Христос воскресе!!!

	Всех причастников с принятием Святых Таин.

«Никакими интересами, ни личными, ни государственными, нельзя оправдать бесчеловечность... Будем защищать себя от бесчеловечности, но будем еще сильнее защищаться от бесчеловечности в себе».

”Есть война против зла, но в этой войне нельзя пользоваться злом. Будем людьми и среди нелюдей! Архангел Михаил повел войну на небе против диавола именно из-за зла и против зла, чтобы стать между ангелами и диаволом, но притом он не пользовался злом против зла”.

«Если мы будем жить, как божьи люди, на Балканах и в мире хватит места всем народам. Если же мы уподобимся Каину, весь мир будет слишком мал и для двоих».

«Я заявляю — если бы ради сохранения Великой Сербии требовалось преступление, я никогда не дал бы на это согласие. Пусть исчезнет тогда Великая Сербия. Если бы таким образом требовалось сохранить и малую Сербию, я не дал бы согласие и на это — пусть исчезнет и малая Сербия, только чтобы не было крови. Нет, такой ценой — нет! Если бы такой ценой надо было бы сохранить последнего серба, и я сам бы был этим последним сербом, не было бы моего согласия!»

«Будь у меня возможность, Воскресший Бог мне свидетель, я бы стоял перед церквями, больницами, да и перед шикарными залами для банкетов и модной роскоши и лично бы просил за наших страждущих братьев, сестер, детей. Каждому из нас следовало бы активно противодействовать всей этой наглой алчности, которая так часто бросается в глаза в общественных местах, а не только отчаиваться и ужасаться тому, что грубое и дерзкое бесстыдство царит вокруг».

Патриарх Сербский Павел

	Хор Минской Духовной семинарии -	03:43

Я столько раз была мертва
иль думала, что умираю,
что я безгрешный лист мараю,
когда пишу на нем слова.

Меня терзали жизнь, нужда,
страх поутру, что все сначала.
Но Грузия меня всегда
звала к себе и выручала.

До чудных слез любви в зрачках
и по причине неизвестной,
о, как, когда б вы знали, - как
меня любил тот край прелестный.

Тифлис, не знаю, невдомек -
каким родителем суровым
я брошена на твой порог
подкидышем большеголовым?

Тифлис, ты мне не объяснял
и я ни разу не спросила:
за что дарами осыпал
и мне же говорил "спасибо"?

Какую жизнь ни сотворю
из дней грядущих, из тумана, -
чтоб отслужить любовь твою,
все будет тщетно или мало...

Белла Ахмадулина

Отче Никóлае, добрый наш пастырю,
Крепкий защитник от жизненных вьюг!
Раны души ты врачуешь негласно нам,
В бедах для нас ты молитвенный друг.

Слушай нас грешных, тебя призывающих,
В помощь предстательство скорое дай!
Блага лишённых, в скорбях утопающих,
Немощных нас защити, Николай!

Видишь, как все помрачились мы разумом,
От малодушия впали в грехи.
Мысли, поступки, дела безобразные
В радость врагам, но для нас нелегки.

Утяжеляем кресты нерадением –
Гнёмся к земле, как от бури дубы.
Но по ночам ты молитвенным бдением
Просишь пощады для каждой судьбы.

Нас, недостойных, в лукавых деяниях
Не оставляй на погибель и смерть!
Лёгкой рукой обрати к покаянию,
Силой любви размягчи в сердце твердь.

Божий угодниче, добрый святителю,
Ты пред Христом наш ходатай навек.
Просим, о нас помолись ко Спасителю,
Ангел земной, в небесах – человек!

Не одолеет напáсть злою силою,
И не погрязнем в пучине грехов.
Птицей лети в небеса белокрылою
С тёплой молитвой в куплетах стихов!

Елена Мизюн

22 мая Церковь совершает память святителя Николая, архиепископа Мир Ликийских, чудотворца.

В месяцеслове Православной Церкви множество святых. Сотни. А если брать с местночтимыми, то и тысячи. И на каждый день приходится память не одного лишь подвижника, но сразу нескольких, причем кто-то из них завершил свой жизненный путь, скажем, в I веке по Рождестве Христовом, а кто-то совсем недавно, в 20-х, 30-х, 40-х годах XX столетия. И зачастую даже уставщик, проводящий едва ли не большую часть жизни на клиросе, не вспомнит житие и особенности подвига каждого из этих угодников Божиих, а вынужден будет заглянуть для этого в Минею или зайти в Интернет. И вместе с тем… Вместе с тем есть святые, которых знают люди, крайне редко переступающие церковный порог, люди, которых подчас и верующими-то толком назвать не решишься. Даже некрещеные, и те знают. И первый из таких святых, безусловно, святитель Николай.

Нет числа описанным в различных редакциях жития этого святого случаям его благодатной помощи, тем удивительным чудесам, которые творил и продолжает творить по его молитвам Господь. Еще больше — никем не описанных, ставших фактом жизни самых разных людей чудес, рассказы о которых просто передаются из уст в уста.

Есть немало и шуток, связанных с почитанием святителя Николая на Руси. Впрочем, это и не шутки даже, а своего рода фольклор, основанный на самой реальной реальности. Печальной, к слову сказать.

Так некоторые очевидцы совершенно всерьез утверждают, что им приходилось встречать среди православных людей столь неискушенных в элементарных, казалось бы, началах богословия, что они искренне были уверены: Святая Троица — это Господь Иисус Христос, Пресвятая Богородица и святитель Николай. Хорошо известна история о том, как такой же теологумен сформулировал некий абитуриент при поступлении в одну из множества имеющихся сейчас в России семинарий.

Есть и очень своеобразное «богословие иконы» — тоже народное по своему происхождению,— согласно положениям которого очень легко понять, какой на образе Никола представлен — летний иль зимний. Зимний — в «шапке» (в митре то бишь). Да и еще немало можно подобных анекдотических примеров привести, эти просто самые яркие. И свидетельствуют они, с одной стороны, конечно, о вопиющем невежестве нашего околоцерковного народа. А с другой, о том, что и «около Церкви», а не только внутри славен и почитаем дивный угодник Божий. И мы, разумеется, над формами этого почитания можем иногда посмеиваться, иногда же и возмущаться их несуразностью. Но факты свидетельствуют: нередко святитель Христов являлся и помогал именно таким невеждам, ничуть не смущаясь их невежеством, смотря при этом лишь на искренность их молитв и бедственность положения.

И невольно задаешься вопросом: ну почему же так любят русские люди жившего вот уже больше полутора тысячелетий тому назад архиепископа Мир Ликийских, превратившихся сегодня в заброшенную турецкую деревушку? Почему он так близок их сердцу, почему именно к нему обращаются они, стоит тучам сгуститься над головой?

А ответ — в личности самого святителя и… в его любви. В любви ко всем людям, живущим на земле, и к русскому народу — в особенности. Откуда такая уверенность? — Она объясняется очень просто: не мы его прежде полюбили, а он нас. Мы же — только откликнулись.

И вправду: ведь почитание святителя Николая на Руси носит совершенно самостоятельный, никем не «запрограммированный» характер. Русский народ — будь то князья, бояре, воины или простой люд — полюбили святого не потому, что внимательно изучали его житие, а потому что видели его живое, непосредственное участие в собственной жизни. Именно оно рождало ответное, такое сильное и такое трогательное чувство.

Среди святых есть очень разные по складу характера, по темпераменту, по происхождению и по тому, как складывалась их судьба, люди. Есть те, кто сохранил, подобно святителю Николаю, чистоту и целомудрие от самого рождения. Есть — пришедшие к Богу с покаянием после великих и тяжких грехов, как преподобная Мария Египетская или бывший атаман разбойников преподобный Моисей Мурин. Есть отшельники, столпники, затворники, подвизавшиеся в безмолвии, и есть те, чей подвиг совершался посреди людской молвы, в самой гуще разнообразных событий. Есть от природы кроткие, тихие, смиренные и есть пламенно ревностные, всегда готовые к борьбе за веру, за чистоту православного учения, как святитель Епифаний Кипрский.

Но всех их, помимо искренней, глубокой веры во Христа и желания угодить Ему, объединяют, пожалуй, два теснейшим образом связанных друг с другом душевных качества. Среди них не было ни одного равнодушного человека и ни одного человека, который бы не умел любить. Неравнодушие по отношению к людям, к самой жизни как таковой, любовь к каждому, кого посылает тебе навстречу Господь, и ко всему человечеству — вот то, без чего все подвиги, все труды оказываются, по слову апостола Павла, не более чем медь звенящая или кимвал звучащий (1 Кор. 13, 1).

Однако и у любви, и у неравнодушия есть своя мера. И жизнеописание святителя Николая самым очевидным образом свидетельствует, что в его случае мера эта была высочайшей. Она, эта мера, побуждала его по ночам подбрасывать «узельцы» с золотом в окно дома, где жили уготованные отцом ввиду нищеты на «скверный брак» (а точнее сказать — на блуд) девушки. Она же заставляла его, уже епископа, всегда и для всех держать открытыми двери собственного дома, а в первую очередь — для тех, кому необходима была его помощь, духовная или материальная — неважно, поскольку очевидно, что одно для него всего сопрягалось с другим. Она же обусловила и такой эпизод его жития, как заушение по щеке Ария на Первом Вселенском Соборе в Никее. Причем не важно, было ли это на самом деле или же лишь оказалось приписано святителю молвой, как утверждают многие историки. Важно, что для тех, кто знал святого, это казалось совершенно естественным, психологически достоверным: он не мог бы стерпеть слышания того, что говорил Арий о его возлюбленном Христе.

А чего стоит меч, вырванный святителем из рук палача, когда это орудие казни уже было занесено над головой одного из трех невинно оклеветанных перед правителем Мир граждан! Поистине — для святого архиерея не было «неудобного», «неприличного», «невозможного», когда речь шла о людях, их страданиях и нуждах.

А самое поразительное, что таким же остается святитель Николай, и закончив поприще своего земного служения. Люди часто спрашивают: сохраняет ли человек свои личностные качества и по смерти, разрешившись от уз плоти? Пример этого дивного угодника Божия свидетельствует непреложно: да, именно так. Потому что образ его участия в жизни страждущих и нуждающихся остался и по преставлении таким же, каким был прежде.

Трудно найти уголок на земле, куда бы не дошла — не просто слава святителя Николая — нет… Куда бы не докатилась, словно какая-то огромная волна, его любовь. Я очень хорошо запомнил свой разговор с отцом Владимиром Кучумовым, на тот момент настоятелем храма во имя святителя Николая в городе Бари. Он рассказывал о том, как безработные, неустроенные эмигранты из разных — иногда православных, а иногда и совсем не православных — стран ходили день за днем к мощам святителя молиться, просить его о том, чтобы как-то найти свое место в жизни. И, найдя это место, вновь и вновь обращались к нему уже с другими просьбами, простыми, житейскими. Потому что, получив помощь однажды, естественно раз за разом притекать к ее источнику.

Сродни этому почитание святителя Николая и в исламском мире. Там, где православные и мусульмане жили бок о бок, можно услышать множество историй о том, как молились ему не имеющие на это, казалось бы, права, согласно своим религиозным взглядам, магометане. И явно не потому молились, что читали его житие. Нет. Молились потому, что на своем опыте знали: помогает. Мне лично таких почитающих святого Николая мусульман приходилось видеть и в Москве. А кто-то из них и крестился уже.

И потому вряд ли стоит удивляться тому, что любят святителя у нас на Родине настолько теплой и трогательной любовью. Как же его не любить! О другом волей-неволей задумаешься: за что он нас так полюбил, что вся летопись государства Российского наполнена свидетельствами о его молитвенном в истории сего государства участии? И икон его, явленных чудесно или в связи с чудесными же событиями, в нашей земле не счесть… Есть что-то, видимо, первоначально в характере русского народа святителю Николаю близкое и родное. Наша детскость, наше неравнодушие, наше умение до самозабвения любить и отдавать себя тем, кого любим. Это все природно присуще русским людям. Было, по крайней мере, присуще. И сейчас — в какой-то степени. Но только бы не оскудели, не иссякли эти качества в нас до конца… Потому за что тогда нас будет любить Господь? И Его угодник, которого, перефразируя слова тропаря, можно с полным основанием назвать «правилом любви» и «образом неравнодушия»? Если только просто так, ни за что…


http://igumen-nektariy.livejournal.com/41385.html

Никто не способен согрешить только одним грехом. И никто не способен совершить лишь одну добродетель. Добродетели и грехи переплетены и связаны так, что слегка потянув за одно звено цепи, невольно вытащишь большую или меньшую часть ее. Нет в жизни ничего локального, замкнутого в себе, совершенно отдельного. Эти слова справедливы и в отношении чудес.

Чудеса подобны матрешкам. В них всегда за оболочкой явного события, которое трудно не заметить, хранится еще одно чудесное событие, которое меньше по масштабу и узнаваемости, но более изящно. А там, глядишь, и еще одно чудо скрывается, совсем крохотное, но оттого более ценное, как гвоздики, Левшой смастеренные. Таким многослойным чудом предстает дарование зрения слепому от рождения.

Глаз – самый, вероятно, тонкий орган человеческого тела. Ювелирная работа великого Художника, вот что такое глаз, и чтобы в этом убедиться, достаточно пообщаться с офтальмологом, или познакомиться с соответствующей популярной литературой. В силу необходимости, все, что тонко и изящно, то легко ломается и трудно восстанавливается. Таков и орган нашего зрения. Повредить его легко, но исцелить трудно. Поэтому дарование зрения совершенно слепому человеку есть дело большего могущества, нежели хождение по водам или изгнание демонов. Но это – первый слой.

Человек был с рожденья слеп. Он никогда не видел ничего! Получив же возможность видеть, он стал смотреть на мир так, словно у него уже была эта способность. Попробую пояснить. Человек после рождения почти слеп. Он не сразу видит мир ясно, но постепенно привыкает к нему, узнает его и себя в нем. Иначе огромный мир ворвется в сознание человека и разорвет его. Тот же исцеленный сразу увидел мир и увидел так, словно всегда привычно на него смотрел. Христос, таким образом, не просто дал ему зрение, но дал и ту способность видеть, которая в обычном порядке приобретается постепенно.

Еще одно. Если человек болен глазами и перенес операцию, то повязки никогда не снимают резко. Та вынужденная тьма, которая стоит перед больным человеком, должна рассеиваться постепенно. Повязки снимают не сразу, глаз приучается сперва к сумеркам и боится ослепительного света. Иначе – можно вновь ослепнуть. Здесь же – подлинное чудо, поскольку никогда не видевший солнца человек, смотрит на огромный мир и не ослепляется его сиянием. Это – чудо в чуде.

И третье. Христа долго и напряженно ожидали. Его хотели увидеть все, кто веровал. Но не видели и умирали в вере, передавая эстафету ожидания новым поколениям. Чтобы верить, нужно слышать. Чтобы знать, нужно видеть, созерцать. Блаженными называл Христос очи учеников, поскольку очи эти видели то, что так сильно хотели видеть древние праведники. А вот слепому оказана нечаянная милость. Он, ничего не видавший никогда, прозрев, сподобился видеть вскоре не что-то рядовое, а глаза Воплотившегося Господа, глаза долгожданного Мессии. Сам Христос спросил его, верует ли он в Сына Божия? А тот в радостной простоте отвечал вопросом: а кто Он, чтобы мне веровать в Него? И тогда услышал от Иисуса: «и видел ты Его, и Он говорит с тобою». После этих слов бывший слепой сказал, что верует, и поклонился Истине.

