|
|
|
Найти записи с меткой
Записи с меткой: проза.
Леонидыч
Леонидыч
ВРОСШИЙ НОГОТЬ*
У хирурга Кольки на большом пальце левой ноги врастал ноготь. Было больно, Колька хромал, матерился, но предпринять что-либо боялся. Терпел.
- Слышь, Николай, - не раз предлагали ему коллеги, - хватит страдать! Давай мы тебе его вырежем под наркозом, ты и мяукнуть не успеешь!
А коллеги и в самом деле были классными специалистами, они работали в Госпитале эксперементальной хирургии и делали сложнейшие полостные операции.
- Нет, - смущался Колька, - я потерплю.Всякому терпению, однако, приходит конец. Однажды, приняв во время общения с коллегами хорошую дозу спиртного, доктор Колька решился,
- Режьте!
Он тут же, пока не передумал, был доставлен в операционную и уложен на стол. Дали наркоз. Остановка сердца! Толи спирт так повлиял, толи просто не принял докторский организм анестезию, до сих пор остаётся загадкой. Мастера, как я уже сказал, были высшей категории. Коллегу стали реанимировать и, в процессе возвращения Кольки с того света, сломали ему два ребра.
- Пацаны! Ну его на хер, этот ноготь, - изрёк анастезиолог, - давайте его в палату!
Заботливые друзья стали перекладывать Кольку со стола на каталку и … уронили. При падении доктор получил перелом большой берцовой кости …
Колька очнулся в палате на следующее утро. Нудно ныли туго забинтованные рёбра, дышалось с трудом. Перед глазами, на сложной подвеске из блоков верёвок и гирь красовалась загипсованная по колено нога. Из гипса торчал большой палец с вросшим ногтем.
- Моя нога …, - подумал Колька и снова впал в кому.
Первое, что сказал он навестившим его в палате друзьям, было: «Встану - всех прооперирую!».
09.04.2011.
*Эта грустная история не байка и не анекдот.
Метки: проза.
Леонидыч
Леонидыч
С ПРИЕЗДОМ!
За что мы любим длительные командировки? За то, что рано или поздно из них возвращаемся. Как же он дорог нам, этот волнующий момент встречи , у кого-то с женой, у кого-то с любимой женщиной, а у кого-то …
Коллега вернулся в родной город поздним вечером. Ещё в поезде его терзали сомнения. «Где бы мне сегодня переночевать?» - думал Мишка, - «И по жене соскучился, и по подруге истосковался». Решение было принято в пользу подруги. «Жена же никуда не денется!» - оправдывал себя Мишка, - «Побуду у Галки, пока жена не уйдёт на работу, а потом приду домой. Вечером вернётся благоверная и будет праздник».
Проблема состояла в том, что и Мишкина квартира, и квартира его любовницы находились в одном доме, на одном этаже, только в соседних подъездах. Аки тать в нощи прокрался Мишка в подъезд подруги. И, было всё: и горячая ванна, и водочка в запотевшей бутылке, и вкусный ужин, и мягкая постель, и жаркая ночь. А потом наступило утро …
- Мишаня! – попросила Галка, - Пока не рассвело, сбегай, вынеси ведро с мусором в контейнер!
Заспанный, похмельный и утомлённый любовью Мишка, в майке и трико с вытянутыми коленками, в домашних тапочках на босу ногу, взял ключи, ведро, и отправился на помойку. И туда, и обратно он шёл на «автопилоте», но прибор подвёл. Мишка зашёл в СВОЙ подъезд. Открыл дверь своим ключом и … вернулся из командировки.
За что мы любим длительные командировки? За то, что рано или поздно из них возвращаемся. Мишка никогда больше не возвращался из командировок.
- Или я, или командировки! - сказала Мишкина жена.
06.11.2010.
Метки: проза.
Леонидыч
Леонидыч
ПО НУЖДЕ.
Сашке Томилину ночью приспичило … Ну, что ж, бывает. Сам иногда по два раза на ночь вылезаю из нагретого спальника, и, стуча зубами, в телогрейке, трусах и сапогах, бегу за угол зимовки. Сашка поленился бежать за угол. Он пристроился к заднему колесу стоящего около домика ГАЗ-66, и это была его ошибка…
Большому барханному коту тоже приспичило … . Но не малая нужда заставила его лезть в кузов грузовика и даже не большая. Кота загнал туда голод. В кузове мы оставляли на ночь добытых после отправки в лабораторию грызунов. ГАЗ-66 – машина довольно высокая, не каждый зверь отважится залезть в кузов, тем более, что стоит она вплотную к жилью, где ночуют восемь бродяг. Кот отважился, и это была ошибка кота …
Сашка стоял и мирно журчал у заднего колеса, когда кот, решивший, что его хотят лишить законной добычи, прыгнул с кузова и вцепился когтями и зубами в Сашкин бок. Сашка – парень не робкого десятка. Он тоже вцепился в шею кота обеими руками и, прервав процесс, бросился в зимовку, в надежде на помощь товарищей.
- Мужики!, - орал благим матом Сашка, - Котяра! Напал на меня! Помогите!
Привыкшие за сезон к дурацким шуткам парни, сквозь сон конкретно объясняли Сашке, куда ему следует идти за помощью. Пока все проснулись, пока нашли и зажгли керосиновую лампу, пока поняли, что на этот раз никакого прикола нет, Сашка самостоятельно справился с котом. Он его задушил голыми руками.
Вместе с добытыми грызунами в лабораторию отряда был отправлен и Сашкин кот. Так полагается в противочумной системе – всё, что добыто зоологической группой, должно быть исследовано лабораторией, будь то хоть карась, попавший в капкан на колонии больших песчанок в двухстах километрах от ближайшей лужи.
Органы покойного кота были исследованы на наличие чумного микроба, а голова, как и положено, отправлена в баклабораторию райцентра, для исследования на бешенство. Результат этого исследования оказался положительным. Сашка Томилин получил свои сорок уколов в живот, и, всё бы ничего, но ему строго настрого запретили в течение полугода употреблять спиртное.
Через месяц на Сашкиных щеках появился здоровый румянец. Через три у него вырос солидный животик, а движения стали степенными и неторопливыми. Через четыре Сашка адекватно реагировал на материал политинформаций и задавал лекторам каверзные вопросы. Он приходил на станцию с двумя чистенькими девочками, которые, судя по их поведению, боготворили папу. Он стал примером для всех техников станции и лучше всех работал в командировках… Через пять с половиной месяцев, в бухгалтерии, я случайно встретился с Сашкиной женой. Она была в новом пальто, модных сапожках, а её лицо, вместо обычных фингалов украшали тени, тушь и помада.
- Леонидыч, - с надеждой спросила меня Сашкина жена, - А нельзя, чтобы бешеный кот кусал его каждые полгода?
29.10.2010.
Метки: проза.
Леонидыч
Леонидыч
ТО ВЗЛЁТ, ТО ПОСАДКА ...
-Наш самолёт совершил посадку в аэропорту «Бен Гурион», приятным женским голосом объявил динамик, - Просьба не покидать свои места до полной остановки двигателей.
На трапе в ноздри ударил незнакомый сладкий запах, воздух был густым и тяжёлым. Позже мы узнали, так пахнут цветущие на плантациях апельсиновые деревья. На фоне терминала, в свете фонарей возвышались пальмы...
- С благополучным прибытием на историческую родину!
Непростым был путь на эту родину. Когда я впервые услышал от жены предложение покинуть Казахстан, реакцией моей был продолжительный мат. В голове не укладывалось, как это я смогу уехать от того, чем жил всю свою жизнь. Бросить эту степь, эти горы, этих людей, с которыми столько прожил и пережил? Да ни за что! Жена, однако, привыкла добиваться своего любыми средствами. Не знаю где и как она в мусульманско-христианском Чимкенте разыскала синагогу, а через неё отделение СОХНУТ, но через пол года мы получили приглашение на постоянное место жительства (ПМЖ), действительное в течение трёх месяцев. Нужно было оформлять загранпаспорта, ехать в консульство в Алма-Ату, продавать квартиру и вещи.
