минут нас тоже впускают в самолет и поясняют, что к нам грузили тяжело больного человека и надеются на наше понимание. Я попросила два места у окна, нас посадили почти в самый хвост самолета, и было прекрасно видно ширму с этим страдальцем. Что с ним случилось - не сказали, но я явно видела гипс на руке, рука была раз в пять больше положенного из-за него. А я сижу, сочувствую этому бедняге (я же прекрасно знаю, что такое лететь с переломами) и думаю, что вьетнамские врачи просто не умеют накладывать гипс, поэтому все и выглядит так страшно.

Вот шасси самолета касается ВПП в Домодедово, и я вижу снег. Впервые за неделю я вижу снег. Смотрю на свои ноги и шевелю пальцами. На мне шлепанцы, и футболка с коротким рукавом. А пилот рассказывает о погоде "Погода сегодня прекрасная, -6 градусов". Я снова смотрю на свои ноги в шлепанцах. А он повторяет про -6 на английском.

Сюда бы подошел вот такой вот стишок про Индию:

"Представь себе ужас прожившего месяц в Индии, мама,
и впервые узревшего снег в аэропорту.
У меня в чемодане песок, на плечах непальская куртка
и не утешительная ничуть карамель во рту.
Мы вернулись домой, мама, это отнюдь не часто случается
с заступившими за черту.

Очень тяжело шутить, мама, всюду русские, впору срочно переходить
на шепот или транслит.
Тут зима, запах неуюта, мрака, глухого бешенства –
надо всеми прямо-таки разлит.
Только у меня полный бак иронии и приятия,
ничего-то меня не трогает и не злит.

Земляков с Гоанщины узнаешь по печеным носам, соломенным волосам,
Барабанам, привешенным к поясам,
А я в али-баба-штанах за две сотни рупий,
еду презентовать свою книжку к восьми часам.
Мама, лучшей меня для такого случая
Бог не выдумал бы и сам..."

Или даже вот такая фотография моего последнего рассвета во Вьетнаме. Рассветы во Вьетнаме куда прекраснее закатов, кстати.

Рассчитай меня, Миша. Ночь, как чулок с бедра,
Оседает с высоток, чтобы свернуться гущей
В чашке кофе у девушки, раз в три минуты лгущей
Бармену за стойкой, что ей пора,
И, как правило, остающейся до утра.

Её еле хватило на всю чудовищную длину
Этой четверти; жаль, уже не исправить троек.
Каждый день кто-то прилепляет к ее окну
Мир, похожий на старый выцветший полароид
С места взрыва – и тот, кто клялся ей, что прикроет,
Оставляет и оставляет ее одну.

Миша, рассчитай ее. Иногда она столько пьёт,
Что перестает ощущать отчаянье или голод,
Слышит скрежет, с которым ты измельчаешь лёд,
Звук, с которым срывается в небо голубь,
Гул, с которым садится во Внукове самолёт.
Вещи, для которых все еще нет глаголов.

Мама просит меня возвращаться домой до двух.
Я возвращаюсь после седьмого виски.
В моем внутреннем поезде воздух горяч и сух,
Если есть пункт прибытия – путь до него неблизкий,
И Иосиф Бродский сидит у меня в купе, переводит дух
С яростного русского на английский.

Там, за баром, укрывшись, спрятав в ладони нос,
Мальчик спит, в драных джинсах, худ, как военнопленный.
В этом городе устаешь и от летних гроз, -
Был бы Бог милосерд – заливал бы монтажной пеной.
Рассчитай меня, Миша. Меня и мой постепенный,
Обстоятельный,
предрассветный
хмельной
невроз.

(с)

Чему учит нас Агра, мой свет? Мегаполис: каждый десятый спит на белье,
каждый пятый о нем слыхал.
Над портретом Шивы и Парвати лампа, чтоб глаз приезжего отдыхал.
Тадж Махал был построен, чтобы все расы мира
встречались перед воротами в Тадж Махал.