Поклон Христу завершает дело. Горестно то чудо, которое не ведет к благодарности. Если же исцеленный или помилованный человек говорит «верую» и совершает поклон, то перед нами подлинное спасение.

В духовном отношении мы все слепы, и «верою ходим, а не видением». Вера, если видит, то уже не есть вера, но знание. Это знание нас ожидает в будущем. Когда и увидим мы Господа, и поклонимся Ему. А до этого времени подобает потерпеть свою слепоту и ходить в вере, доверяя зрячему сердцу более, нежели обманчивому глазу. Будущая жизнь не зря называется Царством Света. Там все озарится, что было некогда окутано мраком. Дух наш от Духа Божия уже знает, что мы усыновлены Богу, только «еще не открылось, что будем. Знаем только, что, когда откроется, будем подобны Ему, потому что увидим Его, как Он есть» (1 Ин. 3:2)

«Увидим» здесь – ключевое слово. Вся радость вечной жизни, вся надежда на нее есть надежда увидеть Его, как он есть. «И всякий имеющий сию надежду на Него очищает себя так, как Он чист» (1 Ин. 3:3).


Протоиерей Андрей Ткачев

Реальность всей нашей современной жизни буквально соткана из проблем. То же можно сказать и о жизни церковной. Но есть одна проблема, которая, как мне кажется, является самой острой, насущной и в то же время трудноразрешимой. Потому что разрешить ее одним «росчерком пера», одним движением невозможно. Циркуляры и директивы — самые грамотные, самые разумные — здесь тоже бессильны. Это проблема сугубо личного характера, но в то же время — всеобщая.


Мы все, безусловно, знаем, что каждый человек, пришедший рано или поздно в Церковь, обязательно переживает пору, может быть, непростого, но всегда светлого и счастливого церковного детства. Когда Господь радует и утешает его душу, когда буквально каждое мгновение знаменуется пусть маленьким, но чудом, когда таким чудом становится самая жизнь. Когда все дается даром, просто так. А затем наступают «трудовые будни». Благодать как бы отходит. После того как сердце ликовало и трепетало от совершенно реального на тот момент ощущения присутствия в жизни Бога, после того как небо неожиданно открылось, душа вырвалась из плена земного, сиюминутного, тленного, очень трудно преодолевать затяжной период сухости, нечувствия, когда на смену празднику приходят серые, унылые будни. И, напротив, весьма легко увериться, что, кроме этих будней, ничего больше нет.

Очень помогает в это время чтение житий святых — тех, которые не только сами переживали не раз подобное (потому как — кто этого не переживал?), но и поведали кому-то из близких им людей, как это было, как они боролись и побеждали — диавола, мир и самого страшного противника — самого себя. Одно из ярчайших в этом смысле житий — житие преподобного Нифонта Кипрского, человека, которого благодать Божия воззвала из бездны нечистой, греховной жизни; он же откликнулся на этот призыв всей силой своей души. И вот, после пережитого чуда обращения — четыре года (не дня, не месяца, а года!) сухости, мертвости душевной. Ни отклика, ни утешения… И на протяжении всего этого времени подвижнику являлся враг рода человеческого и говорил ему: «Оставь! Кому ты молишься, Кого и о чем просишь? Нет никакого Бога, нет Христа, есть только я…» Но раз за разом переживающий немыслимую сердечную муку святой отвечал: «Есть Бог и есть Христос!» И так он преодолел это страшное испытание — и душа ожила, и Господь на протяжении всей его жизни был для него реальностью большей, нежели весь окружающий мир.

Примерно по той же «схеме» развивается жизнь в Церкви и каждого из нас. Может быть, без столь поразительных искушений и откровений, но в общих чертах, положениях — всё то же. И если мы находим в себе силы сохранить верность Богу, когда нам кажется, что Он нас «оставил» (кажется, потому что на самом деле Он никогда и никого не оставляет), то благодать снова возвращается, радует и утешает нас. Первый пережитый опыт подобной «цикличности» помогает справиться со следующим испытанием, потом становится проще.

Что же оказывается в духовной жизни для нас более трудным, чем эти непростые чередования, что вообще в ней труднее всего? — Взять свой крест и идти за Христом — проходя путем узким и вратами тесными. И пока не прольешь в этом странствии слезы и кровь, пока не стопчешь до крови же ноги, пока не изболится и не измучится разрываемое привычкой к греху и стремлением к добродетели сердце, не поймешь ни за что, что оно такое, следование за Христом.

Какими мы приходим к Богу первоначально, какими Он нас принимает, как? Приходим оскверненные нечистотой страстей, немощные, ничего не знающие и не понимающие. И такими-то Он и принимает нас, как Отец Своих заблудившихся, потерявшихся в полном смысле этого слова детей. Которых заново надо учить всему: ходить, есть, говорить… А самое главное — день за днем им нужно растолковывать, кротко и терпеливо, что такое добро и зло и как преуспевать в одном, уклоняясь от второго. И ведет нас Господь шаг за шагом, причем шагами микроскопическими. И не торопит, и не требует того, на что мы еще не способны, а радуется даже и самым маленьким добрым переменам.

Но день за днем мы взрослеем, больше узнаем об этой самой важной жизни, все глубже в нее входим. Приходим наконец в такой возраст, что настает пора спрашивать с нас строже, не то мы так и останемся большими детьми. Не теми, которым принадлежит, по слову Евангелия, Царствие Божие, а недорослями, ни к чему не пригодными. И в какой-то момент мы сталкиваемся с уже настоящим испытанием своей веры. Нет, нас никто еще не гонит, нас никто не ставит перед выбором: отрекись от Христа или умрешь! Мы просто переживаем то, что является для нас по-настоящему сильным искушением: голос совести напоминает о воле Божией, а наша собственная воля колеблется, наше «я» кричит: «Не могу, у меня нет сил!».— Нет сил на то, чтоб предпочесть волю Божию своей.

Поясню, о чем речь. Спотыкаться, претыкаться, падать, впадая в более или менее серьезные грехи, случается всем нам. И не периодически только, а и ежедневно, день за днем. Но мы не пребываем в этих преткновениях, как правило, долго, мы спешим пресечь в себе действие греха исповедью. И потому наши грехи, если и отлучают нас от Господа, то ненадолго: ведь мы вновь и вновь бежим к Нему в слезах и просим, чтобы Он простил нас и дал силы опять положить начало покаяния, начало жизни чистой и непорочной.

Однако бывает и по-другому. Бывает так, что грех не просто увлекает нас единожды, стремительно и властительски в бездну падения, а овладевает нами надолго, порабощает, становится нашим господином.

Как это может быть? За примерами нет нужды ходить далеко, в повседневной жизни их слишком много, чтобы появилась нужда нарочно отыскивать их.

Непрощёная обида… Нас оскорбили, обидели, причинили зло, боль — несправедливо, незаслуженно, жестоко. И мы забыли заповедь о правой и левой щеке и не смогли с этой несправедливостью примириться. А, быть может, никакой несправедливости и не было, просто наше самолюбие не дает нам увидеть все, как оно есть на самом деле. И вот мы не можем простить своего обидчика и досадителя. Нет, не «не можем» — не хотим! Было бы желание — справились бы с собой. Нет желания увидеть в происшедшем хотя бы часть своей вины, признать ее; нет желания увидеть немощь другого человека, снизойти к ней, проявить сострадание, пожалеть. И мы не прощаем. И эта «мелочь» не дает нам дальше идти за Христом.

Или другой пример. Человек в какой-то момент понимает, что его амбициозные планы, честолюбивые замыслы — та самая гордость, которой Бог противится. Понимает, потому что открывает ему это Божественная благодать, открывают обстоятельства жизни. Все получается не так, как ему хотелось бы, запланированное не удается, и это порождает великую скорбь, страшное смятение, доходящее до ропота — сначала на людей, а потом, в глубине души, и на Бога. И ясно, что эти амбиции, это честолюбие и есть то самое, что любит он больше Бога. И совесть подсказывает, что не должно оно так больше быть и Господь не хочет более с этим мириться, потому как знает, что если бы постарался, то смог бы человек преодолеть эту свою детскую привязанность, потому как достаточно уже вырос для этого и возмужал. Но… Предпочитает человек коснеть в своем упорном стремлении к тому, что Богу неугодно и ему самому в действительности не нужно. И это стремление тоже не дает ему дальше идти за Христом. Христос идет вперед, туда, куда Он зовет нас за собой, а человек, словно кандалами, прикован к тому, что для него сейчас важнее Христа…

Еще пример. Греховная привязанность к другому человеку. Греховная потому, что он не свободен от брачных уз. Или потому что от них не свободен сам привязавшийся. Понимает такой человек, что не имеет на это чувство права, что незаконно оно, но опять же — не то что ничего не может с собой поделать, а просто не хочет. И пока остается в его душе это пристрастие, сама душа связана, скованна, нет у нее больше крыльев…

Да и сколько вообще есть всего, о чем совесть наша может свидетельствовать: этими поступками, этими словами, мыслями, чувствами ты регулярно, раз за разом предаешь Бога. И, что страшнее всего, понимая это, предпочитаешь предателем оставаться. И ведь не о каких-то страшных только грехах речь, а просто, вообще — о том, что, как осознали мы, встало между нами и Богом.

Что делать с таким состоянием, с таким положением? Разве не все это переживают, разве есть какой-то универсальный рецепт исцеления? Есть: жизнь по Евангелию. Не выборочное следование ему, а принятие его всего, в целом, без изъятий. Потому что каждая заповедь, точнее, старание ее исполнить несет в себе исцеление изуродованной страстями душе. Для этого необходим подвиг? — Да, конечно. Это и есть еще одна составляющая «рецепта» — важнейшая. А еще один ингредиент «рецепта», крайне важный (ибо его отсутствие — то же, что отсутствие соли в блюде) — это честность, предельная честность по отношению к Богу и к самому себе. И, разумеется, по отношению к людям. Она не дает нам оправдывать себя, закрывать глаза на то, что должно причинять боль и рождать в сердце чувство благой ненависти, сопряженное со стремлением от ненавидимого избавиться. Она всегда свидетельствует: наш грех это грех, а не невинная немощь, наша подлость — именно подлость, а не разумная искусность, наш порок — смердящая язва души, а не просто последствия душевной травмы, перенесенной в детстве. Потому-то так трудно быть честным. Однако без этого труда не спастись.

«Да ведь все так же живут!» Так и есть. Мы живем в одно время, и болеем схожими болезнями, и в нас очень много общего, роднящего. Только что с того? Не лучше ли вспомнить такую известную и такую пренебрегаемую истину: не важно, что делают все, важно, что делаем мы, поскольку нам, а не кому-то другому, за это отвечать?

Мы можем найти множество оправданий своей сознательной неверности Христу. Можем указать на множество худших, нежели мы, христиан или «просто людей». Можем, в конце концов, «не замечать» этой неверности. У нас на это есть право. Только право это — на гибель. Или — по милости Божией и по любви — на редко пресекающуюся череду скорбей. Тех самых, которые ходатайствуют нам спасение, если только претерпеваем мы их без ропота, в смиренном сознании того, что все они заслужены…

…Почему у нас в жизни так много скорбей? Кто объяснит?


http://igumen-nektariy.livejournal.com/40988.html

Молились женщины: одна, другая, третья…
И мимо каждой проходил Христос.
На все вопросы первой Он ответил
И осушил глаза ее от слез.

Он говорил с ней мягко, долго, нежно,
И улыбался ей, и утешал.
Он ждал, когда засветится надеждой
Молящаяся женская душа…

Вот с женщиной второй Христос встал рядом
И положил ей руку на плечо,
Ободрил душу любящим
Он взглядом, когда она молилась горячо…

И третья женщина склонилась низко,
Слова слетали тихо с уст.
Но к ней не подошел Спаситель близко,
Не вымолвил ни слова Иисус…

На три молитвы Он дал три ответа –
Для каждой женщины ответ был свой:
Одной досталось много света,
Другой – чуть меньше, третьей – ничего…

Господь мой, как же так? Мне непонятно:
Ты на молитву третьей промолчал!
Любовь не может быть лицеприятной,
Ты – Бог любви, и Ты – не отвечал?!

Иисус открыл мне то, что тайной было:
«Когда молилась первая душа,
Я должен был умножить ее силы,
Чтобы она могла свой путь свершать.

Должны окрепнуть крылья ее веры,
Чтобы взлететь могла под небеса.
Мне нужно рядом быть с душою первой,
С ней долго говорить, смотреть в глаза…

Душе второй еще нужна опора,
Но вера этой женщины – сильна!
Достаточно ей любящего взора –
Я знаю, что поймет Меня она.

Но иногда гнетут ее сомненья,
Когда услышит грозной бури шум.
И ей необходимо подкрепленье –
К душе второй на помощь Я спешу.

А третья… Много лет мы с ней знакомы,
Преграды никакой меж нами нет.
И дом ее давно Моим стал домом –
Она всецело доверяет мне!

Душа прошла чрез испытаний школу,
Я труд любой доверить ей могу,
Я провожу ее путем тяжелым,
Я с ней бываю мягок и суров.

Она теперь нисколько не смутится
И в час нелегкий духом не падет,
Но будет верить, верить и молиться,
Ни слов, ни взгляда Моего не ждет.

Та, третья, знает, что Я с нею буду,
До вечной цели доведу ее,
И как бы ни было ей в жизни трудно,
Она поймет молчание мое.

Моя любовь превыше слов и взглядов,
Несет благословение она,
И тот, кто стал однажды Божьим чадом,
Научится мне доверять сполна.

И ты доверься мне, – сказал Спаситель, –
Когда Я говорю, когда молчу…»
«О, мой Господь, мой Пастырь и Учитель,
Я – поняла: я – третьей быть хочу!»

Любовь Васенина

Не всякое критическое или отрицательное суждение я отнесла бы к осуждению. Сказать, что нечто дурное дурно, — естественно, а иногда и необходимо. Иногда это просто своего рода акт свидетельства, и уклониться от него (под самым благим предлогом, вроде «да кто я такой, чтобы судить об этом?») было бы лукавством.

Осуждение, я думаю, случается там, где мы «обобщаем» и «принимаем решение»: где выносится некий окончательный приговор, то есть на чем-то или на ком-то ставится крест. Где мы уже не истцы, а судьи.

«Вот он (она, оно) такой, и ничего другого от него ждать не приходится». Во всяком случае, в этом меня убеждает то, что случается со мной после моментов осуждения. Не буду утомлять долгим рассказом, вот только три случая.

Однажды мы сидели с бабушкой у нее в доме, и разговор зашел о моем отце – ее сыне. «Ты знаешь, — сказала я, — он ведь меня совсем не понимает. У нас нет никаких общих интересов. Что для меня важно, для него не существует».

Я говорила не обиженно, а спокойно и уверенно – как о вещи давно и навсегда установленной. Кажется, во время этой фразы или ее продолжения дверь открылась – и вошел отец, приехавший без предупреждения. Он держал в руках какие-то большие книги и протянул их мне, смущенно и сияя от радости: «Думаю, тебе пригодится!».

Это было роскошное фототипическое издание Киевской Псалтыри, два тома. Он положил тома на стол и тут же вышел, оставив меня как после удара молнии.