- Ваш паспорт просрочен на год, - обрадовала меня начальник паспортного стола, толстая казашка с погонами подполковника, - Вот вам направление на административную комиссию, уплатите штраф и получите новый паспорт.
- И сколько мне придётся ждать новый паспорт?
- От полугода до восьми месяцев.
- Но у меня срок вызова истекает через три месяца.
- Это ваши проблемы…
- А сходи-ка ты, Саня, в ОВИР, - посоветовал кто-то из друзей.
Короткая очередь в коридоре ОВИРа, и вот мы сидим в кабинете перед немолодым, уставшим от жизни казахом в штатском. Он задаёт нам несколько несущественных вопросов, мнётся, и, наконец, говорит напрямую, показывая глазами на Любу,
- Пусть она подождёт в коридоре.
Люба покидает кабинет, и разговор принимает конкретные формы.
- Сколько? – спрашиваю я.
- Пятьдесят баксов в каждый паспорт.
Я достаю свой просроченный и Любин действительный паспорта и вкладываю в каждый по пятьдесят зелёных американских рублей.
- Когда будут готовы паспорта?
- А когда вам нужно?
- Чем скорее – тем лучше.
- Послезавтра устроит?
-Конечно!!!
-Куда уезжаете?
- В Израиль.
- Эх, куда бы нам отсюда уехать?! Счастливые!
Это был крик души представителя коренной национальности. Он прочно врезался в мою память.
Теперь нужно было ехать на беседу в консульство, в Алма-Ату.
- Чем вы можете подтвердить своё еврейство?
- Вот свидетельство о рождении, в котором написано: «Отец еврей».
- Этого недостаточно. Нужен ещё хотя бы один подлинный документ.
В архиве противочумного института, где отец проработал до самой своей смерти, личное дело его «не нашли». Подозреваю, что его просто не хотели искать. Оставалась последняя надежда – военкомат.
- Мы не даём на руки личные дела офицеров запаса, - обрубила наши надежды крашеная девица по ту сторону окошечка.
- Мне же только копию снять.
- Ничем не могу помочь.
Проходивший на наше счастье мимо офицер, услышав этот разговор, распорядился выдать нам личное дело отца на три дня. Был решён ещё один вопрос.
И вот он наступил этот день. За сумасшедшие деньги (2 тысячи 500 долларов) продана двухкомнатная квартира. Ещё за тысячу всё, что в этой квартире было. Розданы знакомым и подарены школьной библиотеке любимые книги и пластинки Высоцкого и Окуджавы. Мы в столичном аэропорту Казахстана. Багаж на четверых – три клетчатые китайские сумки и портфель с документами. Идет досмотр. Молодой, улыбчивый таможенник профессионально достаёт со дна портфеля запрещенные для вывоза наши с Любой трудовые книжки.
- Вы знаете о том, что эти документы не разрешается вывозить из страны?
- Знаю.
- Почему вывозите?
Что я могу ему ответить? Я молчу. Попался – значит попался.
- Вас провожает кто-нибудь? – спрашивает офицер.
- Да. Брат, - отвечаю.
- Идите и отдайте ему документы.
Я иду к ограждению, за которым толпятся провожающие и, пройдя половину пути, слышу в спину,
- Александр Леонидович! Вернитесь, пожалуйста!
Возвращаюсь к стойке,
- Хорошо, - говорит казахский Верещагин, которому « за державу обидно», - Я вас прощаю, но …
Я терпеливо жду.
- … но за это же нужно заплатить, - негромко объясняет мне, бестолковому, товарищ старший лейтенант таможенной службы.
Лезу в карман и достаю стодолларовую купюру. Более мелких банкнот у меня нет. Незаметно передаю её таможеннику, и он ставит штамп в наших документах.
- Счастливого полёта! - желает мне Родина устами представителя таможни.
- Спасибо!
Нам предстоят три часа ожидания в накопителе. Устраиваем в креслах уставших детей, и я выхожу на улицу покурить. Рядом курит и тихонько матерится мужик приблизительно моего возраста.
- Что-нибудь случилось? – спрашиваю.
- За провоз памятной медали, которую мне на заводе отлили на прощание, содрали 150 баксов. Суки!
- Точно, суки! – присоединяется к нам ещё один курильщик, - За провоз кошки 700 долларов взяли, или, - говорят, - выкидывай. А как я её выкину? Она с нами двенадцать лет прожила!
Так провожала нас столица Казахстана.
Самолёт на взлётной полосе остановился, забился крупной дрожью, сорвался с места и помчался вдоль разноцветных огоньков. Через минуту я увидел под собой редкие огни Алма-Аты – города, в котором я вырос, учился, работал, женился и воспитывал детей, на кладбище которого похоронена моя бабушка, а между могилами родителей покоится наш старший сын, Леонид…
- Наш самолёт приземлился в аэропорту «Бен Гурион», приятным женским голосом объявил динамик, - Просьба, не покидать свои места до полной остановки двигателей.
Мы с женой, в мои 46 и её 43 года начинали новую жизнь. С НУЛЯ.
22.05.2010.
Метки: проза.
Леонидыч
Леонидыч
Я ЛЮБЛЮ ВАС, БРАТЬЯ СПЕКУЛЯНТЫ.
По тротуару медленно движется толпа. На краю тротуара разложены покрывала, газеты, куски брезента и картонные коробки. На этих импровизированных прилавках всё, что благодаря реформам и отсутствию у населения денег стало в квартирах ненужным. Продавцы расположились в кювете: кто на камушке, кто на кирпичах, положенных друг на друга, кто на корточках. Я сижу на детском стульчике. Передо мной расстелено покрывало, а на нём стоит сервиз, подаренный нам на свадьбу, несколько тарелок, кое-какие книги, неходовые инструменты из моего домашнего набора, кое-что из вещей, из которых выросли дети.
Я не отрываю глаз от земли и сильно надеюсь, что по этому тротуару в сторону крытого рынка не пойдёт никто из моих коллег или знакомых. Как дошёл я жизни такой? А не дошёл. Довели. Заставили. Сначала заставили сесть на тротуар, поскольку зарплаты в 40 000 советских рублей не хватало ни на что. Потом пришлось бросить систему, в которой практически родился, в которой всю жизнь проработали родители и, в которой я сам проработал 25 лет. Соблазнившись зарплатой в 80 долларов США в месяц, я пошёл работать микробиологом на хим. фарм. завод. И не просто микробиологом. Старшим микробиологом. Заведующим лабораторией, которой не было.
Нужно сказать, что понятия о микробиологии у меня были весьма поверхностные, но это не смущало, поскольку была возможность пройти специализацию при СЭС, при мединституте и даже при противочумном институте в Алма-Ате. На работе я занимался чтением спецлитературы, ходил по цехам, выявляя многочисленные нарушения режима стерильности, проводил беседы с работниками цехов. Контингент ОТК, в состав которого входила виртуальная микробиологическая лаборатория, был исключительно женским. Мне, за многие годы привыкшему к обществу бомжей в качестве сезонных рабочих и запойных проституток в качестве поварих, очень трудно было привыкать к новым условиям. Меня смущали разговоры дам о колготках и бюстгальтерах, дамы смущались, когда во время этих разговоров вспоминали о моём присутствии, поэтому начальник ОТК, женщина волевая и суровая, старалась, чтобы я как можно меньше времени проводил в отделе. Я занимался прополкой огромной клумбы с розами, вырубал тяпкой сухую траву на пустыре за цехом в противопожарных целях, стоял контролёром на линии производства бинтов. Короче, чисто интеллектуальным трудом.