Чему Агра учит меня? Надо брать парату – парата везде вкусна.
Индия лежит под колесами, словно поверхность Марса,
и остается с тобой честна:
Ничего не забрать отсюда себе на память, как с того света
или из сна.

Вера Полозкова

как они говорят, мама, как они воздевают бровки,
бабочки-однодневки, такие, ангелы-полукровки,
кожа сладкие сливки,
вдоль каждой шеи татуировки,
пузырьки поднимаются по загривку, как в газировке,
отключают сознание при передозировке,
это при моей-то железной выправке, мама,
дьявольской тренировке

мама, как они смотрят поверх тебя, если им не друг ты,
мама, как они улыбаются леденяще, когда им враг ты;
диетические питательные продукты
натуральные человеческие экстракты
полые объекты, мама, скуластые злые фрукты,
бесполезные говорящие
артефакты

как они одеты, мама, как им все вещи великоваты
самые скелеты
у них тончайшей ручной работы
терракотовые солдаты, мама,
воинственные пустоты,
белокурые роботы, мама, голые мегаватты,
как заставишь себя любить настоящих, что ты,
когда рядом такие вкусные
суррогаты.

Вера Полозкова

Эмили вернулась живой с любви, теперь
Мы по пятницам с нею пьём.
Она лжёт, что стоило столько вытерпеть,
Чтоб такой ощущать подъём.
Вся набита плачем сухим, как вытертый
Чемодан - неродным тряпьём.

Эмили вернулась в своё убежище,
В нарочитый больной уют.
На работе, где унижали - где ж ещё -
Снова ценят и признают.
Ей всё снится, как их насильно, режуще
Разлучают.
Пусть лучше бьют.

Эмили прямая, как будто выбили
Позвонки - и ввернули ось.
Эмили считает долги и прибыли
И вовсю повышает спрос.
Так бывает, когда сообщат о гибели,
Но никак не доставят слёз.

(с)

Пока ты из щенка – в молодого волка, от меня никакого толка.
Ты приходишь с большим уловом, а я с каким-нибудь круглым словом,
Ты богатым, а я смотрю вслед чужим регатам,
Что за берега там, под юным месяцем под рогатым.
Я уже могу без тебя как угодно долго,
Где угодно в мире, с кем угодно новым,
Даже не ощущая все это суррогатом.

Но под утро приснится, что ты приехал, мне не сказали,
И целуешь в запястье, и вниз до локтя, легко и больно
И огромно, как обрушение бастиона.
Я, понятно, проснусь с ошпаренными глазами,
От того, что сердце колотится баскетбольно,
Будто в прорезиненное покрытие стадиона.

Вот зачем я ношу браслеты во все запястье.
И не сплю часами, и все говорю часами.
Если существует на свете счастье, то это счастье
Пахнет твоими мокрыми волосами.

Если что-то важно на свете, то только твой голос важен,
И все, что не он – тупой комариный зуд:
Кому сколько дали, кого куда повезут,
Кто на казенных харчах жиреет, а кто разут, -

Без тебя изо всех моих светоносных скважин
Прет густая усталость – черная, как мазут.

(с)

Я какое-то время жду тишины, а затем объявляю свою монаршую
волю: "Воины, знаю, вам это по плечу.
Бог оставил меня за старшую
вам придется сделать, как я хочу!"

Вместо двух бутиков на большой никитской - "чертёжник" - там продают тетради и
нотные партитуры, "сластёна" - с теми же запахами внутри
Аня больше не держит свой ум во аде и
нe выводит вдоль кисти бритвой "умри, умри"...
рак становится излечим в терминальной стадии
Саша жив, и ему исполнилось двадцать три

автоматы за спинами у ребят становятся бас-гитарами
из каждой глубокой раны течёт шираз
и все сбитые кошки оказываются под фарами
просто тряпками, брошенными вдоль трасс
да, и мы с тобой просыпаемся завтра старыми
и в одной постели
на этот раз

А и все тебе пьется-воется, но не плачется, хоть убей.
Твои мальчики - божье воинство, а ты выскочка и плебей;
Там за каждым такая очередь, что стоять тебе до седин,
Покучнее, сукины дочери, вас полгорода, я один;

Каждый светлый, красивый, ласковый, каждый носит внутри ледник -
Неудачники вроде нас с тобой любят пыточки вроде них.
Бог умеет лелеять, пестовать, но с тобой свирепеет весь:
На тебе ведь живого места нет, ну откуда такая спесь?