Такого быть не могло! Папа, который терпеть не мог моей «церковщины». Бабушка сказала: «Вот, а ты говоришь: не понимает…» Она могла бы и не говорить этого. Я уже рыдала и не могла остановиться, и умирала от стыда. Какие же они хорошие и какая я дрянь.

Спички

В дождливую погоду в Тульской области на шоссе я ждала автобуса. Вместе со мной его ждали две не знакомых мне местных женщины. Автобус не шел, дождь лил, крыши над остановкой не было, и зажигалка у меня промокла до глубины. Но, не оставляя надежды ее зажечь, я продолжала уныло щелкать.

Полчаса, час… Сил нет. Я посмотрела на этих женщин и подумала: «Надо же так безвкусно одеться! Нарочно ведь выбирают такой ужасный покрой, такую ткань!» Нужно ли уточнять, что речь шла больше чем об их летних платьях

Я ВСЁ о них решила — и, в частности, то, что они не могут меня не осуждать за мою мокрую незажигающуюся сигарету. Тут подошел автобус, не мой, а их. И уже у двери одна из этих женщин вдруг обернулась, вернулась ко мне и быстро сунула мне в руку спички: «Сухие, держи!».

Автобус ушел, и я осталась в том же положении, что и в случае с Киевской Псалтырью. Умирая от стыда.

По пути в Воклюз

Однажды мне довелось жить в городе Арле, в Провансе, в бывшем госпитале, который еще прежде того был монастырем. Теперь он назывался «Эспас Ван-Гог»: именно в этом госпитале мучился больной Ван Гог, и внутренний дворик этого госпиталя весь мир знает теперь наизусть; каждое утро, выглянув в окно, я смотрела в его картину.

Это был международный центр для переводчиков французской литературы. Я занималась там переводом пьесы Клоделя и однажды уговорила голландского поэта Ханса, который переводил Монтеня, предпринять путешествие в Воклюз, навестить Петрарку.

Мы добрались до Авиньона и там узнали, что никакой регулярный транспорт до Воклюза в это время года не ходит.

- Попробуйте найти попутку! — посоветовали нам, — осталось километров 20-30.

Ханс был совсем не рад такой авантюре – он уже подумал о том, что вернуться будет еще труднее, и настаивал на том, чтобы мы, пока не поздно, сели на поезд Авиньон — Арль.

- Я вообще-то никогда особенно Петрарку не любил! — сообщил он мрачно, пока мы махали проезжающим машинам. Никто не останавливался. Час и больше. И гроза надвигалась. И тут я не вытерпела и сказала Хансу:

- Французы, они такие! Эгоисты и жадины. В Италии бы уже давно кто-нибудь помог. А эти…

И едва я договорила эту фразу, как остановился маленькая старая машина, из нее вышел скромно одетый высокий худой человек и со словами:

- Bien venue, pelerins! — каким-то необычайно изящным движением руки указал нам на открытую заднюю дверцу.

Удивившись, но еще не раскаявшись, мы сели.

- Не иначе как вы любимцы богов, — заметил наш благодетель. – Чтобы вам попасть в Воклюз, я должен был забыть там важную вещь и теперь ехать за ней 30 километров!

Что за странность, думала я, кто же теперь так шутит, так говорит, так держится?

- Собираетесь испить из Ключа Вдохновения? Боюсь, вам это не удастся. После засухи вода опустилась.

Мы слушали, не понимая: мы не знали, что этот источник – совсем не то, что мы думаем, а глубочайшая горная расселина, заполненная водой.

- Но в Воклюзе, — продолжал он, — есть не только Ключ Вдохновения и библиотека Петрарки. У нас есть еще единственный в своем роде древний храм Пресвятой Богородицы Х-XI века. Навестите его — хотя бы потому, что Петрарка был его прихожанином.

Я бойко ответила:

- Как же мы его навестим, он ведь наверняка закрыт?

Я знала, что провинциальные храмы во Франции отпирают только на время службы — из-за постоянных случаев вандализма.

- Я сделал так, что все храмы в нашей округе открыты круглый день.

- КАК Вы это сделали? – уже всерьез изумилась я.

- Я местный кюре, – ответил он.

Он ввел нас в этот древний, чудный своей простотой храм, зажег свет и откланялся:

- Желаю вам счастливо отсюда выбраться.

И вот тут-то я сокрушенно зарыдала, поминая свой приговор французам. Ханс смотрел на все это уже спокойно.

Через неделю после этой вылазки в Воклюз (откуда мы не менее чудесным образом выбрались, встретив в пивной, где мы скрывались от грозы, человека, говорившего по-голландски, который оказался шофером грузовика) я рассказала эту историю Аверинцеву, с которым мы встретились на симпозиуме в Париже.

Симпозиум был посвящен Великому Инквизитору Достоевского. Аверинцев слушал азартно – особенно ту часть, которую я здесь опускаю: как мы с Хансом преодолевали недоступность Ключа Вдохновения.

- Вот, — заключила я, — стоит мне кого-нибудь окончательно осудить, как этот человек (или целый народ – в лице кюре) показывает чудеса благородства. А я погибаю от стыда.

Аверинцев помолчал. В его глазах вспыхнул разбойничий огонек, который всегда вспыхивал, когда он собирался сказать что-то из ряда вон.

- Так Оля же! – сказал он. – В Ваших руках ключ исправления мира! Осудите разом все и всех! … Впрочем…- видно, он живо представил себе, что ждет человека, который осудит все и всех.

- Нет, лучше все-таки не надо. Берегите себя.

Ольга Седакова

Друг — это прежде всего тот, кто не берётся судить. Говорю тебе, это тот, кто открывает дверь путнику и находит место его костылю или его посоху и, чтобы судить о нём, не заставляет его плясать. И если путник рассказывает о весне на дороге, друг тот, кто принимает в нём весну. А если он рассказывает об ужасах голода в деревне, из которой он идёт, друг переживает вместе с ним муки голода. Ибо я сказал тебе: друг в человеке — это его часть, предназначенная для тебя, она открывает тебе дверь, которую, может быть, никому больше не откроет. И твой друг — настоящий, и всё, что он говорит, — правда, и он любит тебя, даже если в другом доме он тебя ненавидит. И друг в храме, с кем я по милости Бога стою бок о бок и с кем встречаюсь, — тот, кто обращает ко мне своё лицо, подобное моему лицу, лицо, озарённое тем же Божеством, ибо тут происходит единение, даже если вне храма он лавочник, а я капитан, или он садовник, а я матрос. Я обрёл его вопреки нашим различиям, и я ему друг. И я могу молчать рядом с ним, а значит, не опасаться за мои внутренние сады, за мои горы, и мои долины, и мои пустыни, ибо он не ступит туда своими сапогами. Ты, мой друг, принимаешь во мне с любовью как бы посла моего внутреннего царства. И ты обходишься с ним хорошо, ты усаживаешь его, и ты его слушаешь. И оба мы счастливы. Разве ты видел когда-нибудь, чтобы я, принимая послов, сторонился их или от них отворачивался потому, что в глубинах их царства, в тысячи дней пути от моего царства, едят пищу, которая мне противна, или потому, что их обычаи не похожи на мои? Дружба — это прежде всего примирение и великое духовное общение вопреки ничтожным мелочам. И я ни в чём не позволю упрекнуть того, кто сидит за моим столом.

Ибо знай, что гостеприимство, и обходительность, и дружба — это встречи людей в Человеке. Что делать мне в храме того бога, который станет обсуждать рост и дородность верующих, или в доме друга, который, не считаясь с моими костылями, заставляет меня плясать, чтобы судить обо мне?

Ты встретишь в мире немало судей. Если будет нужно, чтобы ты стал другим или закалил себя, предоставь эту заботу твоим врагам. Они примутся за тебя подобно буре, ваяющей крону кедра. А друг твой создан для того, чтобы тебя принимать.

Знай и о Господе. Он не судит тебя, когда ты пришёл к Нему в храм, Он тебя принял.

Не смешивай любовь с жаждой завладеть, которая приносит столько мучений. Вопреки общепринятому мнению, любовь не причиняет мук. Мучает инстинкт собственности, а он противоположен любви. Любя Господа, я, хромой, ковыляю по каменистой дороге, чтобы поделиться своей любовью с людьми. Мой Бог не раб мне. Я сыт тем, чем Он оделяет других. Истинную любовь я распознаю по неуязвимости...

Под личиной любви вы прячете ненависть, вы сделали стойку возле женщины или мужчины, вы превратили их в свою добычу и, стоя как собака над костью, ненавидите всех, кто косится на ваше пиршество. Эгоизм насыщения вы зовёте любовью. Как только вам дарят любовь, вы так же, как в ваших фальшивых дружбах, обращаете свободного и любящего в слугу и раба, присвоив себе право обижаться. И чтобы заставить его лучше служить себе, казните ежечасным зрелищем своих страданий...

Дружбу я узнаю по отсутствию разочарований, истинную любовь по невозможности быть обиженным.

Ей кажется, что любовь — подарок, который можно припрятать. Что если ты любишь её — значит, она заполучила тебя в своё распоряжение. Она запирает тебя в себе, и ей кажется: она обогатилась. Но любовь не алмаз, которым можно завладеть, любовь — обязательства друг перед другом. Плод взаимно принятого для исполнения уклада. Добротность дороги, по которой ездят туда и обратно гружёные повозки.

Не получая, а отдавая, обретаешь благородство. Благородны ремесленники, о которых я говорил, они не пожалели себя, трудясь денно и нощно, и получили взамен вечность, избавившись от страха смерти. Благородны воины: пролив кровь, они стали опорой царства и уже не умрут. Но не облагородишься, покупая себе самые прекрасные вещи у лавочников и любуясь всю жизнь только безупречным. Облагораживает творчество. Я видел вырождающиеся народы: они не пишут стихов, они их читают, пока рабы обрабатывают для них землю. Скудные пески Юга из года в год взращивают племена, жаждущие жить, — наступает день, и эти племена завладевают мёртвыми сокровищами мёртвого народа. Я не люблю людей с омертвелым сердцем. Тот, кто не тратит себя, становится пустым местом. Жизнь не принесёт ему зрелости. Время для него — струйка песка, истирающая его плоть в прах.

Стоит закончить строительство, город умрёт. Люди живут отдавая, а не получая. Деля накопленное, люди превращаются в волков. Усмирив их жестокостью, ты получишь скотину в хлеве. Но разве возможно закончить строительство? Утверждая, что завершил своё творение, я, сообщаю только одно: во мне иссякло усердие. Смерть приходит за теми, кто успел умереть. Совершенство недостижимо. Стать совершенным — значит стать Господом. Нет, никогда не завершить мне мою крепость...

Мне показалось, что люди нередко ошибаются, требуя уважения к своим правам. Я озабочен правами Господа в человеке и любого нищего, если он не преувеличивает собственной значимости, чту как Его посланца. Но я не признаю прав самого нищего, прав его гнойников и калечества, чтимых нищим как божество.

Нет пейзажа, если никто не карабкался в гору, пейзаж — не зрелище, он — преодоление. Но если принести тебя наверх в паланкине, ты увидишь что-то туманное и незначительное, и почему, собственно, оно должно быть значимым? Тот, кто с удовлетворением скрестил на груди руки и любуется пейзажем, прибавляет ему сладость отдохновения после трудного подъёма, голубизну угасающего дня. Ему нравится композиция пейзажа, каждым своим шагом он расставлял по местам реки, холмы, отодвигал вдаль деревню. Он — автор этого пейзажа и рад, как ребёнок, который выложил из камушков город и любуется творением своих рук. Но попробуй заставь ребёнка залюбоваться кучкой камней — зрелищем, доставшимся даром...

Не оплаченное душевно и телесно — не ощущается как значимое.

Люди любят одно и то же, но каждый по-своему. Несовершенство языка отторгает людей друг от друга, а желания их одинаковы. Я никогда не встречал людей, любящих беспорядки, подлость и нищету. Во всех концах Вселенной люди мечтают об одном и том же, но пути созидания у каждого свои. Один верит, что человек расцветёт на свободе, другой — что человек возвеличится благодаря принуждению, но оба они мечтают о величии человека. Этот верит во всеобъединяющее милосердие, тот презирает его, видя в нём потакание зловонным язвам, и понуждает людей строить башню, чтобы они почувствовали необходимость друг в друге, но оба они пекутся о любви. Один верит, что важнее всего благоденствие: избавленный от забот и тягот человек будет развивать ум, думать о душе и сердце. Другой не верит, что совершенство души зависит от пищи и досуга, считая, что душа возрастает, неустанно даря себя. Он считает прекрасным лишь тот храм, который стоит многих усилий и возводится из бескорыстного угождения Господу. Но оба они хотят облагородить сердце, душу и ум. И все по-своему правы: кого облагородят рабство, жестокость и отупение от тяжких трудов? Но не облагородят и распущенность, расхлябанность, потакание гниющим язвам и мелочная суета, рождённая желанием хоть как-то занять себя.

Господи! Я знаю, что любая любовь — благо. Любовь к свободе и любовь к дисциплине. Любовь к достатку ради детей и любовь к нищете и жертвенности. Любовь к науке, которая всё исследует, и любовь к вере, которая укрепляет слепотой. Любовь к иерархии, которая обожествляет, и любовь к равенству, которая делит всё на всех. К досугу, позволяющему созерцать, и к работе, не оставляющей досуга. К духовности, бичующей плоть и возвышающей человека, и к жалости, пеленающей израненную плоть. Любовь к созидаемому будущему и любовь к прошлому, нуждающемуся в спасении. Любовь к войне, сеющей семена, и любовь к миру, собирающему жатву.

Я знаю: противостоят друг другу только слова, а человек, поднимаясь ступенька за ступенькой вверх, видит всё по-иному, и нет для него никаких противоречий.

Я понял: продвинуться вперёд — значит узнать, что вопрос, который тебя мучил, потерял смысл. Я спросил своих учёных, а они — нет, не то чтобы они ответили на свои прошлогодние вопросы, они — о Господи! — рассмеялись, потому что истина явилась перед ними как ненужность этих вопросов.

Если ты разрываешь жизнь на две несовместимые друг с другом жизни: на работу и на досуг, — работа становится ярмом, для которого жаль души, а досуг — пустотой небытия.

Работая только ради материальных благ, мы сами себе строим тюрьму. И запираемся в одиночестве, и все наши богатства — прах и пепел, они бессильны доставить нам то, ради чего стоит жить.

Я прислушивался к разговорам вполголоса. Говорили о болезнях, о деньгах, поверяли друг другу скучные домашние заботы. За всем этим вставали стены унылой тюрьмы, куда заточили себя эти люди. И вдруг я увидел лик судьбы.

Старый чиновник, сосед мой по автобусу, никто никогда не помог тебе спастись бегством, и не твоя в том вина. Ты построил свой тихий мирок, замуровал наглухо все выходы к свету, как делают термиты. Ты свернулся клубком, укрылся в своём обывательском благополучии, в косных привычках, в затхлом провинциальном укладе, ты воздвиг этот убогий оплот и спрятался от ветра, от морского прибоя и звёзд. Ты не желаешь утруждать себя великими задачами, тебе и так немалого труда стоило забыть, что ты — человек. Нет, ты не житель планеты, несущейся в пространстве, ты не задаёшься вопросами, на которые нет ответа: ты просто-напросто обыватель... Глина, из которой ты слеплен, высохла и затвердела, и уже ничто на свете не сумеет пробудить в тебе уснувшего музыканта, или поэта, или астронома, который, быть может, жил в тебе когда-то.