Зарплата … Она по тем временам считалась неплохой, но я НИ РАЗУ не получил её деньгами. Зарплату выдавали курами, к пасхе я получил 2 ведра(!) куриных яиц, неоднократно брал в счёт зарплаты марлю, которую жена, в то время медсестра детской поликлиники, продавала во время обходов молодым мамашам дешевле, чем аптеки. Но основным источником наших скудных доходов был спирт. Я получал и, пыхтя, тащил домой 40 литров этой «зарплаты», разбодяживал её до концентрации 40 %, добавлял сахарку, лимонной кислоты, и продавал по цене ниже магазинной. Конечно же, я не сидел со своим товаром на обочине тротуара. Получив первую такую «зарплату» и сделав из неё огненную воду, я пригласил домой, на дегустацию, нескольких бывших собутыльников (сейчас это называется презентацией). Весть о том, что в 30-й квартире дёшево продаётся очень качественная водка, в момент облетела все близлежащие дома. От «ходоков» не было отбоя. Все алкаши района вдруг стали моими лучшими друзьями, их жёны – злейшими врагами.
Жена, раздобыв сто долларов «на раскрутку» занялась челночным бизнесом. Ездила на оптовую китайскую барахолку в Алма-Ату, Ташкент и Бишкек, покупала там куртки, сумки и батарейки и продавала их на крытом рынке. Навар от такого «бизнеса» был мизерным, так как рядом с моей бизнесвумен стояли женщины, которые ездили на ту же оптовую барахалку, в том же автобусе и покупали там те же вещи. У всех был один и тот же товар и одни и те же цены.
Проработав на хим. фарм. заводе восемь месяцев и ни разу не получив там реальной зарплаты, я без сожаления подал заявление об увольнении. Возвращение в чуму мной даже не рассматривалось. Унизительная зарплата, бесконечные командировки, палатки, грязь, пыль и тряска по бездорожью в грузовиках – всё это хорошо до определённого возраста. С годами такой образ жизни начинает утомлять. Месяца два я просидел дома без дела, а потом соседка, пожилая женщина, предложила помочь устроиться сторожем в детский сад, находившийся в нескольких шагах от нашего дома. Зарплата там конечно была ещё смешнее, чем в системе Минздрава республики Казахстан, но было одно «но». По ночам территория садика превращалась в платную автомобильную стоянку, на которой оставляли машины окрестные жители. Стоянка была незаконной, но в те времена вообще не было никаких законов. Договорённость с заведующей – выручка пополам. Заведующая была ленивая и ни разу не пришла посчитать стоящие на территории садика машины. Максимум, который ей перепадал по утрам от каждого из трёх сторожей – 1/3 того, что удавалось получить за ночь. У нас наконец-то появились живые деньги. Можно было заплатить за квартиру, коммунальные услуги, купить мясо, масло, что-нибудь вкусненькое детям. Дежурил я в этом детском саду сутки через двое. По ночам, когда дети засыпали, ко мне в сторожку приходила жена Люба, и мы вдвоём коротали страшные зимние ночи. В сторожке не было отопления, не было телефона, у меня не было оружия, а во дворе каждую ночь стояло 20-25 чужих машин.
В свободные от дежурств дни я помогал жене в её «бизнесе». Частенько, уже без тени смущения, стоял за прилавком. Ко всему привыкает человек. Вот и я, родившийся и выросший в семье учёных, кандидатов наук и сам неоднократно публиковавший научные сообщения в различных журналах, торговал китайским хламом, чтобы хоть как-то выжить в эти весёлые годы. Я не был одинок. Рядом со мной тем же барахлом торговало множество умных и интересных людей, о которых однажды, прямо за прилавком, я написал вот это стихотворение:
В жаркий день или зимою снежной,
По дворам, по гулким тротуарам,
Тащут сумки, саночки тележки,
Спекулянты в сторону базара.
Торопливо занимают место,
Барахло раскладывают чинно.
Кто они и из какого теста?
По какой пришли сюда причине?
Справа от меня сидит учитель,
Медсестра, экономист, бухгалтер,
Слева – химик. Вон он, посмотрите,
Тот, что даме продаёт бюстгальтер.
Ни одной испитой наглой рожи,
Не глаза – лавины интеллекта.
Что их привело сюда и кто же,
И когда ответит им за это?
Я решил однажды: «Дудки! Хватит!
Надоели эти беды-нужды.
Судя по тому, как мало платят,
Стал биолог Родине не нужным».
Знанья, опыт, навыки, таланты
У прилавков топчутся без толка.
Я люблю вас, братья – спекулянты.
Выше нос! Прокормит барахолка.
Жить становилось всё интереснее. Два года подряд свет в нашем районе давали на два часа в сутки, днём. Газ отключили совсем. Батареи отопления в квартирах не грели. Одетых в зимние пальто детей мы укладывали в середину огромного дивана, а сами ложились по краям. Пищу готовили на кострах во дворе, на печке сложенной из четырёх кирпичей, которые потом прятали в кустах. Часто за этими кирпичами была очередь. Дрова для приготовления пищи, которые я заготавливал во время дежурств, в детском саду, хранились на балконе. Бизнес жены приходил в упадок. Не было оборотного капитала. Вот в этих-то антисанитарных условиях жена и напомнила мне о еврейской фамилии и стране Израиль, где всегда тепло, а реки текут молоком и мёдом…
21.05.2010.
Метки: проза.
Леонидыч
Леонидыч
АВТОМАТИЧЕСКИЙ ЗАЧЁТ.
Валя Логинова, Таня Соколова, Эля Смородина - это вам, дорогие мои однокурсницы.
Что такое кайф знает каждый студент биофака. Кайф – это полевая практика. Сданы зачёты и экзамены за второй курс, впереди четыре недели на природе. Однокурсников провожают родные и близкие, несут неподъёмные чемоданы, рюкзаки и раскладушки, дают множество советов и рекомендаций. Биофак не зря называют бабфаком. На моём курсе, из 25 студентов, парней было четверо.
Как самому старшему и опытному не курсе, мне было поручено сопровождать грузовую машину с вещами и продуктами. Остальные ехали в автобусе.
- Доедете до 125-го километра по дороге Алма-Ата – Баканас, - напутствовал меня руководитель практики Махамбет Кажимович, - повернёте налево, на грунтовую дорогу, и ждите нас у первой развилки.
- Понятно, - отвечаю я, - можно выезжать?
- Выезжайте, мы вас догоним.
Водитель – чеченский пацанёнок по имени Магомет. Права он получил неделю назад и три дня назад сел за руль. Первые 70 километров, пока мы ехали по трассе Алма-Ата – Талдыкурган, всё было нормально, но после того, как повернули на Баканас, я заметил, что парень часто бросает руль.
- Что случилось, Магомет?
- Устал. Руки немеют.
- Давай остановимся, отдохнём.
Мы отдыхаем на обочине минут пятнадцать и едем дальше. Через десять километров история повторяется. Машина надрывно воет мотором на третьей передаче, ползёт со скоростью 30 км в час, руль сам по себе, Магомет сам по себе. Отдыхает.
- Давай-ка я тебя заменю.Он с готовностью уступает мне место за баранкой и вскоре мы сворачиваем на грунтовку на 125-ом километре. По сторонам дороги густые заросли ивняка. Мы ищем развилку, которая, по словам Махамбета Кажимовича, должна быть километрах в пяти от трассы. Проехали пять километров, десять, пятнадцать … Уже в сумерках перевалили невысокий хребет, о котором мне никто ничего не говорил, и в полной темноте выехали опять на трассу Алма-Ата – Баканас, только не на 125-ом, а на 167-ом километре. Водитель скис окончательно.
- Ночуем здесь, - решил я, - утром разберёмся.
Как только начало светать, я растолкал спавшего в кабине Магомета, и мы тронулись в обратном направлении. Хребет, который мы с трудом преодолели вечером по просёлку, назывался Архарлы, и через него проходила вполне приличная асфальтированная дорога. Спустившись с перевала, мы подъехали к столбику с цифрой 125, свернули на уже знакомый просёлок, доехали до зарослей ивняка … и тут, наперерез нам из кустов вылетел автобус. Если бы он выскочил чуть позже, мы повторили бы вчерашний маршрут, настолько неприметным был поворот, о котором говорил мне преподаватель.