Стисни зубы и будь же паинькой, покивай Ему, подыграй,
Ты же съедена тьмой и паникой, сдайся, сдайся, и будет рай.
Сядь на площади в центре города, что ж ты ходишь-то напролом,
Ты же выпотрошена, вспорота, только нитки и поролон;

Ну потешь Его, ну пожалуйста, кверху брюхом к Нему всплыви,
Все равно не дождешься жалости, облегчения и любви.
Ты же слабая, сводит икры ведь, в сердце острое сверлецо;
Сколько можно терять, проигрывать и пытаться держать лицо.

Как в тюрьме: отпускают влёгкую, если видят, что ты мертва.
Но глаза у тебя с издевкою, и поэтому черта с два.
В целом, ты уже точно смертница, с решетом-то таким в груди.
Но внутри еще что-то сердится. Значит, все еще впереди.

(с)

Всех навыков – целоваться и алфавит.
Не спится. Помаюсь. Яблочко погрызу.
Он тянет чуть-чуть, покалывает, фонит –
Особенно к непогоде или в грозу.

Ночь звякнет браслетом, пряжечкой на ремне.
Обнимет, фонарным светом лизнет тоска.
Он спит – у его виска,
Тоньше волоска,
Скользит тревога не обо мне.

(с)

А с самолета ведь лес – как ломкий
Подробный почерк, река как венка.
И далеко не везде весна.
Озера льдистой белесой пленкой
Закрыты словно кошачье веко
Во время сна.

What you’ve been doing here since I left you?
Слетай куда-нибудь, it will lift you.
Из всех широт – потеплее в той:
Там, знаешь, женщины: волос нефтью,
Ресницы черной такой финифтью,
Ладонь тафтой.

На кухне вкусное толстый повар
Из незнакомого теста лепит
И пять котлов перед ним дымят.
Лежи и слушай арабский говор
Да кружевной итальянский лепет
Да русский мат.

И воздух там не бывает пресен,
И бриз по-свойски за щечку треплет
И совершенно не снятся те,
Кто научил двум десяткам песен,
Вину, искусству возвратных реплик
И пустоте.

(с)



Вот на этом острове - он называется Пхукет, по краям резкой, здесь не видно ту самую бухту, да я и забыла ее название. Море тут совершенно особенного цвета, потому что так оно лазурное, а у берега зеленоватое, только более бирюзового оттенка, чем Балтийское.[ о.Пхукет → ]

Что рассказать? Десятый день глубокого, интенсивного, всецелого счастья; ощущение, что твое проклятое чувство вины конфисковали еще Шереметьеве вместе с двумя флаконами лосьонов после загара (в ручной клади - не более ста чертовых миллилитров!); абсолютная перезагрузка данных, нулевой уровень, давай-ка, детка, учить все сначала: это свет, он яркий, ему удивляется сетчатка, отвыкшая от солнца. Это текстура песка: сухой он почти как манная крупа, мокрый он морщинится от воды и пружинит под пятками как плотный прохладный гематоген. Это вкус сока темного винограда, это - гранатового; с закрытыми глазами еще круче, да; это неспешные индийские женщины с корзинами на головах; это - твой скутер, пожилой и послушный, весело дребезжит, прыгая через ямы и спидбрейкеры, надпись на хинди сразу над приборной доской, наверное, мантра, не забывай убирать подножку, когда трогаешься. Это твоя комната: белая и пустая, как келья, кровать и два окна в самые небеса и пальмы, как ты мечтала. Это твоя печеная морда - кареглазая и лукавая; тело, изглоданное беспощадной гоанской мошкарой; а кем ты был, пока не очнулся на этом уровне - тебе, ей-богу, совсем не должно быть интересно.