Я запрещаю торговцам расхваливать свой товар. Слишком быстро они становятся учителями и научают видеть в средстве цель. Они сбивают нас с дороги, мы сбились и покатились вниз. Если торговцам нужно сбыть с рук пошлятину, они постараются опошлить тебе душу. Кто спорит: хорошо, что делаются вещи, которые служат человеку. Но нехорошо, если человек становится мусорницей для вещей.

Человек этот требует благодарности: он сделал им то, сделал это... Но можно ли от дарения ждать урожая, снять его и сложить про запас? Одаряя вновь и вновь, ты одушевляешь и длишь привязанность. Если ты не даришь больше, ты уже как будто и не дарил никогда. Ты говоришь: «Я дарил вчера, и со мной благодарность за эту заслугу». Я отвечу: «Заслуга эта была бы твоей, если б вчера ты умер. Но ты жив. Весомо лишь то, с чем уходишь в смерть. Из благородного человека, каким ты был вчера, ты сделался сегодня скупердяем. Сегодня умрёт скупердяй».

Если дозорный устанет всматриваться в горизонт и заснёт, умрёт город. Не может дозорный ходить по стене про запас. Не складывает в запас биения твоё сердце.

Что значит освободить? Если в пустыне я освобожу человека, который никуда не стремится, чего будет стоить его свобода? Свобода существует лишь для кого-то, кто стремится куда-то. Освободить человека в пустыне — значит возбудить в нём жажду и указать ему путь к колодцу. Только тогда его действия обретут смысл. Бессмысленно освобождать камень, если не существует силы тяжести. Потому что освобождённый камень не сдвинется с места.

Легко основать порядок в обществе, подчинив каждого его члена незыблемым правилам. Легко воспитать слепца, который, не протестуя, подчинялся бы поводырю или Корану. Насколько же труднее освободить человека, научив его властвовать над собой.

Я не снимаю с себя ответственности за поражение, из-за которого не раз буду чувствовать себя униженным. Я неотделим от Франции. Франция воспитала Ренуаров, Паскалей, Пастеров, Гийоме, Ошедэ*. Она воспитала также тупиц, политиканов и жуликов. Но мне кажется слишком удобным провозглашать свою солидарность с одними и отрицать всякое родство с другими.

* Ошедэ — лётчик, друг Сент-Экзюпери по кампании 1940 г.; упоминается в «Военном лётчике». В 1943 г. погиб, разбившись на «Лайтнинге».

Поражение раскалывает. Поражение разрушает построенное единство. Нам это угрожает смертью: я не буду способствовать такому расколу, сваливая ответственность за разгром на тех из моих соотечественников, которые думают иначе, чем я. Подобные споры без судей ни к чему не ведут. Мы все были побеждены. Я был побеждён. Ошедэ был побеждён. Ошедэ не сваливает ответственность за поражение на других. Он говорит себе: «Я, Ошедэ, неотделимый от Франции, был слаб. Франция, неотделимая от меня, Ошедэ, была слаба. Её слабость была моей слабостью». Ошедэ xoрошо знает, что, если он оторвёт себя от своих, он прославит только одного себя. Но тогда он перестанет быть Ошедэ, неотделимым от своего дома, от своей семьи, от своей авиагруппы, от своей родины. Он будет всего лишь Ошедэ, блуждающим в пустыне.

Если я разделяю унижение моего дома, я могу повлиять на его судьбу. Он неотделим от меня, как я неотделим от него. Но если я не приму на себя его унижения, мой дом, брошенный на произвол судьбы, погибнет, а я пойду один, покрытый славой, но ещё более ненужный, чем мертвец.

Я не придаю значения большинству голосов; большинство людей не видит корабль, он слишком далёк от них. Окажись в большинстве кузнецы, они взяли бы верх над плотниками, и кораблю не появиться на свет.

Ты не поверишь мне и даже оскорбишься, но я всё же скажу, что братство не даётся равенством, что и братство — награда, а равны мы все только перед лицом Господа. Дерево — иерархия, но разве листва или ветки — это подавление корней или корни — угнетение листвы? Храм — иерархия. Он опирается на фундамент, и свод его замкнут ключом. Но можешь ли ты сказать, что ключ значимей фундамента? Чего стоит генерал без армии? Армия без генерала? Равны все перед царством, а братство даётся как награда. Братство ведь — не возможность амикошонствовать и хамить. Братство, повторяю тебе, — вознаграждение, даруемое твоей иерархией, твоим храмом, где кто-то фундамент, а кто-то ключ. Братство я видел в патриархальных семьях, где чтят отца, где старший брат опекает младших, а младшие доверяются старшему. Теплы были их вечера, праздники и возвращения домой. Но если все сами по себе, если никто друг от друга не зависит, а только перемешаны в кучу и толкают друг друга, будто шарики, где ты видишь братство? Если кто-то умирает, его тут же замещают другим, он не был ни для кого необходимым. Чтобы любить тебя, я должен тебя выделить, у тебя должно быть своё особое место.

Если я вытащил тебя из воды, я полюблю тебя, почувствовав себя в ответе за твою жизнь. Полюблю, выходив от тяжкой болезни. Я люблю тебя, если ты — мой старый слуга и всю свою жизнь провёл возле меня, словно ночник, или если ты пасёшь моё стадо и я приду к тебе попить козьего молока. Я возьму у тебя, ты отдашь мне. Ты у меня возьмёшь, и у меня найдётся что тебе дать. Но о чём нам говорить с тем, кто с пеной у рта настаивает на нашем с ним равенстве, не хочет зависеть от меня и не хочет, чтобы я от него зависел. «Я люблю» означает, что твоя смерть всегда будет для меня невозвратимой потерей.

Мы дышим полной грудью лишь тогда, когда связаны с нашими братьями и есть у нас общая цель; и мы знаем по опыту: любить — это не значит смотреть друг на друга, любить — значит вместе смотреть в одном направлении. Товарищи лишь те, кто единой связкой, как альпинисты, совершают восхождение на одну и ту же вершину, — так они и обретают друг друга.

Быть человеком — это и значит чувствовать, что ты за всё в ответе. Сгорать от стыда за нищету, хотя она как будто существует и не по твоей вине. Гордиться победой, которую одержали товарищи. И знать, что, укладывая камень, ты помогаешь строить мир.


Антуан де Сент-Экзюпери

Без скорбей нам не прожить никак, но ведь и радости переживаем. И если в скорбях, бросая самые неотложные дела, торопимся в храм – умолить, упросить, дабы миновала нас сия горькая чаша, в радости и мысли не держим, чтобы поспешить тем же путем – поблагодарить.

В Москве, совсем недалеко от метро «Кропоткинская», есть храм Илии пророка. Многие москвичи называют его еще Обыденным. Храм Илии Обыденного. Почему? Да, сейчас слово «обыденный» по отношению к храму нас удивляет, мы уже давно и прочно вкладываем в него свой далекий от духовного значения смысл. А наши предки хорошо знали, что такое обыденный храм. Это храм, построенный в один день. Да, да, собрались всем миром еще затемно, быстро распределились, кто, где, и – строили. По кирпичику, по камушку, по дощечке. И к вечеру – Господи, благослови нас в Твоем новом доме!

Вот и храм Илии пророка тоже обыденный. И переулок, на котором стоит храм, тоже называется Обыденным. В 1592 году на этом месте был в один день поставлен деревянный храм. А уж потом, через сто лет, каменный. Господь уберег храм Илии Обыденного от большевистского разора, он не закрывался. «Мелким хулиганством» отметили его: сбросили в 1933 году колокола. На том и обошлось. Храм стал пристанищем святынь из тех церквей, которые попали под горячую руку, дурную голову и пустое сердце строителей новой жизни. Именно таким образом и оказалась в храме Илии Обыденного чудотворная икона «Нечаянная Радость». Сначала помещалась она в Кремле в малом храме равноапостольных Константина и Елены, затем, после его разрушения, перебралась в Сокольники, в церковь Воскресения Христова, а уже с 1944 года – здесь, в Обыденном переулке.

Икону «Нечаянная Радость» очень любят. К ней несут цветы, к ней идут на поклонение даже те, кто оказывается в Москве проездом. Нечаянная Радость… Вроде бы и ясно все, и вроде бы есть какая-то недоговоренность. А история этой иконы такова. Жил один грешник, непотребными делами умножал свои дни, но, несмотря на это, всегда молился перед иконой Божией Матери. В очередной раз собрался на грех и в очередной раз подошел к иконе. «Радуйся, Благодатная…» только и успел произнести слова Архангела Гавриила. И замолчал, потрясенный увиденным. Вдруг у Богомладенца, Которого держала Дева Мария, на руках, ногах и в боку, открылись язвы, самые настоящие, стали кровоточить. Не помнящий себя от ужаса грешник пал ниц, закричал:

–Кто сделал это!

И услышал страшные слова Богородицы:

–Ты. Вы, грешники, распинаете сына Моего, вы оскорбляете Меня беззаконными делами, а потом еще смеете называть Меня Милосердной.

Горькими слезами стал обливаться грешник.

–Помилуй меня, – просил Богородицу, – прости, умоли обо мне Сына.

Богородица тут же произнесла молитву: «Прости вся дела его, елико содея». Только молчал Предвечный Сын, а грешник в ужасе метался пред иконой:

–Помилуй меня, умоли!

Наконец, услышал он слова прощения. И услышал тогда, когда совсем было отчаялся, памятуя о тяжести своих грехов. Но милосердие Божие безпредельно. Бросился к иконе прощенный грешник, стал лобзать кровавые раны распинаемого нашими грехами Спасителя. И не чаял, и не надеялся уже… И вот она, нечаянная радость, посетила его почти дрогнувшее сердце. С тех пор, говорят, стал жить благочестиво.

Эта история и послужила поводом для написания иконы «Нечаянная Радость». На ней изображен стоящий на коленях человек. Он простирает руки к иконе, на которой Божия Матерь держит на коленях Своего Сына. Внизу, под ликом, обычно помещают первые слова рассказывающей об этом повести: «Человек некий беззаконный…»

Человек некий, беззаконный… Уж не про нас ли? Думается, все мы, напрягши память и не напрягши, можем вспомнить, как не раз и не два, а множество раз грешили в большом и малом, при этом постоянно оправдывая себя, находя самые убедительные доводы, что иначе никак… Конечно, в глубинах души, самых потаенных, мы всегда правильно понимаем, что есть что. Но то, что понимаем сами, разве обязательно объявлять другим? Мы не знаем, на какой такой грех отправлялся человек, подошедший к иконе за благословением. Для нас это не так и важно, собственные грехи более жгучи и непростительны. Но нас не всегда смущает это, кажется, мы знаем лучше, что нам полезно, что для нас необходимо, и просим не вразумить на доброе, а дать, дать… Помню, как говорил один московский пастырь в проповеди:

– Мы не просим, мы требуем. Господи, да будет воля моя. Моя, а не Твоя, потому что я лучше знаю, что мне потребно.

Видимо, грех, особенно грех неосознанный, который для нас почти что добродетель, и способен уязвить до крови Христово Тело. Ведь и тот «человек некий беззаконный» тоже подошел к иконе благословиться на грех. Одна обиженная женщина сетовала мне недавно на… Бога:

–Знала бы ты, как я молилась! Колени стерла в поклонах, все просила: не допусти, Господи, брака моего сына, не такая ему нужна жена, не будут они жить, нутром чувствую. А он и слушать не хочет. Как молилась! Накануне свадьбы уже, они водку к столу закупают, а я все молюсь. Ну и какой толк? Расписались…

«Да будет воля моя…» Классический случай, когда жизнь без сомнений воспринимается нами как нормальная, правильная, здоровая. Нет сомнения, что я знаю лучше, какая женщина нужна моему сыну, какая профессия дочке, какая марка машины зятю. И мы просим: подкрепи, Господи, мои неопровержимые доводы, скажи всем им, что я права. А Господь не торопится. Ждет. Ждет, когда, наконец, усомнимся мы в своей надуманной, пагубной правоте, когда вдруг прозреет наше сердце. Тогда и одарит человека нечаянной радостью. Не ждали, не ведали, а вот одарены!

«Нечаянная радость» – икона, призывающая нас к труду. Труду духовному, молитвенному. Результаты того труда явятся, ох, не сразу. Их нам намывать и намывать. Не зря ведь молитвенный труд называют подвигом. «Трудись и молись», – учили древние подвижники. Всегда трудись и всегда молись. А мы хоть раз, а если нет, то «какой толк?»



Но ведь икона-то называется «нечаянная Радость». А раз нечаянная, значит, нежданная, негаданная, как снег на голову, как золотой целковый на дороге, как подарок. Да, радости нечаянные, нежданные, очень украшают нашу жизнь. Иногда бывает, из состояния затяжной, измотавшей депрессии нас способен вызволить даже нежданный звонок хорошего человека.

–Как я хочу тебя видеть, – скажет хороший человек, , – мне так надо с тобой встретиться.

И – чудеса! Занудство наше (все не так, все не эдак) моментально окажется попранным здоровым желанием отодвинуть шторы, подойти к зеркалу… Нечаянная радость легким шагом прошлась по тяжелой душе, такая маленькая, такая нечаянная радость…

Как важно воспитать в себе обязательность по отношению к такой радости. Она в благодарении. Не забыть сказать «спасибо». Ведь, получая подарок, даже самый невоспитанный из нас хоть тихонько да буркнет «спасибо». А радость нечаянная – подарок духовный. Благодарение за него – в молитве. «Я не знаю ни одной молитвы, совсем не умею молиться, подойду к иконе и думаю: что дальше-то делать? Ну перекрестилась, а дальше что? » Редакция часто получает подобные письма, и нет в том ничего удивительного. Мы знаем английский, потому что закончили курсы иностранных языков, мы умеем водить машину, потому что сдали экзамены на водительские права, мы умеем вязать, потому что наша мама нас научила, и пироги печем по бабушкиному рецепту. А молиться нас никто не учил. Мы в лучшем случае самоучки, в худшем – неучи. Но, во-первых, учиться никогда не поздно. Во-вторых, разве Господу нужны наши пространные речи? «Слава Тебе, Господи!» – самая коротенькая на свете молитва. Вот уже и выучили. Произнесенная с покаянным сердцем, она быстрее дойдет «по назначению», чем протараторенное без чувства полное молитвенное правило из молитвослова. Но есть и особое моление иконе «Нечаянная Радость» – акафист.

Акафист – слово греческое и переводится оно как гимн, который поется стоя. Стоя перед иконой. Каждому празднику, каждому святому Русской Православной Церкви, каждой иконе сложен свой акафист. Это особое поэтическое творчество. Давайте раскроем акафист Пресвятой Богородице «ради чудотворного Ея образа Нечаянныя Радости». Вот только несколько акафистных строк: «радуйся, Радость всему миру Родившая. Радуйся, яко пламень страстей наших угасаеши. Радуйся, благ временных Ходатаице. Радуйся, нечаянную радость верным Дарующая». Акафист можно читать и дома. Бывают моменты, когда дарованная нам нечаянная радость таким светом зальет душу, что от избытка сердца начинают глаголать наши уста. Вот тут-то самое время встать перед образом и почитать акафист.