Почему однокурсницы не линчевали меня на месте, я не понимаю до сих пор. В кузове нашей машины были палатки, продукты и тёплые вещи, а им пришлось ночевать на берегу реки, под открытым небом, в лёгких платьицах и без ужина. К тому же, ночью прошёл небольшой дождь и девчонки пережидали его под автобусом.
Грузовик был разгружен ударными темпами. На берегу выросли двух и четырёхместные палатки, задымила наскоро сооружённая печка, практикантки в разноцветных купальниках ринулись к мелкой, тёплой протоке. Жизнь налаживалась…
Две недели провели мы на берегу Или. Купались до посинения, загорали до ожогов и чесались от укусов свирепых как тигры комаров. Рыбалки не было никакой и классификацию водных животных мы изучали по экспонатам, добытым из фляги с раствором формалина. Наконец руководство решило, что пора менять обстановку и однажды в полдень к палаткам подкатил раздолбанный ГАЗ-51, за рулём которого сидел утомлённый Магомет. Он устал, но добрался сам, и это обнадёживало.
Остаток практики мы провели в одном из самых живописных мест хребта Заиилийский Алатау – Большом Алма-Атинском ущелье. На границе векового ельника, на цветочной поляне, над невысоким обрывом в беспорядке расставили разноцветные палатки. Большую палатку-столовую разбили под обрывом, у ручейка и приступили к изучению фауны гор. Было много интересных походов в арчёвую зону, зону альпийских лугов, в зону елового пояса и смешанного леса. Несколько раз поднимались к Большому Алматинскому озеру, находящемуся на высоте 2500 метров над уровнем моря. По вечерам, несмотря на строгое предупреждение, бегали в магазин на 2-й ГЭС, покупали «Ркацителли» и преступно распивали его в палатке при свете свечей. Песням и анекдотам не было конца. Но это всё потом, а сначала было собрание. Выступал руководитель практики. Он вкратце ознакомил нас с правилами поведения в горах и программой занятий, а потом сказал:
- Тот из вас, кто добудет живого щитомордника*, получит зачёт-автомат. Девушек это сообщение не заинтересовало, а я подумал о том, что хорошо бы поймать этого щитомордника. Зачёт-автомат избавлял от необходимости зубрить и сдавать латинские названия изучаемых животных.
Кроме плановых походов я , по привычке шляться, изучая окрестности в любом новом для себя месте, часто бродил по горам один. В один из таких походов, на южном склоне ущелья, на краю каменной россыпи, я обнаружил колонию серых сурков (бутан) и решил прийти сюда с ружьём. На следующее утро, взяв двустволку преподавателя, я и отправился к этому бутану. От лагеря он находился километрах в пяти, и идти к нему нужно было по узенькой козьей тропке. До цели моего похода оставалось не более 100 метров, когда впереди я увидел здоровенного щитомордника, пересекающего тропу.
-Вот он зачёт-автомат!!!
Аккуратно, чтобы не повредить, я прижал змею прикладом к земле, большим и указательным пальцами левой руки взял её за шею позади головы и …, обратно мне предстояло топать те же пять километров. Только теперь в руке у меня была большая ядовитая змеюка. Пальцы немели от напряжения. Несколько раз пытался я перехватить её правой рукой, но безуспешно. Так и прошёл я эти пять километров, но мучения мои на этом не кончились.
- Держите её, Александр! - радостно приговаривал преподаватель, вводя шприцом в тело змеи формалин, - Крепче держите!
И я держал. Прошло ещё минут двадцать. Извивающийся хвост щитомордника опустили в канистру с раствором формалина. Я медленно стал опускать руку, пока всё тело змеи не погрузилось в раствор.
- Отпускайте! – командовал преподаватель.
- Отпускай, Сашка! Бросай её! – пищали девчонки.
Я бы отпустил … но не мог. Пальцы онемели и не разжимались , я их не чувствовал.«И на хрена мне нужен был этот змей?» – пронеслось в голове, - «Посидел бы в россыпи, подстрелил сурка, или, на худой конец, латынь бы выучил».
Пока я так размышлял, щитомордник затих, и , при помощи преподавателя разжав пальцы, я плюхнул его в канистру. А потом я торжественно преподнёс руководителю практики свою зачётку и он, не менее торжественно написал в ней «зачтено» и расписался. Через пару дней я всё-таки сходил на ту россыпь и подстрелил сурка. Собственными руками сделал из него тушку для учебной коллекции и, получил бы второй зачёт-автомат, если бы он был мне нужен.
*Щитомордник – ядовитая змея из семейства гремучих (ямкоголовых).
14.05.2010.
Метки: проза.
Леонидыч
Леонидыч
НЕ УКРАДИ!
На западном берегу озера Челкар Актюбинской области расположился городок с тем же названием. Одноэтажный, состоящий в основном из саманных домов с просторными дворами и «удобствами» с видом на озеро, он больше напоминает большой казахский аул.
С запада городок ограничен железнодорожной магистралью Москва – Ташкент, а за железной дорогой раскинулись пески Большие Барсуки. Места эти – рай для охотников и рыбаков. Многочисленные озёра и протоки полны рыбы, в камышах гнездится несметное число водоплавающей птицы, по берегам часто встречаются дикие кабаны, приходят из степи на водопой сайгаки и джейраны. Многие жители Челкара промышляют охотой и рыбной ловлей. Не исключением был и отец моего товарища по противочумным странствиям, Бориса Г.
Он работал зоологом в Челкарском противочумном отделении, был страстным охотником и держал в своём дворе четырёх громадных среднеазиатских овчаров, незаменимых при охоте на кабана. Собачки в свободное от охоты время охраняли двор и дом. Но жизнь – это не только романтические походы в камышовые заросли и азартная охота. В промежутках приходится спать, есть, и отправлять естественные надобности, чем собственно эти псы и занимались.
- Убери дерьмо за своими собаками, - нудила Борькина мать, когда его отец наведывался из отряда домой, - Весь двор засрали, паразиты! Ступить некуда!
Нудила, нудила и добилась своего. Борькин папа собрался с духом, взял пару больших бумажных мешков, лопату, и половину выходного дня посвятил наведению порядка в родном дворе. Двор стал чистым, а мешки нужно было отнести в самый конец длинной улицы, на свалку. Хозяин вынес мешки за ворота, притулил их к фундаменту , а сам вошёл в дом, присел у стола на кухне, закурил и из-за тюлевой занавески поглядывал на улицу. Отдыхал.
Он уже совсем было собрался идти с мешками на свалку, когда заметил в конце улицы незнакомого мужичка, который пристально смотрел в сторону его дома. Мужичок, воровато оглядываясь, стал медленно приближаться. Его действия заинтриговали хозяина, и он продолжал наблюдения. Приблизившись к дому, незнакомец ещё раз оглянулся, схватил оба мешка, и рысью скрылся в ближайшем переулке…
- Ну вот, - облегчённо вздохнул Борькин отец, - А то пристала, как банный лист: «Вынеси, вынеси».
24.04.2010
Метки: проза.
Леонидыч
Леонидыч
ЛЕОНИДЫЧ.
Я ПРОШЁЛ ТВОИ ДОРОГИ. ГЛАВА 1.
Восемнадцатое января 1977 года. Пасмурный, промозглый день. Я студент пятого курса биофака. Сегодня мне исполнилось двадцать шесть лет. Сегодня хоронят моего отца. Гроб на двух табуретках, венки, цветы, оркестр. У гроба толпа народа, говорят прощальные слова. Плачут женщины, склонили головы мужчины. Я, мама и брат последний раз стоим рядом с отцом. Мама тихонько плачет. Брат не скрывает слёз. Очень много значил для него отец. Я не плачу. Я как будто окаменел. Мне вспоминается Нарынкол, приезды отца на лошади из эпидотряда. Запах карболки, табака и лошадиного пота с раннего детства были для меня приятнее любых других. Пахло отцом. Я вспоминаю, как он уезжал в командировки, и как из них возвращался. Музыкой звучали для меня названия: Конур, Карой, Каратал, Сарыесикотрау, Муюнкумы, Бетпакдала …
Позади и рядом стоят люди, для многих из которых отец был другом, соратником, учителем. Попрощаться с ним приехали противочумники из Баканаса, Талдыкургана, Чимкента и Джамбула. Зачитываются телеграммы с соболезнованиями из Москвы, Саратова, Иркутска, Кзылорды, Аральска, Челкара, Шевченко, Уральска, Гурьева и Астрахани … Я слушаю и не слышу слова из этих телеграмм.