(с) Vera

Твои любимые - с тобой, твои долги - с тобой, твои демоны - вот они; забираешь из проявки декабрьскую киевскую пленку, девочка показывает тебе на экране, что получилось, а там человек в кадре зажмуривает глаза и пытается закрыть ладонью объектив, или смеется, нерезкий до обидного, и сердце отскакивает пару раз куда-то тебе в горло, как теннисный мяч, который швыряют в стенку; и тут ты, конечно, куда более беспомощен и нуждаешься в одобрении, тепле и бухле, за которым ни к кому и не думал обращаться полтора месяца - потому что тут холодно, черт подери; и если там ты чужой, то здесь-то ты куда более никому не свой, забудь обольщаться на этот счет в следующий раз - тут вообще каждый только за себя, никто, знаешь, не бросится тебя спасать, как тогда на улице в Арамболе, когда ты случайно захлопнула сиденье скутера и закрыла внутри свою сумку с баблом, телефоном и ключами от скутера же - то есть, сиди теперь сверху и слушай, как внутри полупридушенно играет трубка, по которой звонит Рыжая спросить, как дела; бабушки продавщицы с кольцами в носу подходили покачать головой и пожелать мне милости Шивы, русский чувак Денис тормознул знакомого, взял его байк, сгонял за механиком, потом за инструментами механика, который не смог вскрыть сиденье пальцами; потом мы сидели в шеке на пляже, ели равиоли с горячим сыром внутри, сощуривались на закат, говорили о Боге и том, что исключены любые случайности - а в ночи купили по лазерной указке и стали бесцеремонно вспарывать мягкое тело сумерек; луч зеленый, узкий и мощный, в нем пляшет микроскопическая пыль, его видно за много километров, и им можно звезду пощекотать какую-нибудь - даже, кажется, и вывернуть ее из неба ненароком, чтобы она упала тяжелым алмазным шурупом сверху и ушла на дно морское - в секунду, почти без всплеска.

(с) Vera

Я улетаю через три дня и буду жить счастливо за десять тысяч километров совершенно одна в такой вот глуши. Потому что ведь - ну я этого достойна?



[ Восемь секунд пешком до моря с непроизносимым пока названием... → ]

Не знаю, как столько всяких вещей может случаться со мной. Август. Всему виной август - и никаких тебе середин. Только утром я еще мысленно была в Париже, а последние два часа уже знаю, что мой тур отменили, и ни в какой Париж я не еду. (По иронии судьбы, мой тур назывался "Здравствуй, Париж!" Ха-ха). Теперь я не хочу ни в какую Грецию, что мне предлагают, в Испанию тоже. Потому что этот Париж мне никак не дается, будь он не ладен.
Чувствую, если я не сойду с ума за эту неделю, пока живу в неопределенности и мой любимый мужчина много работает - то определенно поеду в какую-нибудь Турцию, в которую я тоже не хочу. Буду смотреть на песок и пальмы, случать по вечерам, как шумит море и учиться ценить все то, что я имею.

...И пока он вскакивает с кровати, еще нетрезвый,
Борется в кухне с кофейной джезвой,
В темной ванной одним из лезвий
Морщит кожу на подбородке и на щеке -
Всех ее дел - быть выспавшейся да резвой,
Доплывать до линии волнорезовой;
Путешествовать налегке.

И пока он грызет губу, выбирая между простым и клетчатым,
Готовит на завтрак что-то из курицы и фасоли,
Идет отгонять машину из гаража;
Всех забот ее на день - ну, не обуглить плечи там,
Не наглотаться соли,
Не наступить в морского ежа...

Ты не знаешь, что потерял в моем лице, Париж.
Ну ничего. Мы с тобой еще встретимся. И ты себе даже представить не можешь - что потом будет.