Если всмотреться в нашу жизнь пристальнее, мы без труда обнаружим в ней много поводов для нечаянной радости. Сын сдал физику на «четыре», а вам казалось, что и тройка – благо, – нечаянная радость. Неделю лил дождь, а сегодня солнце во весь небосклон – нечаянная радость. Вы подобрали крошечного щенка, который вскоре стал вашим другом, мужу неожиданно выделили две (вам и ему) безплатные путевки в санаторий, да мало ли… Жизнь соткана из маленьких радостей, половина из которых нечаянна, столько поводов к благодарению. Другое дело нет у нас навыка. Просить, умолять, плакать перед иконой мы умеем, приспичит, враз обучимся, а вот благодарить… Давайте учиться благодарить. И детей учить. Ведь детям эта наука так необходима по жизни. Неблагодарный человек, забывающий поблагодарить ближнего за милость к нему, тем более забудет и о высшем благодарении. Рецидивом его плохой памяти будет его неспособность к радости сердечной. А неспособность к радости сердечной станет причиной безрадостной, обуженной до рамок земного бытия жизни. Вот ведь какая цепная реакция, вот ведь какая прочная связь.

Икона «Нечаянная Радость» учит нас благодарной жизни. Перед ликом Пресвятой Богородицы каждый из нас жалок, грешен и неприкаян. И не надо стыдиться этого, как великого позора. Надо признать это и обрадоваться нечаянно, что принят, что теперь перед тобой широкий простор и неограниченные возможности. Помните, в акафисте? «Радуйся, нечаянную радость верным Дарующая». А не тем, кто на длинном марафоне от греха к греху вдруг делает зигзаг в сторону иконы и на всякий случай застывает перед ней в минутной паузе. Верные те, кто показал свою верность и делом, и словом, и ненавистью к греху, и молитвой. Помоги нам, «Нечаянная радость», приблизиться к верным. Дай нам силы и вразумление.


Наталия Евгеньевна Сухинина

Тропарь, глас 4

Днесь, вернии людие, духовно торжествуем, прославляюще Заступницу усердную рода христианскаго и притекающе к пречистому Ея образу, взываем сице: о Премилостивая Владыциче Богородице, подаждь нам нечаянную радость, обремененным грехи и скорбьми многими, и избави нас от всякаго зла, молящи Сына Твоего, Христа Бога нашего, спасти души наша.

Будем уповать на милосердие Матери Божией, благодарить за те нечаянные радости, которые посылает Она нам и верить, что не оставит Она нас на трудном и тернистом пути, имя которому — жизнь.

Смерть, как ни крути, штука страшная. Храбриться и улыбаться подавляющему большинству людей можно только на расстоянии от нее (хотя она и повсеместна). Если же приблизится она и дохнет, то ли в лицо – гнилью, то ли в затылок – холодком, сразу станет невесело.

И трудно сказать чего собственно боишься – длинного тоннеля или черной пропасти, ответа за прожитое или злобы тех чудовищ, что вдруг явно обнаружат свое присутствие?

И вера в это время подвергнется самому серьезному испытанию. Есть ли она? Жива ли она под формальной личиной, или исчезла давно и след ее простыл? Одним словом назвать в это время, вслед за Павлом, смерть «приобретением» (см. Фил.1:21), смогут (как бы это помягче выразиться) не все. Далеко не все. Почти никто. Поэтому Церковь любит мучеников.

Любит тех, кому дробили молотом конечности. Любит тех, кто, крестясь и шепча молитву, вошел в костер. Любит тех, с кого содрали кожу, кого спекли на раскаленных решетках, кого утопили в море, привесив к шее камень.

Вообще-то человеку сделать больно очень просто. Весь человек – сплошная болевая точка. Все нежно в нем, все в нем боится прикосновения огня или отточенного железа. Не вид голодного хищника, но просто лязг замка в замочной скважине или вид врачебных инструментов может привести иного к обмороку от страха.

И мученики были тоже таковы. Не иная была у них и у нас природа. Однако вытерпели, однако победили, однако на тело свое, столь любимое всяким, смотрели, как на чужое, когда содранная кожа висела бахромой, когда отсекались и ступни, и кисти.

Мученичество есть дело благодати. Без Христа, живущего в человеке, невозможно потерпеть за Христа все упомянутое и не упомянутое. Силуан Афонский говорил, что если бы благодать не напаяла тела и души Христовых страдальцев, они бы не совершили свой подвиг. И мученица Перпетуя на вопрос стражников «как она будет терпеть лютую муку?», отвечала: «Тогда будет во мне Другой, Который даст мне силы».

Был Сей возлюбленный Другой и в сердце Георгия Каппадокийского.

Георгий красив. Георгий статен. Его взгляд прям. Его плечи расправлены. Он молод. «Жить бы да жить», — говорят о таких, завидно оглядывая их крепкие фигуры и слыша умную речь. Все, чем мы дорожим; все, чего жадно желаем, люди, подобные Георгию, умели принести в дар Господу Иисусу. Знатные, красивые, умные, смелые они, Георгии, Варвары, Екатерины, явно доказывают нам, что Христос не предводитель одних лишь скулящих бедняков и жалобной старости.

Когда человек принимает в добрую землю сердца зерно веры, он не сразу уходит от всего привычного. Продолжается учеба, служба или работа. Но сердце живет уже не ими, а прорастающим зерном. Он «спит, и встает ночью и днем; и как семя всходит и растет, не знает он. Ибо земля сама собою производит сперва зелень, потом колос, потом полное зерно в колосе. Когда же созреет плод, немедленно посылает серп, потому что настала жатва» (Мк. 4:27-29).

И вот наступает момент, когда таиться уже нельзя, и молчать нельзя, но надо говорить о вере, чего бы это ни стоило. На каменистой почве колос завянет. Среди терний – зачахнет. При дороге зерно склюют птицы. Но на хорошей земле зерно прорастет, и будет послан серп, потому что настала жатва.

Георгий и подобные ему страдальцы знали, что их ждет. Они шли в суды не для того, чтобы хамить язычникам, а потом получать от Христа быстрые венцы. Они шли на войну с неизвестным еще результатом. Были ведь во все времена и многие отрекшиеся, многие не дотерпевшие до конца!

Поэтому мученики сначала раздавали все, что имели. (Милостыня имеет величайшую силу, и привлекает благодать, и укрепляет душу). Они каялись в грехах и исповедовались в немощах. Они крепко молились Богу и просили силы, потому как верящий себе в подобных делах всегда проиграет, а надеющийся на Бога победит. И в мучения они окунались как в страдальческую купель.

Это было их крещение мукой, их причащение муке Христовой. Это было их болезненное рождение в Вечность.

Мы ведь не помним, как рождались на свет. Не помним, как кричали впервые, и извивались, и задыхались, и боролись. Так, извиваясь, крича и задыхаясь, приобщались к страданию Христа мученики Христовы, и затем воскресали с Ним.

*
Человек плотоугодлив. Человек ленив. Человек часто мертв задолго до смерти. Сама мысль о страдании приносит ему страдание, и он бежит прочь от этой мысли, как прыщавый мажор с «большим IQ» — от призыва в армию. Отсюда наше общее непонимание мученического подвига, его драгоценности в очах Божиих и в самосознании Церкви. Отсюда сомнения в том, что все это было.

Кстати, отсюда же и захлебывающиеся восторги по поводу мучеников, просочившиеся в наше сознание со «страны далече». О страдальцах Христовых лучше говорить без кровяного возбуждения, а сухим протокольным языком римского нотариуса. Так-то лучше будет. Так и кошмар очевиднее, и победа над кошмаром достославнее.

Схватили. Привели (или сам пришел). Допросили. Предложили отречься. Зафиксировали отказ.

Раздели. Еще раз, на всякий случай, предложили отказ. Выбили зубы. Сожгли волосы на голове. Увели в камеру и оставили на ночь «подумать».

С утра, выспавшись и позавтракав, опять поставили перед собой упрямца. Загнали пару игл под ногти. Подробно рассказали, что намерены делать дальше. На этой стадии мученичество многих заканчивается.

Можно еще привести родителей, чтоб те плакали и били себя в грудь. Можно в камеру подсадить человечка, который будет предлагать «отречься на словах и верить в сердце». И вот когда все это, и многое другое пройдет, а мученик останется тверд, наступит время всей Церкви на всех языках до скончания века петь хвалу Богу, укрепившему и доведшему до совершенства очередного своего воина.

Так как же мне не любить тебя, святой Георгий, а вместе с тобой – Димитрия, Феодора, Раждена и многих еще, многих?! Как?!

Кручусь, как уж, со всей подлостью хитрой и самолюбивой души, и, пойманный благодатью, отвечаю: «Никак». Я люблю вас, я удивляюсь вам. Я восторгаюсь и Господом, Которого вы прославили, и вами, сквозь кровь и боль введенными в Царство.

Когда Григория Паламу определили возвести на престол Солуни, был ему сон. Видел он двух славных и величественных мужей, одетых, как в солнце, в благодать. Они беседовали о чем-то, и Григорий сознавал себя близ них маленьким. Затем один, указав на Григория, сказал: «Этого я беру к себе в город Архиепископом». То был Димитрий Солунский, беседовавший с Георгием Победоносцем.

Понимаете, возлюбленные? Мы с вами – маленькие, как котята под ногами. А Георгий, Дмитрий и другие страдальцы Христовы, величественны, красивы, одеты в благодать. Мне бывает очень утешительно думать об этом, когда мысли о смерти, тяжелые и холодные, облипают сердце и заставляют вздрагивать.

Протоиерей Андрей Ткачев

В третье воскресенье после Пасхи читается в церкви отрывок из Евангелия от Иоанна, в котором рассказано об исцелении Христом расслабленного.

«Был праздник, — пишет евангелист Иоанн, — и пришел Иисус во Иерусалим. Есть же в Иерусалиме, у Овечьих ворот, купальня, называемая по-еврейски Вифезда, при которой было пять крытых ходов. В них лежало множество больных, слепых, хромых, иссохших, ожидающих движения воды. Ибо ангел Господень по временам сходил в купальню и возмущал воду, и кто первый входил в нее по возмущении воды, тот выздоравливал, какою бы ни был одержим болезнью.

Тут был человек, находившийся в болезни тридцать восемь лет. Иисус, увидев его лежащего и узнав, что он лежит уже долгое время, говорит ему: хочешь ли быть здоров? Больной отвечал ему: так, Господи, но не имею человека, который опустил бы меня в купальню, когда возмутится вода; когда же я прихожу, другой уже сходит прежде меня. Иисус говорит ему: встань, возьми постель твою и ходи. И он тотчас выздоровел, взял постель свою и пошел…»

Вот евангельский рассказ. И многие, прослушав его, скажут, должно быть: опять чудеса, опять невероятное, не имеющее и не могущее иметь ничего общего с нашей жизнью, интересами, нуждами, запросами… Но вслушаемся, вдумаемся: Евангелие так по-детски просто, и евангельские рассказы так кратки, что современный человек легко обманывается этой краткостью и простотою. Ему все кажется, что истина о нем и об его жизни должна быть сложной и громоздкой, потому что сам он сложен.

Но, может быть, нестареющая сила Евангелия именно в том, что оно сводит все к самому главному, первичному, основному — добро и зло, тьма и свет, человек и Бог, жизнь и смерть. А ведь если подумать сосредоточенно, глубоко, и не только умом, а всем существом, то в конце концов речь всегда идет о главном. Ибо вся сложность жизни упирается в простоту вечных вопросов: добро и зло, жизнь и смерть, Бог и человек.

Так что же в этом рассказе вечно, непреходяще? В центре его так очевидно стоят слова расслабленного, обращенные ко Христу: «не имею человека». Это поистине вопль того, кто на опыте познал страшную силу человеческого эгоизма. Каждый за себя. Каждый о себе. Вот все они — все это великое множество слепых, больных, иссохших, и все они «чают движения воды», то есть ждут помощи, участия, исцеления, утешения. Но… каждый ждет помощи себе и для себя. И когда возмущается вода, всякий бросается вперед, забывая о других…

В евангельской перспективе купальня это, — конечно, образ мира, образ общества человеческого, символ самого строя человеческого сознания. О, конечно, в мире можно найти много примеров преодоления эгоизма, примеров доброты и самопожертвования. Но даже когда по видимости человек преодолевает свой эгоизм, он все равно остается пленником себя и своего. Если не своя персона, то семья: и для своей семьи, для своих — своя рубашка ближе к телу. Если не семья, то свой народ. Если не свой народ, то свой класс, своя партия. Свое, обязательно свое! И это свое — противополагается чужому, а следовательно чуждому и враждебному.

Но так, скажут, устроен мир, и ничего не поделаешь. Так неужели же, отвечу я, — это и есть последняя, объективная, научная правда о человеке и человечестве? Неужели, в последнем счете, все в мире построено на личном или коллективном эгоизме и все им живет?

Капитализм, говорят нам, есть зло, потому что он — эгоизм. И вот его надо сокрушить во имя, скажем, коммунизма. Но коммунизм только и делает, что провозглашает свое: свое мировоззрение, свой класс, партию и т.д., то есть свое и себя против не-своего, другого… И нет, нет выхода из этого порочного круга. И вот, незаметно для себя, мы перестали задыхаться в этом мире, насквозь пропитанном всепоглощающим эгоизмом. Кровь, ненависть, страх, в лучшем случае — равнодушие.

Когда-то, в двадцатых годах этого века, молодой человек, почти мальчик, покончил самоубийством, оставив такую записку: «Я не хочу жить в мире, в котором все жулят…». Он задохнулся, не выдержал. А нас постепенно измором берет эта привычка, и ужас эгоизма мы перестаем ощущать как ужас…

Об этом — евангельский рассказ о расслабленном. И все эти больные, немощные, иссохшие — все они больны в первую очередь неисцелимым эгоизмом, который и приводит человека к воплю: «человека не имею!» Нет человека! И это значит, что человек начинается там, где преодолен эгоизм, это значит, что человек — это прежде всего — лицо, обращенное к другому человеку, это глаза, с участием и любовью всматривающиеся в глаза другого человека. Это любовь, сострадание и помощь.

Дальше Евангелие говорит: этот новый, подлинный человек явлен, пришел к нам во Христе. В нем к одинокому и исстрадавшемуся человеку приходит не чужой, а свой; приходит, чтобы его страдание воспринять как свое, его жизнь как свою, и чтобы помочь и исцелить. «Хочешь ли быть здоровым?» Это вопрос не того, кто хочет что-то навязать, в чем-то убедить или же подчинить себе. Это вопрос подлинной любви, и потому — подлинного участия.

Религия, увы, тоже может стать эгоизмом, быть занятой только собой, своими. Но важно понять, что такая религия, сколь бы она ни прикрывалась христианством, по-настоящему — не христианство… Ибо все христианство — в прорыве сквозь страшную твердыню эгоизма, в прорыве к той любви, которую, по словам ап. Павла, «излил Бог в наши сердца». Это его новая, вечная заповедь. Это то, о чем все Евангелие, вся наша вера…

Источник: Протопресвитер Александр Шмеман. Воскресные беседы

В день рождения одной из самых красивых и талантливых мировых актрис — Одри Хепберн — мы вспоминаем известные и любимые многими ее рецепты красоты.

Чтобы губы были красивыми, говорите только добрые слова.

Чтобы глаза были красивыми, ищите в людях только хорошее.

Чтобы фигура была стройной, поделитесь едой с голодными.

Чтобы волосы были красивыми, пусть с прядями каждый день играет малыш.

Люди больше, чем вещи, нуждаются в том, чтобы отношения с ними восстанавливать, возрождать, исправлять и никогда никого не выбрасывать и не забывать.