«Я пройду твои дороги, отец». Видимо я сказал это вслух. Через много лет, в Кумузекском эпидотряде Чимкентской противочумной станции, один из ближайших товарищей отца по работе, мой учитель, доктор биологических наук, профессор, Геннадий Александрович Корнеев, вспоминая этот день, сказал:
- Я помню твои слова, Саша. Ты обещал пройти дороги своего отца. Ты их прошёл…
Всё, о чём я писал в своих рассказах, написано в память о человеке, которого знала вся противочумная система СССР – о моём отце.
Метки: проза.
Леонидыч
Леонидыч
(360)БОЕВОЕ КРЕЩЕНИЕ.
ГЛАВА 3
Я был счастлив. Позади вступительные экзамены в Смоленский мед институт. Переживания мамы, двойка по химии, прогулки по берегу Днепра, пьянки в студенческом общежитии – всё это теперь в прошлом. А впереди – самостоятельная работа, зарплата и финансовая независимость. Не поступил? И слава Богу! Не хотел я быть врачом.
Отдохнув пару недель от поступления в ВУЗ я, по совету родителей, решил устроиться учеником фрезеровщика на электротехнический завод. Мне было всё равно где и кем работать, до армии, по моим подсчетам оставалось месяцев семь – восемь.
Мой друг и одноклассник Владимир Бурделов предложил мне съездить с ним в институт зоологии Академии наук Казахстана, куда он хотел устроиться лаборантом. До начала работы на АЭТЗ оставалось несколько дней, делать было нечего, я поехал. Мы долго тряслись в автобусе, потом в тролейбусе и, наконец, оказались под самыми горами, где, среди яблоневых садов, находился Академгородок.
Вовка пошёл на собеседование с директором института,а я сидел в приёмной и скучал до тех пор, пока туда не зашла СУДЬБА. Она явилась в виде крупной, толстой тётки и спросила,
- На работу устраиваешься?
- Нет, - ответил я, - Друг устраивается. Я его жду.
- А не хочешь работать у нас в институте, в лаборатории гельминтологии?
- Хочу, - ответил я не веря своему счастью.
Если бы я в тот момент знал значение слова «гельминтология», через год я мог бы стать классным фрезеровщиком. Но, как сказал незабвенный Ося Бендер: «Судьба играет человеком, а человек играет на трубе». Через день я в новеньком белом халате с отвращением наблюдал, как хмырь лет под пятьдесят, которого звали Михаил Никифорович, готовит препараты из человеческой печени и диафрагмы, а кругленькая седая старушка просматривает их под микроскопом.
Старушку звали Варвара Ивановна Боева и была она заведующей лабораторией, в которой мне предстояло работать. Заарканившая меня в директорской приёмной СУДЬБА, оказалась старшим научным сотрудником. Звали её Ия Борисовна. Еще за одним столом сидел мужик лет под тридцать, лицом и фигурой сильно напоминавший Квазимодо из « Собора той самой матери», но довольно высокого роста. Это был вечный студент Игорь. Он, как и Михаил, числился на должности прозектора.
Занимался я в основном приготовлением препаратов из внутренних органов и разборкой коллекционного материала. Сейчас поясню, что это такое. В коллекционной комнате, на стелажах стоит множество банок и бутылок. В них, в формалине плавают те самые гельминты, про которых я не знал, что они - глисты, и, которых должен был разбирать в соответствии с их принадлежностью к цистодам, нематодам, эхинококкам и скребням. Короче, влип я капитально. А в лаборатории млекопитающих, где работал друг мой Вовка, работало еще несколько пацанов, моих ровестников. На обед они варили сайгачьи головы, запивали их пивом, которое им продавали в буфете на талоны с лиловой печатью «МОЛОКО. 0,5л.», чистили черепа ондатр и хорей и вообще, жили полноценной жизнью.
Почти весь сентябрь я, как и большинство лаборантов и МНСов института, провёл на уборке табака в одном из табаксовхозов, а по возвращении вновь уныло занялся разборкой круглых и плоских червей. И вдруг …
- Саша! Вы знаете, Саша (завлаб обращалась ко всем только на «вы»), вам придётся съездить в командировку. В Карой.
Ехать мне предстояло с Михаилом – мужиком, как я уже говорил, немолодым и угрюмым. Это несколько окисляло мою радость, но, как сказал кто-то мудрый, полного счастья не бывает. Через день мы получили аванс, купили билеты на самолёт и вылетели в Карой* - город-призрак, город-мечту (идиота). Каких-нибудь четыре часа тряски, грохота, болтанки и посадок в каждом попутном ауле, и, наш лайнер АН-2 запрыгал по кочкам каройского аэродрома. «Ну, здравствуй, Карой!», - мысленно произнёс я,- «Как долго мы шли к тебе полтора года назад с Капалов».
Карой – глухое казахское село, стоит на протоке Нарын – одной из многочисленных проток в дельте реки Или, впадающей в озеро Балхаш. Нет на земле места более унылого, чем этот аул. Серые, глинобитные домишки с плоскими крышами, дворы, в которых не растёт ни травинки, а в углу качается от ветра сортир, слепленый из камышовых мат. Двери в таком сортире обычно нет. Казах должен видеть всё, что творится в степи.
Переночевав в одной из таких мазанок, мы наутро, на попутном грузовике, выехали в охотничий посёлок Жидели, стоящий на берегу одноимённой протоки. Большинство жителей этого посёлка занимались промыслом ондатры, охотой на водоплаваюшую птицу, кабанов, и рыбалкой. Поселились мы в саманной избушке у одного из знакомых Михаила. Побросали рюкзаки и к вечеру отправились на рекогносцировку. Метрах в двухстах от окраины посёлка у меня из под ног с криком и громкими хлопками крыльев взлетел фазан. Михаил выстрелил и птица камнем упала в кусты. С большим трудом разыскал я фазана, а еще минут через пятнадцать Михаил подстрелил второго. На берегу протоки мы развели костерок, долили водички во фляжку со спиртом и отметили начало командировки.
На утро следующего дня началась собственно работа. Мы обошли дворы посёлка и поросили хозяев привести на поляну и привязать всех своих собак. Нужно заметить, что живущие в прибалхашских тугаях псы несколько отличаются от живущих в городах пуделей как размерами, так и характером. Такая собака не побоится в одиночку пойти на кабана.
И так, после обеда, на облюбованной нами поляне были собраны и привязаны почти все собаки посёлка. Только один кобелёк, размером с таксу, явился добровольно, был нам не нужен, а потому не привязан.
Михаил резал на куски тушки добытой ондатры, «заряжал» их мощным слабительным, а я на лопате подавал «клиентам». Примерно через час наступил эффект. Собачки по очереди принимали форму радуги, я стремительно мчался к ним с лопатой и старался поймать на лету научный материал для Варвары Ивановны и Ии Борисовны. Собаки нервничали. Я тоже . Кобелёк, добровольно явившийся изгонять из организма глистов, тоже получил от нас порцию слабительного, но оно на него не подействовало. Я дал ему вторую – результат тот же. После третьей, рассчитаной на вес крупной собаки, он лёг под куст и сладко заснул, а проснувшись, отправился в посёлок. То, что удавалось подхватить на лопату, я помещал в ведро с водой, чтобы сделать смывы, а затем, отмытых гельминтов – в бутылки с формалином. Понятно, что такая работа не прибавила мне любви к червям, которых когда-то академик Скрябин вытащил из дерьма и водрузил на пьедестал.