Все мои кошмары продолжаются - на сей раз в виде необязательных людей.
У меня остался всего лишь один понедельник до отпуска. У меня в ванной наконец-то ушла вода, спасибо моему соседу, которому, правда, уже за шестьдесят, но он все еще делает мне недвусмысленные предложения, - это ужасно, слышать их и улыбаться, строя из себя дурочку. Но с другой стороны - я могу сегодня помыться очень даже не в раковине на кухне.

Мой любимый мужчина прислал мне песню "Je t'aime", чтобы я уже совершенно осознала... А в той книге, что я сейчас читаю - Она уже едет на автобусе в Париж...
До моего отпуска уже остался всего лишь один понедельник. И я не вижу причин не перепостить здесь этот текст. [ ...я его видела, трогала, я им обедала... → ]
(с) Vera

Никогда не тревожь того, кто лежит на дне.
Я песок, и большое море лежит на мне,
Мерно дышит во сне, таинственном и глубоком.
Как толстуха на выцветшей простыне,
С хлебной крошкой под самым боком.

Кто-то мечется, ходит, как огонек в печи,
Кто-то ищет меня, едва различим в ночи
По бейсболке, глазным белкам, фонарю и кедам.
Я лежу в тишине, кричи или не кричи.
Мои веки ни холодны и ни горячи.
И язык отчаянья мне неведом.

Что за сила меня носила – а не спасла.
Я легка, непроизносима, мне нет числа.
Только солнце танцует ромбиками сквозь воду.
Дай покоя, Господи, и визирю, и рыбарю,
Дай покоя, и больше я не заговорю,
Тем любимым бейсболке, кедам и фонарю,
От которых теперь я вырвалась
на свободу.

(с)

Сейчас все мое состояние можно описать вот этими вот строчками, и я даже не знаю, почему так...

А где я? Я дома, в коме, зиме и яме.
Мурлыкаю в ванной медленно Only you,
Пишу себе планы, тут же на них плюю;
А кожа сидит на креме как на клею
И, если не мазать, сходит с тебя слоями.

А он где? Никто не знает; по веществу ведь
Он ветер; за гранью; без вести; вне игры.
Пусть солнце бесстыдно лижет ему вихры,
Пусть он устает от женщин и от жары, -
Его, по большому счету, не существует.

Ведь, собственно, проходимцы тем и бесценны.
Он снится мне между часом и десятью;
Хохочет с биллбордов; лезет ко мне в статью.
Таджики - как саундтрек к моему нытью -
В соседней квартире гулко ломают стены.

Такая болезнь хоть раз, но бывает с каждым:
Я думала: я забыла сказать о важном,
Я вывернусь, я сбегу, полечу в багажном,
Туда же, все с той же бирочкой на руке.
Я думала: я ворвусь и скажу: porque?!..

Но Отче грустит над очередью к реке,
В которую никого не пускает дважды...

(с)

А еще, бывало, они вываливались поутру из ее подъезда, щурились, мотали сонными головами; она запускала руку в карман куртки и извлекала крышку от бутылки мартини, он смотрел, хмыкал, запускал руку в свой, доставал винную пробку, вертел в пальцах; кажется, милая, отличный был вчера вечер.

Или они пили ночью на набережной, с друзьями, прохладные сумерки над городом, огни свешивают в реку длинные красные языки; пили, орали что-то, у мальчиков пятница, они подстебывают ее, подкалывают, она смеется, но уже злится, тьфу на вас, берет сумку, делает два шага, он хватает ее за локоть, разворачивает резко, швыряет на себя, стискивает, "дура, я люблю тебя, слышишь", шепотом, в волосы, и отпускает также внезапно, разговоры стихают в миг, она стоит, глаза беспомощные, воздух в легкие не заталкивается.

Или там, буквально пару недель, как знакомы, она поворачивалась от окна, глаза на него поднимала смеющиеся, говорила - слушай, а вот тебе не противно спать с человеком с неоконченным высшим? А он вдруг начинал хохотать в голос и отвечал - а тебе?..