Старея, вы узнаете, что у вас две руки: одна — чтобы помогать себе,
другая — чтобы помочь ближнему

Красота женщины — не в одеждах, которые она носит, не в ее фигуре, и не в
прическе.

Красота женщины должна быть видна в ее глазах, это дверь в ее сердце,
то место, где живет любовь.

Настоящая красота женщины отражается в ее душе.

Красота женщины проявляется в ее заботе и любви.

Красота женщины растет по мере того, как годы уходят…

Пусть вся печаль наша в радость будет!

Я женился 27 июля 1989 года. Давненько. Точная дата в этой истории имеет большое значение. Ее следует запомнить. Если бы я женился четырьмя днями позже, не о чем было бы рассказывать.

Кстати, правильно ли говорить «Я женился»? В одиночку жениться трудно. Практически невозможно. В кино ты еще можешь сходить один. И пообедать можешь. И в речке искупаться. А вот жениться – никак. Значит, получается, «мы женились».

Тем же летом за две недели до свадьбы меня приняли в Университет, на факультет журналистики. К тому времени за плечами уже остались два года в Политехе, еще столько же – в армии, в Заполярье, ну и годик на Подготовительном отделении. Сокращенно ПО, а по-старому, рабфак. В общем, солидный был такой мужчина, двадцати двух лет. Бороду даже носил. Работал сторожем сутки через трое. Еще уборщицей в школе по утрам. Зарабатывал 195 рублей в месяц. К тому же увлекся коммерцией. Ездил уже несколько раз в Польшу. Торговал. Сами видите, действительно солидный мужчина. Взрослый. Самостоятельный.

А невеста моя – ну, дите-дитем. Совсем не такая, как я. Я закаленный – она домашняя. Я огромный и бородатый. А она – маленькая. Пигалица такая. У меня за пазухой помещается. Я люблю асимметрию – а она симметрию. Я люблю драматический театр – она оперу. Я ругаюсь – а она и слов таких не слышала и даже во дворе никогда одна не гуляла. Я люблю деревню – а она свинью живую не видела. Я пью водку – а она вообще не пьет. Я деньги зарабатываю – а она думает, что булки растут не на деревьях, а на грядке. Ну, и понятно, что при таком наборе жить мы друг без друга не можем. Ну, просто никак.

Разве этого не достаточно для совместной жизни? Разве это, собственно, и не есть Любовь? А что же тогда такое Любовь, по-вашему? В общем, посудите сами, как тут было не жениться? Ну, я и женился. Т.е. мы – женились.

Медовый месяц мы начали проводить в Риге. Тогда, знаете, можно было поехать на Конюшенную площадь в «Лентрансагентство», показать бумажку из Дворца бракосочетаний и за восемь рублей купить путевку на двоих в Ригу. Семидневное проживание для молодоженов в гостинице «Рига» и купейные билеты в оба конца – включены. Мрачное советское прошлое.

Вернувшись из Риги, мы продолжали наш медовый месяц у ее бабушки на даче. Там же жили ее родители. И ее дядя с семьей. И еще приезжали какие-то ее родственники. Вот за привыканием к своей новой многочисленной родне я и коротал остатки летних каникул. Точнее сказать, мы коротали. Я привыкал к ней. Она привыкала ко мне. Мы привыкали друг к другу. И к родственникам. Ну а с родственниками, сами понимаете, тот еще медовый месяц. Поэтому, отбыв положенный срок, мы в конце августа сбежали, наконец, в город, в нашу маленькую семиметровую комнату в коммуналке. В этом малогабаритном гнездышке нам, собственно, и предстояло строить новую молодую семью. Ячейку общества, как тогда говорили.

И тут нам обоим на голову неожиданно сваливается сентябрь. Медовый месяц заканчивается. Мне – в Университет, ей – в институт Культуры. Мне на первый курс, ей – на третий. Мне в журналисты, ей – в музыканты. Начинается учеба.

27 августа в 10 часов утра было назначено собрание нашего курса на факультете журналистики. А надо заметить, что накануне, еще не зная о теме собрания, я читаю в газете «Смена» статью. Статья о студентах и о колхозах. О том, что теперь перестройка и гласность. И вообще новое отношение к личности. И студенты теперь совсем не рабы, а будущее народного хозяйства. И главная задача студента – учиться. Поэтому все дополнительные нагрузки, как то: овощебаза, уборка и ремонт аудиторий и, между прочим, колхоз – все отныне исключительно на добровольных началах. И наш Ленинградский обком комсомола встал, так сказать, на защиту студенчества и даже издал специальное постановление. И все студенты, кого к чему-либо кроме учебы принуждают, могут позвонить по телефону секретарю Обкома Андрею Л.

Ну я прочитать-то прочитал и забыл. А сам на собрание первокурсников побежал. Публика, надо сказать, собралась, в основном, детская. Безусые юнцы сразу после школы. Всем по семнадцать лет. И всего этой детворы на курсе человек около пятидесяти. А нас ПО-шников, которые после армии, человек семь. Малыши все чего-то бегают, шумят. Только что за косички девчонок не дергают. Ну и мы, старики, сидим в углу. Готовые к труду и обороне.

Начинается собрание. Куратор курса, назовем его Иван Яковлевич, поздравляет нас с поступлением, с зачислением, с началом учебного года и предлагает всем собраться рано утром первого сентября на Балтийском вокзале для отъезда в колхоз. На три недели.

Ну то есть, кто жил и мыслил, тот понимает, что ничего Иван Яковлевич не предлагает. А просто объявляет. Ставит перед фактом:

- Первого сентября первый курс выезжает в колхоз на уборку турнепса. Место дислокации совхоз «Рассвет», Волосовский район. Отъезжающим собраться на Балтийском вокзале возле касс в 7:25 утра. Вопросы есть?

Тут же его закидывают вопросами. В основном, девчонки. Что брать, что не брать. Да какие условия проживания. Да, есть ли душ. Да можно ли будет уезжать домой. Ну и прочая галиматья. Братья мои ПО-шники тоже вливаются в общую ажитацию. Вопросов глупых не задают, но промеж себя горячо обсуждают. Сколько брать с собою литров. Да брать ли закуску. Да будет ли магазин. Или нужно запастись на все три недели сразу. В итоге приходят к тому, что для начала надо взять столько, сколько понадобится в электричке. Ну и еще на первые три дня. А там посмотрим. Если чего, то можно и в город смотать.

В это время Иван Яковлевич продолжает терпеливо отвечать на вопросы девчонок и, в надежде на окончание собрания, опять вопрошает:

- Какие еще есть вопросы?

Секундой спустя. В полном молчании. Когда слышно лишь нетерпеливое дыхание первокурсников. Из глубины аудитории раздается спокойный и наглый голос:

- У меня есть вопрос.

- Да. Я слушаю Вас.

- А что делать первого сентября тем, кто в колхоз не поедет?

- Простите?

- Что делать тем, кто не поедет в колхоз?

- То есть, как не поедет? И кто не поедет?

- Ну, я! Я не поеду.

Здесь уже пора признаваться, что голос этот наглый был мой. Это я произнес «Ну, я!»

Честно скажу, меня это известие о колхозе резануло прямо по сердцу. Прямо по живому! Ужас, как резануло. Похолодел просто весь. Или, наоборот, в жар кинуло, и вспотел сразу. Не помню.

Уехать в колхоз! На три недели! Ничего себе! То есть я сейчас только пару часов как от жены, скрепя сердце, вырвался. Из нашего семиметрового гнездышка. И жду сейчас не дождусь, когда к ней в это гнездышко обратно вернусь. А она!? Да я понимаю, что она умрет просто сразу же от такой разлуки. Как узнает, что мне нужно уехать, сразу и умрет. Ведь она ж у меня птичка-пичужка, пташка малая. Сердечко у нее и без того: дынь-дынь, дынь-дынь… А они – колхоз. Да еще на три недели. В принципе я даже и не взвешивал: ехать-не ехать. Невозможно ехать! Значит, не ехать и все. Пускай из Университета гонят!

- Я не поеду.

- Простите, почему? Вы больны?

- Нет, я здоров.

- Тогда в чем же дело?

- Не хочу.

- То есть, как не хотите?

- Так. Не хочу и все. Постановление есть, — вспоминаю я, — обкома комсомола: в колхоз – только те, кто хочет. А вот я не хочу.

- Позвольте, позвольте, — не готов мириться с моей наглостью Иван Яковлевич, — постановление постановлением, но ведь должны же быть причины! Уважительные причины! У Вас есть уважительная причина, чтобы не хотеть ехать в колхоз?

- Хорошо, — не выдерживаю я и уклоняюсь от выбранной прежде линии, — у меня есть причина. Я недавно женился.

- У-ф-ф! – радостно вздыхает Иван Яковлевич, — Медовый Месяц! Ну, конечно, конечно. Я Вас поздравляю! Медовый месяц – это уважительная причина. Вы, разумеется, можете не ехать в колхоз. Садитесь.

Я сажусь в блаженном успокоении. Отбился. Иван Яковлевич собирает на кафедре свои бумажки. Уже готовится объявить об окончании собрания. Но тут ему в голову приходит одна важная мысль.

- Э-э, простите, как Вас зовут? – обращается он ко мне.

- Забежинский Илья.

- Хорошо. А скажите, Илья. Когда Вы женились? Ну, какова дата Вашей свадьбы, чтобы я описал в отчете причину, по которой Вы не можете поехать.

- Я женился 27 июля этого года.

- Хорошо. Хорошо. 27 июля. Это хорошо…но позвольте! Ведь Медовый месяц сегодня уже закончился! Вам придется ехать.

- Я не поеду!

- Почему?

- Не хочу.

- Но почему? Почему?

- Я же Вам сказал. Я недавно женился. Я люблю свою жену и не могу от нее уехать.

- Но ведь Ваш медовый месяц уже истек!

- Ну и что? А я все равно не поеду. Не хочу уезжать от жены, понимаете! Я ее люблю!

Иван Яковлевич морщится.

- Причем тут «люблю–не люблю». Знаете что? Пойдемте к декану. Пусть он решает, что с Вами делать.

Мы идем к декану. Иван Яковлевич оставляет меня в коридоре и заходит сначала один. Через две минуты он выскакивает и увлекает меня в кабинет:

- Пойдемте-пойдемте. Сейчас Вам все скажут.

Зайдя в кабинет, Иван Яковлевич вдруг меняет свою спокойную речь с ласкового придыхания на нервный визг и стремительно выпаливает:

- Вот, Георгий Никифорович! Вот этот не хочет ехать в колхоз! — и толкает меня к столу.

Декан поднимает голову от важных бумаг. Он смотрит на меня. Я смотрю на него. Он мне нравится. У него шотландская бородка. И, разумеется, трубка в зубах. Еще одна трубка в зубах у Есенина. Есенин слева. Третья трубка в зубах у Хемингуэя. Хемингуэй – справа.

Видно, что административная работа декану неприятна. Так же, как она была бы неприятна Есенину и Хемингуэю. Студенты и подчиненные декана утомляют. А тут еще учебный год не начался, а уже привели какого-то первокурсника. Похоже, наглого. Много их развелось нынче наглых.

- Вы не хотите ехать в колхоз? Почему? По какой причине? — декан пыхтит трубкой.

- Нет никакой причины. Просто не хочу. Вот есть постановление обкома. Имею право.

- Понятно-понятно. Про постановление мы слыхали. Но ведь и у Вас же должна быть какая-то причина? Ведь не просто так Вы не хотите.

- Хорошо. У меня есть причина. Я недавно женился.

- О-о-о! – радостно восклицает декан, — Медовый месяц! Я Вас поздравляю! Конечно, Вы можете не ехать. Это все меняет!

- Спасибо, — говорю я.

- Но, Георгий Никифорович, — вмешивается Иван Яковлевич, — Вы не знаете всех подробностей!

- Подробностей? – удивленно вскидывает бровь декан, — каких еще подробностей?

- Дело в том, что он женился 27 июля. А сегодня 27 августа!

- Ну и что? – хмурится декан, — Что из этого следует?

- А из этого следует, — Иван Яковлевич говорит убедительно и с пафосом, — из этого следует, что сегодня исполняется ровно месяц с того дня, как он женился!

- Ну, так я Вас поздравляю с этим событием! – поворачиваясь ко мне, расплывается в улыбке декан, — Первый семейный юбилей, так сказать. Понимаю, — он вздыхает, откладывая трубку в сторону, — Понимаю. А ведь первый месяц нелегко дается! Да? — он опять вздыхает, — Впрочем, как и последующие несколько сотен месяцев, — произносит он уже с некоторой грустью. – Интересная штука жизнь. Интересная! – и он еще раз вздыхает.

- Дело не в юбилее, — утомленно говорит Иван Яковлевич.

- А в чем? – разочарованно спрашивает декан.

- Дело в том, что месяц кончился.

- Кончился? Какой месяц?

- Месяц со дня свадьбы.

- Ну и что!? — восклицает декан. — Будут у них еще и другие месяцы. И еще много и много других месяцев… Я вот, например женат уже 26 лет. А это сколько же? – он считает, — А это, молодой человек, уже целых 312 месяцев! Вот так! Желаю и Вам дожить до моих седин, так сказать. И счастья… тоже…желаю! — произносит он с комком в горле. Потом берет со стола трубку, раскуривает ее и снова углубляется в бумаги.

- Постойте, постойте, — почти рыдает Иван Яковлевич, — Георгий Никифорович! У него Медовый месяц закончился, понимаете?! У него Медовый месяц закончился сегодня! А в колхоз ему ехать через 4 дня!

- Ах, вот какое дело… — откладывает опять трубку декан и расстраивается, – Ах, вот оно что…. Да, голубчик, сочувствую, но…придется Вам все-таки ехать в колхоз. Ничего поделать нельзя, – он листает календарь, — Видите ли, голубчик, если бы Вы женились, например 1 августа, — пытается он меня утешить, — то Ваш Медовый месяц на момент отъезда еще не истек бы. И мы могли бы освободить Вас от поездки. А так…Вам придется ехать.

- А впредь, мой дорогой, такие вещи надо планировать, хе-хе, заранее… Надо же, четыре дня каких-то! — он раскуривает трубку и опять улыбается.

- Я не поеду, — спокойно говорю я.

- Не понял, — говорит декан, откладывая трубку, — почему?

- Не хочу. У меня молодая жена. И я ее люблю. И не могу ее бросить. И потом, Вы же знаете, есть постановление обкома.

- Послушайте, молодой человек! — возвышает на меня свой голос декан, — У меня, если хотите знать, вообще не было никакого медового месяца! Когда мы женились, — он практически переходит на крик, — она была уже на седьмом месяце. А в Вашем возрасте воздержание вообще полезно! – почему-то добавляет он.

- Не поедете в колхоз, — пытается завершить разговор Иван Яковлевич, — мы Вас просто отчислим. Отчислим и все. За прогулы занятий.

- Вы на меня не кричите, — говорю я, — Я никуда не поеду. Потому что я только женился. И с женой расставаться не намерен. Мы слишком любим друг друга, и расстаться нам сейчас невозможно. А если Вы меня отчислите, я пойду жаловаться в обком.

- Знаете-ка, что?! – сквозь зубы выдавливает слова декан, — Знаете-ка, что?! – уже взрывается он, — Идите-ка Вы, молодой человек, … в обком. И возьмите-ка у них бумагу, что Вы действительно имеете право не ехать в колхоз. Принесите-ка ее в деканат. Вот тогда и поговорим.