Кроме работы с собаками мы с Михаилом расставили петли на многочисленных звериных тропках вдоль проток, присутствовали при снятиии шкурок с добытых ондатр и консервировали в формалине их внутренние органы. В свободное время, которого было достаточно, я шлялся с ружьём по тугаям или на малюсенькой , шаткой плоскодонке уплывал по протоке в загадочный мир дельты Или. Природа радовала то встречей с выводком подросших лебедей, то многотысячной стаей лысух, то стайками диких уток на пролёте. Были и не столь приятные встречи. Однажды, переправившись на другой берег протоки Жидели, я отправился вдоль берега, в надежде спугнуть фазана или зайца. Метров через двести мне повстречалось небольшое стадо коров, которое возглавлял чем-то очень рассерженный бык. Своё плохое настроение он решил выместить на мне. Бык раздул ноздри, заревел и стал рыть копытами землю. Понимая, что ружьё с патронами, заряжеными мелкой дробью меня не спасёт, я стал отступать к воде. Ну, а если кто-то отступает, то кто-то должен наступать. Бычара так и сделал. Был конец октября, я был одет в сапоги и тёплую куртку и во всём этом пришлось лезть в воду. Бык по берегу сопровождал меня до самой лодки и, наверное, очень жалел, что сейчас не июль, вода холодная и гоняясь по ней за лаборантом из столицы можно схватить насморк. Это было моё первое купание в октябрьских водах Балхаша. Второе тоже было не очень приятным.
Как-то вечером, незадолго до захода солнца, мы на лодках отправились на утиную охоту. Хозяин дома, в котором мы остановились, высадил меня посередине плёса на поросшую камышом кочку. На ней умещались только две мои, плотно сдвинутые ноги. Я стал терпеливо ждать уток. Время от времени с разных сторон раздавались выстрелы. Наконец, почти уже в темноте, дождался своих уток и я. Они сели на воду метрах в двадцати от моей кочки. Я тщательно прицелился и нажал сразу на оба курка. Не знаю, куда делись утки, а я отброшенный отдачей, полетел в воду. Дна я не достал. Ухватился за камыш и стал сооброжать, куда могло деться ружьё. Оно было казённым, штучного изготовления и стоило по тем временам сумасшедших денег – около тысячи рублей. Это было одиннадцать моих лаборантских зарплат. Я нырнул. Со второго раза нащупал и ухватил ремень и вытащил вертикалку на кочку, сам при этом оставаясь в воде. На мой громкий и нецензурный монолог вскоре появился казахский Дерсу Узала и примерно через час я, пьный и полуголый сидел у горячей печки, а Михаил растирал меня спиртом.
Решение было принято – любыми путями уйти из лаборатории гельминтологии. Вскоре после возвращения из командировки это решение было претворено в жизнь. Володя Бурделов, поступивший на вечернее отделение биофака, был переведён на дневное, а я занял его место в отделе млекопитающих, где в то время работали, обедали сайгачьими головами и покупали пиво на молочные талоны ещё восемь таких же оболтусов.
Жизнь налаживалась!
Метки: проза.
Леонидыч
Леонидыч
(361)ЖИЗНЬ БЬЁТ КЛЮЧОМ.
ГЛАВА 4
Творческая атмосфера царила в коллекционной комнате отдела млекопитающих, института Зоологии, АН КазССР. Гудела паяльная лампа, гудели примусы, увенчаные большими, зелёными кастрюлями. Из кастрюль валил пар и торчали сайгачьи рога. Запах был обалденный! Ближе к обеду, в буфет снаряжался гонец, чтобы отоварить пивом молочные талоны. Иногда гонец отправлялся в магазин за волшебной жидкостью «Портвейн 12».Коллектив был велик и интернационален. Ральф Пфейфер – немец, Рашит Шаймарданов – татарин, Ратмир Льянов – чеченец, Саня Свирь – мордвин, Алик Свириденко и Володя Толкаченко – украинцы, Витька Ржаев и Женька Золотарёв – русские, Бауржан (фамилии не помню, потому, как никогда её не знал) – представитель коренной национальности, и я – сын русской мамы и папы – кандидата медицинских наук (мама, впрочем, не уступала отцу и тоже была кандидатом). Начиналась собственно РАБОТА. Все в белых халатах садились за стол. В руках у каждого был скальпель и пинцет. Каждый доставал из кастрюли рогатую сайгачью башку и начинал тщательно очищать её от мяса, запивая этот харч богов портвейном, пивом и крепким бульоном с лучком и лавровым листом. Старший лаборант Люда Спивакова, была в восторге от качества нашей работы. Зато черепа ондатры чистить не хотел никто и они неделями кисли в кастрюлях.
Кроме основной работы – чистки черепов млекопитающих, у нас было множество других дел. Нужно было подразнить нервного барана, который кидался драться на всё, что движется.Накормить воробьями живущую в отсаднике под столом куницу. Напоить спиртом воробья, который потом в полёте, на крутом вираже врежется по пьянке в стену.Похоронить его с воинскими почестями. Постоять над могилой,скорбно склонив головы, и, вытирая скупую мужскую слезу, сказать: «Да … Хороший был лётчик …».
- Пойдём, Сашка, в горы, - предложил как-то в пятницу Витя Ржаев, - Переночуем на турбазе, а днём покатаемся на санках, на Чимбулаке.
Разве мог я отказаться от такого предложения? После работы я заехал домой, наскоро покидал в рюкзак, булку хлеба, граммов триста сыра, кусок колбасы и кое что из тёплых вещей. По пути на остановку заскочил в гастроном и, в назначеное время встретился с Витькой и Ральфом на остановке автобуса, идущего на высокогорный каток «Медео». Когда мы добрались до конечной, было уже совсем темно. Позади остались редкие огоньки посёлка и море огней лежащей глубоко внизу столицы Казахстана. Мы перевалили через строящуюся противоселевую плотину и попали в другой мир. Этот мир пронзительно пах морозом, нетронутым снегом и хвоей тяньшаньских елей. Воздух был непривычно чист и прозрачен. Над головой небо, усыпанное необыкновенно большими и яркими звездами. Миновали турбазу «Горельник», за которой начинался затяжной подъём, прошли ешё с километр по накатаной машинами дороге и свернули на тропу. Вот на этой-то тропе я и вспомнил пословицу «Умный в гору не пойдёт». Витька с Ральфом бодро шагали впереди, таща на себе приличные рюкзаки, а я, со своим сыром и портвейном плёлся сзади и вспоминал песню Высоцкого «Алпинистка моя, скалолазка моя», в которой были очень правильные слова: «Ведь Эльбрус и с самолёта видно здорово …».
Я проклял всё. И Витьку с Ральфом, и Семёнова-Тяньшаньского, открывшего эти горы, и сами горы, и рюкзак. Местами тропа была так крута, что приходилось идти на четвереньках. Сил не было. Я шёл на чистой злости и вдруг, на ровном участке, справа от тропы увидел … дощатый сортир. Метров через пятьдесят - второй, а еще метров через семьдесят – пять домиков, раскиданных под огромными елями. Это и была цель нашей прогулки по ночным горам – турбаза «Эдельвейс».
Рано утром я вышел из домика, огляделся и … заболел. Я заболел горами. С тех пор, каждую пятницу я ехал на работу с рюкзаком. Даже учась на вечерних подготовительных курсах я, после занятий, в одиннадцатом часу ночи, торопился на последний автобус в сторону Медео и, как правило один, топал по ночному ущелью до «Эдельвейса», ночевал на нарах вповалку с такими же больными, а утром мы компанией отправлялись на горнолыжную базу «Чимбулак», или поднимались в альплагерь «Туюксу», находившийся выше ельников, в арчёвой зоне.
Через много лет, в нескольких тысячах километров от хребта Зайлийский Алатау я написал вот эти стихи:
Я ни о чём сегодня не жалею,
Не рвусь обратно, что должно быть странно,
По прошлой жизни сердцем не болею.
Зачем мне снятся горы Казахстана?