Или там, сидели в кафешке, что-то выбирали, спорили, качали ногами, щурились на солнце, и вот он сидит, что-то рассказывает долго, подробно, жестикулирует, крутит зубочистку между указательным и средним, отвлекается, берет зажигалку, закуривает, темные волоски по первым фалангам пальцев, курит, дышит, смеется, "и вот мы идем, доходим до дома и вдруг понимаем, что у нас нет ключей", а она сидит напротив него, смотрит в уголок губ ему, в самую ямочку, синее пламя внутри плавит ее, как сыр, она всаживает ногти в ладонь и думает про себя - заткнись наконец, заткнись и поцелуй меня, давай же, ну.

(с)

полно, моя девочка, разве мы похожи на инвалидов.
разве мы не знаем пустынь отчаянья лучше гидов.
разве не садимся за стол, ни жестом себя не выдав,
не киваем их шуткам, сплетням и новостям?

полно, моя девочка, разве мы сознаемся в чем-то старшим.
да и что они сделают нам, истаявшим,
нам, уставшим, -
мы самоубийцы с хорошим стажем,
маме с папой мы ничего не скажем.
и судмедэкспертам.
и дознавателям.
и властям.

полно, моя девочка, разве мы похожи на мертвых кукол,
над которыми дребезжащий, с сиреной, купол, -
ты пошла меня проводить, он тебя укутал,
мы стоим и сдыхаем медленно, по частям.

кто вписал это все, пока ангел спал над своей тетрадкой?
боль будет чудовищной.
будет правильной.
будет краткой.
пока нас укладывают в носилки, гляди украдкой,
и реви, и реви, реви над своей утраткой.
а потом возвращайся назад
к гостям.

(с)

И мне все еще безумно приятно получать комментарии с текстами от вас.

Потому что за все время ведения этого блога мне в почту насыпались вообще уже двадцать тысяч комментариев. У меня четыреста постоянных читателей и еще сто получают уведомления об обновлениях. То есть вот если я вдруг возьму и напишу, что я сломала ноготь, или я взяла и почесала пятку - об этом сразу узнает сто человек.

Поэтому мне кажется неразумным писать про то, что у меня чешется или ломается. Или что я забыла дома зонтик - и совершенно сегодня промокла. Или что вспоминаю одного человека, о котором уже как-то нелогично вспоминать, потому что именно он мне рассказывал, как фуфлолог филолог по образованию, что зонтик - образовано от слова "сонне" (солнце с нем.) и "дек" (навес с нем.), а русские просто украли это слово и лелеют во рту. Или что с того же немецкого - "глюк" переводится как счастье. Ну да, ну да, а вы что думали. Или как я боюсь завтра ничего не успеть и опоздать на экспресс до Шереметьево. Или как переживаю, что просплю завтра и прибегу на работу в последний момент, а у меня стопища документов в столе, которую надо разобрать уже вторую неделю, у меня не доходят руки, а эта стопища растет и пугает меня. Или как нервничаю, что заблужусь между терминалами в аэропорту.

Хочется написать тут какую-нибудь записку с текстом, что у меня все хорошо. Что я получаю смс-ки с текстом "Натик-лапушка", и пишу в ответ "Дис-сладенький". Или что собираю чемодан и раскладываю три валюты у себя в кошельке. Или что встречаюсь с разными людьми, для того, чтобы устроить сюрприз очень важному человеку в своей жизни этим летом - но только не могу пока об этом написать, чтобы этот важный человек понял все внезапно.

"...поезжай, моё сердце, куда-нибудь наугад
солнечной маршруткой из светлогорска в калининград
синим поездом из нью-дели в алла'абад
рейсовым автобусом из сьенфуэгоса в тринидад
вытряхни над морем весь этот ад
по крупинке на каждый город и каждый штат
никогда не приди назад..."

А на деле завтра я уже улетаю в Варшаву, скачиваю себе музыки в плеер и беру блокнот с ручкой, чтобы было чем заняться в аэроэкспрессе до Шереметьево.