Я еду в Смольный. В обком комсомола.

А обком комсомола размещался в одном из флигелей монастыря. Наверху купола – внутри коридоры. И кабинеты, кабинеты, кабинеты. Я нахожу секретаря по работе со студентами Андрея Л., и он заводит меня к себе в комнату. Это действительно не кабинет, а комната. Какие-то столы стоят совсем не деловые. Совсем не солидные. Всюду навалены бумаги. В углу громоздятся покореженные кумачовые транспаранты. Бюст Ленина на белом фанерном постаменте. Почему-то очень неопрятный. Маскировочная занавеска на окне. Валяются развернутые плакаты и папки. Все время забегают и выбегают какие-то люди. Спрашивают какого-то Филимонова и, не найдя его, убегают. Такая обстановка в духе Павки Корчагина, что ли. А тут Андрей этот, секретарь. От которого вся моя жизнь теперь зависит. Ну, и жизнь моей жены, естественно. Он присаживается на угол заваленного бумагами стола. Наклоняется ко мне. Улыбается. Такой простой вроде парень. Старше меня, конечно, лет тридцати–тридцати пяти. Русоволосый. Высокий. Открытое мягкое лицо. Озорные глаза.

- Ну что, рассказывай. Как там тебя аппаратчики замучили. Боремся, понимаешь, с аппаратом. Боремся! Надо, брат, все перестраивать.

- Перестройка – это, брат, дело такое. Никто, главное, толком не понимает как. Но, главное, все понимают, что надо перестраивать. И я вот тоже думаю. Надо, прежде всего, от аппаратчиков избавиться. От них главная беда. Надо сделать социализм ближе к людям. Надо открыться для людей! Надо идти к людям! Ну и перестраивать все! Все перестраивать! И вот когда все перестроим. Вот тогда такая жизнь начнется! Такая жизнь! Ну, просто замечательная! Настоящий социализм будет.

- Ну. А у тебя, Илья, какие проблемы? Давай, не стесняйся, рассказывай. Сейчас подмогнем. Наше дело правое, так сказать. Давай.

- Понимаете, Андрей,– объясняю я, — нас отправляют в колхоз. Наш первый курс. А вы вот на днях издали постановление, что в колхоз теперь только по желанию. А декан обещает меня отчислить, если я не поеду.

- Да, Илья. Проблема твоя понятна. Постановление мы издали. И это правильное постановление. Студенты должны учиться. Студенты – будущее нашей страны! Перед нами стоят большие задачи! Огромные! Студенты должны овладевать знаниями! А вот аппаратчики все время норовят им помешать! Понимаешь? Все время! Вот и декан твой ведет себя как настоящий аппаратчик. Так что ты прав абсолютно. В колхоз теперь – только по желанию. Точка!

- А Вы могли бы написать мне бумагу в деканат, что я действительно могу не ехать в колхоз?

- Конечно, можем. И напишем. Обязательно напишем. А ты по какой причине не можешь ехать в колхоз-то?

- Да ни по какой. Просто не хочу.

- Что-о-о?! Что значит – не хочу? Подожди-подожди, Илья. Колхоз – дело добровольное. Но ведь должна же быть причина?! Нельзя же просто сказать: я не хочу.

- Ну, хорошо. Есть причина. Я недавно женился.

- А-а-а! Медовый месяц! – радуется Андрей и трясет мне руку, — Ну-у-у! Илья-а! Поздравляю! Что ж ты сразу не сказал! Медовый месяц – это святое! Конечно, можешь не ехать в колхоз! Конечно! Ух, эти аппаратчики у вас в Университете! Ух, доиграются! – и он грозит пальцем ненавистным ему аппаратчикам.

- Ну… И когда ж ты женился, рассказывай?

- Да, недавно. 27 июля.

- Постой-постой. Так ведь и сегодня 27-е. Только августа. Это что ж получается? Медовый месяц-то у тебя прошел. Так что получается, надо тебе ехать, брат. Надо.

- Я не поеду, — говорю я.

- То есть как это? Как не поедешь? – он вскакивает со стола. — Комсомол говорит ему – поезжай, а ты не поедешь? Не понимаю!

- Но вы ведь сами издали постановление, что в колхоз только по желанию!

- Да, Илья. Мы издали. И это постановление правильное. Люди должны иметь право выбора. А иначе аппаратчики им головы так накрутят! Так накрутят. Ведь ни во что же человека не считают. Ни во что! — он шагает по комнате.

- Да пойми ж ты, дурья твоя башка! В колхоз никто тебя заставить ехать не может. Это факт. Для того и постановление принято. Но чтобы не ехать в колхоз, нужна какая-то уважительная причина! Уважительная, понимаешь?! А у тебя ее нет.

- Но у меня же есть причина! – тут уже я срываюсь на крик, — У меня есть уважительная причина! Я недавно женился! У меня молодая жена! Я люблю ее. И я не могу, понимаете, не могу уехать сейчас от нее! Можете не писать мне никаких бумаг. Можете отчислить меня из Университета! Но я все равно не поеду!

- Постой-постой, — начинает что-то по-своему соображать секретарь, — Постой-постой. То есть ты хочешь сказать…ну, что она…ну, что ты…в общем, что ты в ней не уверен? Так что ли? Поэтому боишься уезжать? Я правильно тебя понял?

Господи, ну как им объяснить?

- Ладно, — киваю головой, — Правильно.

- Да, брат, — секретарь присаживается рядом и обнимает меня за плечи, — бабы – это такое дело, брат…такое дело…

Через полчаса я выхожу из обкома с письмом следующего содержания, напечатанном на бланке:



«ЛГУ им. А.А. Жданова

Факультет Журналистики

Деканат



Областной комитет ВЛКСМ в свете решений апрельского Пленума ЦК КПСС о повышении уровня Высшего образования, а также руководствуясь постановлением о «Добровольности привлечения студентов Высших учебных заведений к общественным и сельскохозяйственным работам» ходатайствует об освобождении студента 1 курса Забежинского Ильи от поездки в совхоз «Рассвет» Волосовского района Ленинградской области в период с 1 по 22 сентября по семейным обстоятельствам.

Секретарь обкома по работе со студентами Андрей Л.»

С этой бумагой на перекладных добираюсь я к вечеру до факультета. Декана уже нет. Но у себя в кабинете сидит заместитель декана, Юрий Иванович. За спиной Юрия Ивановича на стене висит портрет писателя Василия Белова. Я стучусь, захожу и протягиваю ему бумагу. Юрий Иванович читает документ, смотрит на меня и, слегка окая, спрашивает:

- Так-с. По семейным обстоятельствам, значит. Случилось чего? Все здоровы?

- Случилось! – радостно отвечаю я, — Случилось! Я женился недавно!

- А! Понимаю, — улыбается Юрий Иванович, — Медовый месяц! В Медовый месяц колхоз отменяется!

- Да-да, — говорю я, — да-да.

- Ну, а скучать Вам, Забежинский, не придется, — продолжает улыбаться Юрий Иванович, — Первого числа ждем Вас тут, на факультете. Пока товарищи Ваши в колхозе трудятся, будете со вторым курсом на третьем этаже стены красить.

- Конечно-конечно, — откланиваюсь я в дверях, — Конечно-конечно, Юрий Иванович, мы все покрасим, — лопочу я. И не дерзаю напомнить ему о постановлении обкома.

Ночью поздно, обнимая засыпающую жену, я рассказываю ей историю своих похождений и одержанных сегодня побед.

- Ты волшебник, — сонно трется она щекой о мою руку, — Я всегда знала, что ты у меня – волшебник!

Сейчас прошло после той истории уже больше двадцати лет. Поменялись люди. Изменилось время. И я частенько теперь задаю себе вопрос: а вот я нынешний. Сорокапятилетний. Ровесник героев этого рассказа, которым было никак меня не понять тогда. Вот я сам-то понял бы теперь, о чем просит меня этот нахальный влюбленный первокурсник?

Я сижу за компьютером и дописываю рассказ. Жена стоит у меня за спиной. Ворошит мне волосы и поверх головы читает последние строчки этой истории:

- Ты бы понял, Ароныч. – говорит она, — Ты бы его понял. Потому что ты и сейчас такой же ненормальный, как и был. Ну и съездил бы в колхоз тогда со всеми. Ну и съездил бы. Убыло бы от тебя что ли?



Илья Забежинский

Святитель Николай Сербский Степану Д., на вопрос о том, что нам делать, чтобы лучше жить, написал:

Как сам пишешь, много лет служил ты одному господину. Не проходило дня, чтобы ты не думал о нем, о том, чего он хочет, о чем просит, что планирует. Однако твой господин был смертным человеком и – умер. Но существует Господин бессмертный, Который не умирает, Который был Господином и над твоим господином, и над всеми царями и царедворцами этого мира. Это – Господь Бог, Творец и Вседержитель неба и земли. Разве не естественно людям, подданным этого Господина над господами, всякий день помышлять о Нем? Узнавать Его волю, изучать Его заповеди, проникать в Его намерения? Но именно то, что было бы совершенно естественно, люди отвергли и стали жить по своей воле, своими мыслями, по своим правилам и законам. И плод такой жизни очевиден: смуты, заблуждения, отчаяние, пропасть в душах людей и между людьми.

Видя все это сам, ты с удивлением спрашиваешь: что нам делать, чтобы жить лучше? Не я отвечу тебе, я дам слово одному святому человеку…

Говорят, что некогда в древнем Египте начались раздоры между людьми, подобные нынешним. Тогда два храбрых друга из Александрии решили пойти по свету, чтобы найти хотя бы одного мудрого и счастливого человека. После долгих и бесплодных поисков они пришли к некоему святому, который жил в уединении в лесу. Он поклонился им до земли и радостно принял в своей хижине. После долгого разговора и расспросов путники, убедившись, что они действительно нашли человека, в котором соединились мудрость и счастье, воскликнули: “Человек Божий, но мы не можем жить так, как ты! Как же нам обрести счастье?”. Заплакал человек Божий, возвел глаза к небу и сквозь слезы сказал: “И не должны вы жить, как я. Но, чтобы стать счастливыми, держитесь этих правил:

думайте о Боге хотя бы столько же, сколько думаете о людях;

бойтесь Бога хотя бы столько же, сколько боитесь людей;

почитайте Бога хотя бы столько же, сколько уважаете людей;

молитесь Богу хотя бы столько же, сколько просите людей;

надейтесь на Бога хотя бы столько же, сколько надеетесь на людей;

просите помощи у Бога хотя бы столько же, сколько просите у людей;

исполняйте закон Божий хотя бы столько же, сколько исполняете человеческий;

благодарите Бога хотя бы столько же, сколько благодарите людей;

славьте Бога хотя бы столько же, сколько славите людей!”.

Выслушав этот урок жизни, друзья счастливыми вернулись домой. Это и тебе ответ, брат Степан, а ты кричи об этом в уши ближнему. Я же могу одно добавить: минуя этот нехитрый букварь, никто и никогда не сможет взяться за трудный учебник.

Господь да обрадует тебя.

Свт. Николай Сербский. Миссионерские письма. Перевод с сербского Светланы Луганской.

Верочка росла послушной, умненькой девочкой. Любила мечтать. Рассуждала так: «Вот, вырасту, закончу школу, потом институт, выйду замуж. Будут у меня обязательно дети, одна девочка и один мальчик. И будем мы все жить-поживать и добра наживать, как в сказке».

А мама говорила ей:

— Доченька, жизнь не сказка, жизнь — это жизнь. В ней и хорошего много, но и плохого тоже хватает, так что и не разберешься порой.

— А что самое хорошее в жизни? — спрашивала Верочка.

— Человек, — отвечала мама.

— А самое плохое?

— Человек, — вздыхая, отвечала мама.

— Как же разобраться, как жить так, что бы всё хорошо было?

— А просто надо жить! Не мудрствуя лукаво. Заповеди Божьи соблюдать. По слову апостола Павла — «Радуйтесь, братие!» И как мудрый человек, Амвросий Оптинский советовал: «Жить — не тужить, никого не обижать…

— Никому не досаждать, — подхватывала Верочка, — И всем моё почтение».

Годы промелькнули, повзрослела дочка, выросла. И почти всё у неё в жизни было так, как в детстве мечталось. И в школе и в институте она училась на отлично. Увлекалась подводным плаванием. Ездила на слёты и соревнования. Работать устроилась на крупное промышленное предприятие. Делала успешную карьеру. В 21 год вышла замуж. Родила двоих мальчишек. Вместе с мужем построила трёхкомнатную квартиру. Жили хорошо, дружно, весело. Оглянуться не успели, как уж и сыновья подросли.

Однажды супруг сказал:

— Вера, прости, но я полюбил другую женщину, ухожу к ней. Всё, что мы нажили вместе, оставляю тебе и детям. Собрал несколько чемоданов и сумок со своими личными вещами, забрал принадлежности для рыбалки и — ушёл. Вернее, уехал на такси. А Верочка осталась одна. Сыновья их к тому времени уже выросли, служили в армии. Конечно, плакала. Страдала. Пыталась отыскать разлучницу. Поговорить с ней. Увещевала по телефону бывшего мужа. Но всё было напрасно. Потом немного успокоилась. Подумала: «Да что это я, будто у меня и гордости нет! Совсем раскисла… Ушёл, и скатертью дорога». Но жизнь будто померкла. Словно кто-то поубавил в ней света. Радость ушла.

На работе началась модернизация производства. Верочкину должность сократили. Ей предложили перейти на другую, низкооплачиваемую. Согласилась. Жить как-то надо. Совсем тоскливо стало. Мама заболела. Верочка перевезла её к себе, ухаживала. Маме стало лучше, но дочка не захотела расставаться с ней и упросила её погостить подольше.

— Знаю я твоё «подольше» — ворчала мама. — Чувствую, я здесь на пару лет застряну.

Верочка грустно спрашивала маму:

— Мамочка, как мне дальше жить? Вся моя жизнь разрушилась. Все мои планы пошли прахом!

А та отвечала:

— Доченька, надо просто жить… жить, и не цепляться за прошлое. Ведь не зря сказано, что Бог торжествует на руинах наших планов.

Верочка лишь качала головой в ответ и тяжело вздыхала.

Позвонил однажды одноклассник Женя. Много лет они не общались. Весело сказал:

— А я только недавно из тюрьмы!

Оказалось, у него была фирма. И как это бывает, очередная проверка обнаружила недопустимые нарушения в работе предприятия, за которые ему дали срок.

— Чем сейчас занимаешься? — cпросила его Верочка.

— У меня остался микроавтобус. На мою маму был оформлен. Вожу экскурсии по святым местам. Завтра едем в Оптину Пустынь. Хочешь с нами? Есть два места.

— А с мамой можно? — спросила Верочка.

— Нужно! — отозвался Женя.

Поездка была и утомительной и благодатной. Но что больше всего изумило Верочку, так это лёгкость, с которой вся их маленькая группка паломников попала на встречу с прозорливым старцем. Они мечтали об этом всю поездку, а по приезде он сам вышел к ним и пригласил к себе. То, что для других составляло несбыточную мечту, для них стало реальностью, казалось безо всяких усилий с их стороны.

Старец беседовал с каждым отдельно. Женя вышел от него с просиявшим лицом, хотя ему и до этого нельзя было отказать в оптимизме и хорошем настроении. Мама Верочки вышла озадаченная, видимо, не очень довольная услышанным. А сама Верочка, с трепетом переступила порог и замерла…

Старец сидел в жестком кресле. Сделал приглашающий жест.