Я видел семь морей, три океана,
Бывал в тайге, в Крыму, под Ленинградом,
Касиво всё , но горы Казахстана...
С чем вас сравнить, холодные громады?
Вдыхая дым костров и дым табачный,
Глотая пыль дорог, я непрестанно,
Как сказку из судьбы своей бродячей,
Вас вспоминаю, горы Казахстана.
Когда я уставал душой и телом
От мата, карт, от пьяного угара,
Я очищался чистотой Кумбеля,
Я наслаждался красотой Талгара.
Седой, больной, нещадно жизнью битый,
Живу в раю, зализываю раны.
И снится мне Тянь-Шань. Стучат копыта.
Я еду в горы. В горы Казахстана.
(Кумбель и Талгар - горные пики в окрестностях Алма-Аты).
Постепенно я привык и к маршруту, и к нагрузкам. Носил на себе рюкзак, в котором был ватный геологический спальный мешок, продукты, ботинки с железной отриковкой, для хождения по скалам и льду, сменная одежда – в общей сложности килограммов двадцать – двадцать пять. Стал ходить по горам легко, не глядя под ноги и боковым зрением фиксируя каждый камень. А однажды к нам в домик, по пути в альплагерь, зашла знаменитая в альпинистских кругах «Снежная барсиха» Герда. Я решил прогуляться с ней до «Туюксу».
- Пойдём, - не возражала инструктор по альпинизму, - Не сдохнешь по дороге? Я быстро хожу…
Та самая злость, которая в первый раз тащила меня по ночной тропе в горы, напомнила о себе снова. Мы пошли. Сначала Герда шла в среднем темпе, потом, видя, что я не отстаю, прибавила шаг, потом, с середины пути, она пошла очень быстро. Я шел рядом, курил и рассказывал ей анекдоты. В домике на «Туюксу», когда мы немного отдышались, она сказала,
- Хорошо ходишь, салага. В группу мою пойдёшь? Тренеровки по субботам и воскресеньям.
Попасть в группу мастера спорта, «Снежного барса», было большой удачей. В ушах моих зазвучала всё та же песенка:
«Ух, какая ты неблизкая и неласковая,
Альпинистка моя, скалолазка моя.
Мы теперь с тобой одной верёвкой связаны,
Стали оба мы скалолазами!».
- Я подумаю, - ответил я.
Я действительно думал. Приходил на тренеровки, ходил по скалам разной категории сложности, выполнил нормативы второго разряда, но жизнь сложилась так, что стать альпинистом мне не пришлось. А почему – я расскажу позже.
Метки: проза.
Леонидыч
Леонидыч
(365)АЛМА-АТА - САРЫОЗЕК.
ГЛАВА 5
В апреле отмечается не только день дурака. В апреле бывает ещё день геолога и я, хотя не имею к геологии никого отношения, с юности люблю этот день. Почему? А потому, что сразу после него все полевики начинают собираться в экспедиции.
Как только появились первые проталины, нам объявили кто, с кем из научных сотрудников и по какой теме выезжает в командировки. Нам с Женькой Золотарёвым выпало ехать с зоологом Шубиным по Алма-Атинской и Талдыкурганской областям с целью учётов численности и изучения экологии степного хоря. В хороший, солнечный день мы побросали в кузов старенького ГАЗ-51 свое скудное имущество и выехали по трассе Алма-Ата – Фрунзе (ныне Бишкек). Километрах в пятидесяти от Алма-Аты машина остановилась на обочине дороги. Шубин громко убеждал водителя свернуть на просёлок, а водитель так же громко объснял Ивану Григорьевичу, что машина (мать её …) старая, резина (мать её …) лысая, дорога (мать её …) мокрая и(мать её..), скользкая и, в гробу он видел нашу тему по степным хорям. Кончилось всё тем, что мы разгрузили вещи на обочину дороги, а грузовик развернулся и рванул в сторону родного города.
Это когда едешь в кузове кажется, что барахла на трёх человек и одну собаку совсем не много, а когда прёшь это барахло на горбу по раскисшей целине несколько километров, его становится ох как много. Нам с Женькой пришлось сделать по три рейса, а Иван Григорьевич с собакой оставались сторожить вещи. Наконец мы перенесли своё таборное имущество от дороги к берегу небольшой речки, недалеко от жилой чабанской зимовки, поставили четырёхместную палатку, расстелили кошмы, матрацы, спальные мешки, выкопали печку, наскоро приготовили ужин и открыли бутылку вина. Сезон начался.
Наутро Шубин объяснил нам задачу: нужно искать обитаемые норы сусликов и ставить на них капканы, в надежде, что в них будут попадаться хорьки. Мы с Женькой побросали в рюкзаки по тридцать капканов и разошлись в разные стороны. Расставив капканы на норах я по несколько раз в день ходил их проверять, снимал добытых сусликов и приносил их к палатке. Шубин делал промеры, взвешивал зверьков и делал записи. Прошло несколько дней. Хори, если они вообще были в природе,наши капканы игнорировали.
Человек я везучий. Помните, как в устье Или мне повезло повстречаться с быком, который загнал меня в протоку? Но там хоть была протока … Проверять капканы со мной обычно ходила Шубинская лайка. Звали её Знайка и она здорово мне помогала. Собака бежала впереди, пропускала норы с пустыми капканами, а там, где в капканах были суслики, садилась и ждала когда я подойду и сниму зверька. Кроме того она бегала по степи, спугивая птиц и гоняясь за зайцами. Мой маршрут проходил недалеко от зимовки, где содержался крупнорогатый скот. Насколько крупно… и насколько рогатый, я вскоре убедился. В каком-то распадке собака нашла, облаяла и довела до белого каления здоровенного быка-трёхлетка. Бык в состоянии аффекта бросился за лайкой, а она, помня, что собака – друг человека, а, стало быть, и человек – друг собаки, помчалась искать защиты у меня. Это были не самые весёлые минуты моей юности. Кругом степь, в руках пустой рюкзак, а метрах в двухстах – речушка по колено с редким камышом по берегам… Когда бычара был метрах в пяти я, наверное инстинктивно, махнул рюкзаком, собака бросилась в сторону, бык за ней, я к речке. Не помню, как я оказался на берегу. Знайка догнала меня минут через десять и на морде её было написано полное счастье. Бык где-то потерялся.
Через пару дней Шубин в бескрайней степи отыскал трактор с тележкой и мы откочевали километров за десять от этой зимовки на берег реки Каскеленки. Работа была всё та же и эффект всё тот же. Однажды запыхавшийся зоолог примчался к палатке и сообщил, что вон на том холме, километрах в двух от палатки он, КАЖЕТСЯ, видел хоря. Мы с Женькой наполнили водой из речки двадцатилитровые канистры, поставили их в рюкзаки, а рюкзаки – на плечи и, крупной рысью пошли к «вон тому холму». За нами, налегке, вприпрыжку, бежали Знайка и Шубин. Сорок литров воды ушли в нору, как в прорву. Мы ждали появления хоря. Хорь не появлялся.
- Маловато водички, - сказал Иван Григоьевич, - Ещё нужно!
Мы, через кусты, рванули к ручью, протекавшему у подножья холма. Потом, с полными канистрами наверх. И так раз пять или шесть. Нора так и не наполнилась, хорь так и не появился. Наверное решил, что лучше утонуть, чем попасть в лапы Шубина, а скорее всего, его там давно не было, ибо у каждой норы есть один, а то и два запасных выхода.
Прошло две недели, земля подсохла и за нами с автобазы АН КазССР прислали грузовик для переезда на новую точку. На этот раз он довёз нас до места. Палатку мы поставили на берегу реки Карасу, недалеко от впадения её в Или. Сусликов здесь было мало, хорей небыло вообще, охоты никакой, рыба не клевала. В рационе у нас были макароны и полугнилая картошка. Озверев от такого питания мы с Женькой подавляющим большинством голосов постановили – всё живое, что попадёт в капканы идёт в казан! Ужин был великолепным. Крупный суслик, два тушканчика, еж, черепаха, и ондатра, которую подстрелил Шубин. Такого мы не ели ни до, ни после этой командировки. Не поймав заветного хоря, мы откочевали на новую стоянку, километрах в сорока от Сарыозека, Талдыкурганской области. Жизнь нас не баловала и там. Ловились надоевшие суслики, хорей мы не видели, парни с недалёкой фермы посматривали на нас косо.