"что за день - то пятница, то среда -
то венеция, то варшава.
я профессор музыки. голова моя седа
и шершава..."

поезжай, моё сердце, куда-нибудь наугад
солнечной маршруткой из светлогорска в калининград
синим поездом из нью-дели в алла'абад
рейсовым автобусом из сьенфуэгоса в тринидад
вытряхни над морем весь этот ад
по крупинке на каждый город и каждый штат
никогда не приди назад

поезжай, моё сердце, вдаль, реки мёд и миндаль, берега кисель
операторы 'водафон', или 'альджауаль', или 'кубасель'
все царапины под водой заживляет соль
все твои кошмары тебя не ищут, теряют цель

уходи, печали кусок, пить густой тростниковый сок или тёмный ром
наблюдать, как ложатся тени наискосок,
как волну обливает плавленым серебром;
будет выглядеть так, словно краем стола в висок,
когда завтра они придут за мной вчетвером, -
черепичные крыши и платья тоньше, чем волосок,
а не наледь, стекло и хром,
а не снег, смолотый в колючий песок,
что змеится медленно от турбин, будто бы паром
неподвижный пересекает аэродром...

(с)

Все топлюсь вроде в перспективах каких-то муторных,
Но всегда упираюсь лбом в тебя, как слепыш.
Я во сне даже роюсь в папках твоих компьютерных,
Озверело пытаясь выяснить, с кем ты спишь.
Пронесет, может быть, все думаю, не накинется,
Но приходит, срывая дамбы, стеклом звеня:
Ты мне снишься в слепяще-белой пустой гостинице,
Непохожим - задолго, видимо, до меня;
Забываюсь смешными сплетенками субботними,
Прячусь в кучи цветастых тряпочек и вещиц -
Твое имя за мною гонится подворотнями,
Вылетая из уст прохожих и продавщиц,
Усмехается, стережет записными книжками,
Подзывает - не бойся, девочка, я твой друг,
И пустыни во сне скрипят смотровыми вышками,
Ты один там - и ни единой души вокруг;
Не отмаливается - исповеди да таинства,
Только все ведь начнется снова, едва вернусь.
Мы, наверное, никогда с тобой не расстанемся,
Если я вдруг однажды как-нибудь...
Не проснусь.

(с)

Сколько их сидит у тебя в подрёберье, бриллиантов, вынутых из руды, сколько лет ты пишешь о них подробные, нескончаемые труды, да, о каждом песенку, декларацию, книгу, мраморную скрижаль – пока свет очей не пришлет дурацкую смску «мне очень жаль». пока в ночь не выйдешь, зубами клацая, ни одной машины в такой глуши. там уже их целая резервация, этих мальчиков без души.

детка-детка, ты состоишь из лампочек, просто лампочек в сотню ватт. ты обычный маленький робот-плакальщик, и никто здесь не виноват. символы латинские, буквы русские, глазки светятся лучево, а о личном счастье в твоей инструкции не написано ничего.

счастье, детка – это другие тетеньки, волчья хватка, стальная нить. сиди тихо, кушай антибиотики и пожалуйста, хватит ныть. черт тебя несет к дуракам напыщенным, этот был циничен, тот вечно пьян, только ты пропорота каждым прищуром, словно мученик себастьян. поправляйся, детка, иди с любыми мсти, божьи шуточки матеря; из твоей отчаянной нелюбимости можно строить концлагеря.

можно делать бомбы – и будет лужица вместо нескольких городов. эти люди просто умрут от ужаса, не останется и следов. вот такого ужаса, из малхолланда, сайлент хилла, дурного сна – да, я знаю, детка, тебе так холодно, не твоя в этот раз весна. ты боишься, что так и сдохнешь, сирая, в этот вторник, другой четверг – всех своих любимых экранизируя на изнанке прикрытых век.

так и будет. девочки купят платьишек, твоих милых сведут с ума. уже пасха, маленький робот-плакальщик. просто ядерная зима.