Больше всего её поразили его глаза. Глаза ребенка и мудреца одновременно. Спросил:

— Как жизнь, овца?

— Скучно, батюшка…

— Что так?

— Не знаю. Всё не так!

— Муж, детки есть?

— Муж бросил меня, дети — взрослые, сыновья, сейчас в армии.

— Работаешь?

— Да, — с тяжелым вздохом сказала Верочка.

— Не любишь свою работу?

— Нет!

— А что ты больше всего любишь делать? Только не говори неправду…

Верочка задумалась. Набралась храбрости и выпалила:

— Плавать под водой!

Старец глянул на неё проникновенно, перекрестил и сказал:

— Иди, овца, плавай!

И она пошла, удивлённая.

По дороге домой обменивались впечатлениями. Кто-то делился сокровенным, кто-то молчал, тая в себе услышанное.

Женя спросил Верочку:

— Что тебе старец сказал?

Она улыбнулась и ответила:

— Плавать!

— Это он о чём? О твоём увлечении подводным плаванием?

— Да. А тебе, мам, что старец сказал?

— Не скажу, это секрет, — ответила та и нахмурилась.

По возвращении домой Верочка созвонилась со старыми знакомыми по дайвинг- клубу. Она решила поискать работу, связанную со своим увлечением. Была вакансия инструктора подводного плавания в одном из спортивных обществ. Верочка пошла туда работать. С малышами, осваивавшими это непростое дело.

И будто свежим ветром повеяло. Она с радостью каждый день шла к своим мальчишкам и девчонкам и возвращалась хоть и уставшая, но счастливая. Так прошёл год. Вернулись сыновья из армии. Старший тут же женился. Взял кредит в банке и вместе с другом открыл авторемонтную мастерскую. А младший уехал поступать в мореходное училище. Поступил. Сказал, что будет учиться на капитана. Мама так и осталась жить у Верочки. Дочка ей так и сказала, что, мол, ты будешь одна в своём доме. Живи со мной. Я вот скоро бабушкой стану, а ты прабабушкой, будем внучков вместе нянчить. Мама вроде согласилась. Зачем-то съездила к себе домой ненадолго. Привезла фотоальбомы, любимые вещи.

— Мне всё это надо, — заявила она, — а то я тут, а вещи — там.

И в храм стала ходить каждое воскресенье, а то и в будний день. Возвращалась — умиротворённая, радостная. Верочка удивлялась. Изредка ходила вместе с ней. Но не часто, не было у неё такой доброй привычки. Лишь когда душа начинала нестерпимо томиться, она шла на исповедь и причастие.

Вскоре внучок у Верочки родился. Окрестили — Кириллом. Нянчили вместе с мамой, радовались. Как-то снова позвонил ей одноклассник Женя.

— Привет! Как дела? Плаваешь? — спросил он.

— Нормально, плаваю — отозвалась она, — Ты как?

— Я тут на острове. Нам нужен инструктор по дайвингу. Зарплата — хорошая. Приезжай!

— Куда?

И Женя назвал далёкий остров в южном полушарии.

Верочка изумилась. Но всё оказалось правдой. Женя открыл турфирму и преуспевал. Ей прислали контракт. Можно было подписывать и ехать. Но было одно препятствие. Верочкин акваланг и всё прочее, необходимое для подводных погружений было устаревшим. А по условиям контракта необходимо было всё самое современное, дорогое. Таких денег у Верочки не было.

Сын сказал:

— Мам, я тебе пока не могу помочь, кредит отбиваю. Если попозже.

— Попозже вакансию займёт другой человек… — ответила Верочка.

Она погрустила немного. Потом сказала.

— Что ж, видно не судьба!

Мама вздохнула, открыла платяной шкаф и долго копалась в белье. Ворчала: «Да где же они…»

Достала что-то завёрнутое в бумагу. Протянула дочери.

— Вот, возьми!

Верочка открыла и ахнула. Это были деньги, необходимые ей для новой работы.

— Откуда, мама?! — воскликнула она.

— От старца из Оптиной Пустыни. Он сказал продать дом, а деньги отдать тебе, как будут нужны. Вот и понадобились.

Верочка бросилась маме на шею. Зацеловала. Та отбивалась и всё твердила:

— Вот, я бездомная теперь. БОМжиха. Не выгонишь мать то на улицу?

Верочка только смеялась в ответ.

Полгода спустя мама Верочки прогуливала годовалого внука Кирилла в парке. Она подустала и села на скамеечку. Кирюша, лёжа в коляске, самозабвенно пускал пузыри изо рта и дрыгал изо всех сил ногами. Мама достала из кармана плаща письмо в затёртом конверте, вынула фотографию дочери, долго смотрела и любовалась. Верочка, загорелая, стройная, золотоволосая стояла на белом песке, а у её ног плескалось голубое море. На обороте карточки было написано: «Велики чудеса Твои, Господи! Вот место моей новой работы. Я сейчас живу и тружусь среди удивительной красоты, а мне ещё за это и деньги платят! Думала ли я что всё это может быть со мной!!!»

Мама Верочки показывала фотографию внуку.

— Смотри, это твоя бабушка. А это — море. Вот ты в ванночке плаваешь, а бабушка в море плавает.

Кирюша смотрел на фотографию, улыбался. Мама спрятала её в конверт, усадила внука в прогулочной коляске и сказала:

— Пошли-ка домой! Напишем бабушке письмо. Фотографии свои пошлём. Что бы не скучно ей там было! И ещё кое-о чём напишем. Тут дедушка твой непутевый приходил. Назад просится. Видно не очень то сладкая жизнь у него. Надоели приключения. Как думаешь, возьмёт она его обратно? Пойдём, милый. Покушаем. А потом ты будешь в ванночке плавать.

Кирюша загулил ей в ответ, и вдруг стал повторять всё громче и громче:

— Баба павать! Баба павать…

Это были его первые слова.

Ирина Куликова

На часах почти одиннадцать вечера. Скоро там, за светящейся в темноте Останкинской башней, в древнем храме Святой Троицы начнется ночная служба, а я лежу с высокой температурой. Угораздило же так свалиться с бронхитом – в последний день перед Пасхой.
Я смотрю в окно: хочется увидеть звезды, ясность и глубину неба, - признаки торжественности этой ночи. Но небо в серых тучах, по стеклам мерно стучат дождевые капли.
За стеной в соседней комнате слышатся громкие голоса и смех. Общежитие бедное, часть комнат сдается, и я не знаю многих обитателей нашего этажа. Прислушиваюсь к звукам за стеной: празднуют Пасху? Нет, голоса пьяные, лексика не нормативна. А как хочется, чтобы хоть кто-нибудь сейчас рядом праздновал Пасху!
Чтобы не унывать, пытаюсь представить, как в далеком отсюда Полевском люди с куличами и пасхами в корзинках идут по темным улицам, пахнущим ночной сыростью. Во дворе освещенной церкви паркуются машины. Внутри уже теснота и легкая толкотня, нежно пахнет розами на Плащанице и куличами…
Я явственно ощущаю запах, сладкий-сладкий. А разговляться нечем, не успела купить кулич до болезни. На Страстной ела черный хлеб, и в Пасху его доедать придется…
Мне так горько и одиноко, что я стучу по розетке в другую стенку, за которой живет мой однокурсник Игорь Шмаков. Но за стеной тишина, куда-то подевался атеист Шмаков в эту дождливую пасхальную ночь.
Люди в храме сейчас, наверное, ставят последние, прощальные свечи перед Плащаницей.
Клирос начинает петь пронзительный и прекрасный канон церковной службы: «Волною морскою» - «творение некой жены Кассии», как сказано в богослужебных книгах. «Не рыдай, Мене, Мати, во гробе суща, восстану бо и прославлюся…»
Я пытаюсь вспомнить ирмосы канона, но голова разламывается, в висках громко стучит сердце, и я проваливаюсь в черную яму.
Просыпаюсь глубокой ночью от боли в груди и кашля. За стеной все еще раздаются пьяные песни. Чтобы не слышать, начинаю петь потихоньку пасхальный тропарь. Пою пять минут, десять, но радость не приходит, в голову упрямо лезут унылые мысли. Я не хочу сдаваться им в эту ночь и уже не пою, а кричу охрипшим от кашля голосом: «Христос воскресе из мертвых…»
Утром просыпаюсь от яркого света: половина комнаты залита солнцем. Голова почти не болит, жар тоже вроде спал. На душе также ясно и солнечно, как в небе за окном, будто не было вовсе дождливой ночи. Я смотрю на кусок голубого неба и вспоминаю, отчего мне так радостно – Пасха! Я лежу, улыбаясь и уже не переживаю, что нечего есть: древние монахи-пустынники тоже разговлялись черным хлебом и радовались больше нашего...
В дверь стучат. Я с трудом вылезаю из кровати, одеваюсь и иду открывать. На пороге стоит Шмаков.
- Ты что, заболела что ли? - глядя на меня, спрашивает Игорь, - ну, даешь, я думал, Пасху празднуешь. Вот, открытку тебе принес.
На пасхальной открытке – воскресший Христос с копьем - Победитель ада. Голос у меня от ночного пения совсем пропал, я сиплю «спасибо», но Шмаков не уходит, оглядывает в раздумье комнату, стол с засохшим куском черного хлеба.
- Ну, даешь, - снова повторяет он.
Через полчаса Игорь возвращается с колбасой, коробкой сока и большим куличом в белой глазури.
- Представь, - говорит он, выгружая все это на стол, - продавщица в церковном киоске чуть целоваться не полезла. Я ей говорю: «Вы что, я атеист», а она: «атеисты в Пасху не водятся» и сунула вот это. Освященное, говорит, в церкви.
Шмаков достает из кармана и кладет на стол красное пасхальное яйцо.
- Так что давай, кончай свою голодовку.
Он идет к дверям, но на самом пороге оборачивается и произносит:
- Христос воскресе!
- Воистину воскресе! - шепчу я в ответ.
Я жую колбасу, заедаю пасхальный кулич освященным яйцом и улыбаюсь от счастья, что Христос – воскрес.

Ольга Максимова

Его Рождение возвещено пением с неба и торжеством бесплотных Сил. Его голос заставил каменную могилу отдать похищенное тело Лазаря. Его стопы не разделяли море, как при выходе из Египта, но заставляли воду твердеть и служить наподобие пола или земли.
Кто не узнал в этих чертах Благословенного Сына Божия, пришедшего во плоти? А ведь сказанное — лишь капля дел Его, «и если бы писать о том подробно, то, думаю, и самому миру не вместить бы написанных книг» (Ин. 21, 25).


Он кормит среди пустыни множество слушателей Своего учения умножившимися хлебами и рыбой, и мы узнаём в Нём Того, кто даёт семя сеющему и хлеб в пищу (2 Кор. 9, 10), Того, Кто в пятый день творения повелел водам произвести рыбу и наполниться ею.

Демоны бегают, вода на браке по Его велению изменяется в вино вкусное и веселящее сердце, и кровь перестаёт течь из обессиленного женского тела.

О мёртвой отроковице Он говорит: «Она спит», — а носимому на погребение юноше: «Тебе говорю: встань», — и оба вновь открывают крепко закрытые смертью очи.

Видящих и слышащих Его Он называет блаженными, обещает в три дня восставить Храм, который сорок шесть лет поднимался из уничижения (Ин. 2, 20), и Авраама называет бывшим после Себя (Ин. 8, 58).

Иисус Христос — имя Ему.

Исаия называет Его Чудный, Советник, Бог крепкий, Отец вечности, Князь мира (Ис. 9, 6).

Апостол языков говорит, что всё Им и для Него создано; и Он есть прежде всего, и всё Им стоит (Кол. 1, 17).

И вот Он, чудный в делах и по имени, дал Себя убить, выпил чашу смерти, смерти же крестной.

Что же такое смерть и грех, если оба эти чудовища потребовали себе такой (!) жертвы? И насколько беспросветной и несправедливой, безнадёжной и достойной отчаяния была бы жизнь, если бы Человек этот не вышел из гроба на заре третьего дня!

Природу и мир с их бесчувственными законами, не сомневаясь, можно было бы сравнить с «громадной машиной новейшего устройства, которая бессмысленно захватила, раздробила и поглотила в себя великое и бесценное Существо — такое Существо, Которое одно стоило всей природы и всех законов её» (Ф. Достоевский).

Пусть жизнь многих из нас, быть может, большинства людей, такова, что мысль о воскресении, мысль о вечной жизни для нас, столь унизившихся суетою и обмельчавших существ, кажется странной и фантастической. Но Он! Он то достоин вечной жизни! В Нём нет ни жадности, ни похоти, ни злого коварства. В Нём нет властолюбия, хотя Он один только и достоин властвовать! В Нём нет невежества, суетности, плотоугодия, рабского заискивания перед миром. Он умён, безгрешен, молод и благороден. Если бы и Он был пожран навеки ненасытной смертью, жизнь потеряла бы всякий смысл. Тогда любого из нас, как князя Льва Николаевича в третьей части «Идиота», можно было бы взять за руку и, зажёгши свечу, «показать какого то огромного и отвратительного тарантула, уверяя, что это — то самое тёмное, глухое и всесильное существо», которое правит миром.

И поэтому, когда Он лёг во гроб, когда место Его покоя было завалено камнем и ограждено копьями стражи, люди, любившие Его, «должны были ощутить страшную тоску и смятение в тот вечер, раздробивший разом все их надежды и почти что верования. Они должны были разойтись в ужаснейшем страхе».

И только женщины, не умея дать себе полный отчёт в логике действий, влекомые истерзанным сердцем, весьма рано в первый день недели пришли ко гробу при восходе солнца (Мк. 16, 2).

Им, и без того насыщенным страхами, пришлось ещё раз испугаться. Они увидели, что камень взят от гроба. Войдя во гроб, они справа от места, где лежал Господь, увидели юношу, облечённого в белую одежду; и ужаснулись (Мк. 16, 5). Женский страх не ускользнул от взгляда небожителя. И он сказал им слова, от которых радостно колотится сердце всех верующих: Не ужасайтесь. Иисуса ищете Назарянина, распятого; Он воскрес, Его здесь нет. Вот место, где Он был положен (Мк. 16, 6). С этого момента ручеёк слов о воскресшем Господе зажурчал, потёк, усиливаясь, умножаясь, превращаясь в реку, течение которой никто не остановит.

Он жив, и Его нет во гробе!

И схождение Его в мир, и вознесение Его на Крест, и затем опять схождение в гробовую тьму были делом Его любви к нам. Теперь Он опять вознесётся, и Небо примет Его до времени, пока новая радость о Нём разнесётся по миру, пока небесный пир до конца наполнится возлежащими.

То, что Он жив ныне и вовеки, так же несомненно, как то, что Он был истинно мёртв нашей смертью. Так Он говорит Иоанну: Я есмь Первый и Последний, и живый; и был мертв, и се жив во веки веков, аминь (Откр. 1, 18). В Нём наша жизнь обретает осмысление и оправдание; украшение и освящение.

Ему в эти дни да поёт, не умолкая, всякое обрезанное сердце, всякое сердце, причастное благодати: «Ты бо еси Бог наш. Разве Тебе иного не знаем. Имя Твое именуем. Приидите, вси вернии, поклонимся святому Христову Воскресению».

Протоиерей Андрей Ткачев