- Скоро бить будут, - сказал Женька.
Он был прав. Нас окружили на пыльном пятачке около магазина.
- Пацаны, - сказал я, - видите вон те красные холмы?
- Ну?
- Это выходы на поверхность железной руды!
- Ну???
- Скоро сюда приедут строители, - подключился Женька, - На месте вашей фермы будет стоять город, под холмами - рудник, а во-о-он там – обогатительная фабрика!
Полезно читать классиков! Мы с Женькой вдохновились и наврали столько, что Остап Бендер с его Нью-Васюками нам в подмётки не годился. На следующий день мы, прихватив два колышка и топор вышли на площадь к сельмагу. С серьёзными мордами вбили эти колья метрах в двадцати друг от друга, натянули между ними шпагат и удалились. С тех пор, когда мы проходили мимо магазина, местный бомонд приглашал нас на кружку пива за счёт заведения, а «об набить нам морду» (как говорят в Одессе) не могло быть и речи…
- Дяденьки! Не прогоняйте меня! Я маленький! Много места мне не надо, я вот тут буду спать, в уголку! Можно я у вас поживу маленько?!
В палатке, в углу, сидел зарёванный пацанёнок лет восьми.
- Как это «поживу»? А мамка? А в школу кто будет ходить?
- Мамка меня из дому выгнала, училка, гадина, тетрадку порвала …
Столько горя было в глазах этого пацана, что наши суровые сердца дрогнули. Расспросив у пацана, где живёт его мамка, мы с Женькой сходили на ферму и уговорили женщину разрешить парню переночевать у нас в палатке. Вот тогда я в первый раз наблюдал, что от горя до счастья совсем недалеко. Утром парень вприпрыжку возвратился домой.
Командировка кончилась. Вернулись домой и мы, а хори остались на свободе и наши колышки, наверное до сих пор торчат на площади напротив сельмага.
Метки: проза.
Леонидыч
Леонидыч
(366)ЛИХОРАДКА - Q
ГЛАВА 6
В субботний июньский день с утра я приехал на Медео. Перевалил знаменитую стометровую плотину, перекрывшую ущелье Малой Алма-Атинки и спустился к турбазе «Горельник».В этот раз я решил подниматься к лагерю «Эдельвейс» не как обычно, по северному склону, а по южному, остепненному. Крюк мне при этом предстояло сделать километров в пять. Поднимаясь по незнакомой тропе я еще в начале её чувствовал слабость и недомогание. Рюкзак, который обычно не замечал, казался непомерно тяжёлым, тропа слишком крутой, а жара невыносимой. На прогреваемом, поросшем степными травами склоне видел несколько бутанов (колоний) сурков, которые при моём приближении со свистом скрывались в норах. Надоедливо стрекотали сороки. Как в бреду добрёл я до альплагеря «Туюксу» на левом берегу Алма-Атинки и решил остановиться и передохнуть у сторожа Генки. На двери его домика висел амбарный замок, все остальные домики тоже были закрыты, в лагере ни души. До «Эдельвейса», вниз по ущелью, нужно было топать, как я уже говорил, около пяти километров. Я плохо помню, как дошел до «Эдельвейса». Подошел к открытому домику, ввалился внутрь и упал на нары. Мне было плохо, клонило в сон. Разбудили меня голоса. За столом сидели незнакомые парни, на столе вино, закуска, кто-то бренькал на гитаре.
- Хватит спать, бродяга! Подтягивайся к столу!
Я достал свою бутылку водки, кое-что из продуктов и присоединился к компании. После выпитого стало немного легче. Послушав песни и анекдоты я снова прилёг не нары и провалился в темноту. Следующее, что я помню – термометр под мышкой, а потом чей-то голос,
- Сорок и две десятых! Надо тащить его вниз, пацаны! – и уже ко мне, - Встать можешь? Собирайся, пойдём в город.
Передо мной стоял знакомый парень из группы альпинистов. Парни, с которыми я ужинал, исчезли. Вместе с ними исчез мой рюкзак и кеды. Если бы я не положил под себя спалный мешок, думаю, пропал бы и он. Я обул ботинки с железными триконями, килограмма по три каждый, двое парней прихватили мой спальник и мы пошли по тропе вниз, к Медео.
Из всей долгой дороги домой я запомнил только, как меня с двух сторон поддерживают под руки, а железные шипы на ботинках высекают из асфальта снопы искр. Потом – провал.Потом белый халат врача «Скорой» и голос,
- С гор привели? Наверное энцефалит. Вон на руке пятнышко, на укус похоже.
Опять провал и чернота… Я очнулся в палате человек на десять. Из вены торчит игла с трубкой к капельнице, рядом сидит медсестра и чайной ложкой разжимает мне зубы. Вторая, тоже чайной ложкой вливает в рот сладкий чай. И снова провал…
Очнулся я в изоляторе. Уже после понял, для чего меня положили в отдельную палату в переполненой больнице. Вся одежда на мне простыня и наволочка были мокрыми от пота. В бокс заглянула медсестричка, увидела, что я открыл глаза и захлопотала.
- Живой?! Ну, слава Богу! Никто и не надеялся! Давай переоденемся, постель поменяем. Молодец! Кризис миновал!
- Хрен вам всем!, - сказал я, - Не дождётесь!Давно я здесь?
- В изоляторе второй день, а в больнице десять дней.
Десять дней я был в коме. Как здорово было снова видеть, слышать, дышать, греться на солнышке!
Меня не перевели в общую палату. С диагнозом, теперь уже «брюшной тиф», оставили в изоляторе, но контакты с родителями и друзьями не ограничивали. Мало того подселили соседа – мужика лет под сорок с характерным только для копытных диагнозом «ящур». Мужик оказался общительным. Через пол часа мы выяснили, что он когда-то работал в Нарынкольском противочумном отделении, хорошо знаком с моими родителями, а сейчас работает в институте животноводства и заведует ящурной лабораторией. Там он и прихватил свою редкую для людей болезнь. С раннего утра Юрий Рублёв, так звали моего соседа, с химическим стаканом в руке бежал к медсёстрам. Ему наливали 100 граммов чистого спирта и давали клочок ваты. В спирт он высыпал и тщательно размешивал 4-5 чайных ложечек сахара, мочил там ватку и запихивал её под язык. Ста граммов спирта ему хватало, чтобы находиться под парами в течение всего светового дня. Однажды Юрий исчез на целый день …
Он появился в два часа ночи через окно. На нём была тельнящка, флотская форменка , спортивное трико и кеды.
- Саня! Вставай! Вставай скорее!
- Что случилось?!
- Вот тебе одежда. Здесь трико и кеды. Переодевайся!
Юрий достал из своей тумбочки толстую общую тетрадь, раскрыл и показал мне страницу, исписанную непонятными знаками.
- Видишь? Я всё подсчитал! Сегодня 22-е июня. Ровно в четыре часа на нас нападёт Китай. Одевайся, пошли в парк, спрячемся в камнях и будем смотреть, как полетят китайские бомбардировщики, и как их будут сбивать наши перехватчики! Скорее, Саня! Уже без двадцати три!
Он извлёк из своей сумки бутылку бренди и налил по пол стакана. От бренди я не отказался, ибо напиток этот по тем временам был редкий, дорогой и никогда мною не упоребляемый. На остальное ответил, что я еще не окреп после болезни, идти в парк мне тяжело, а ровно в четыре часа я сяду к окну и буду смотреть на воздушные бои над Алма-Атой. Сосед подумал, согласился со мной , вылез через окно и исчез в ночи. Минут через десять в палату заглянула дежурная сестра.
- Где твой друг?
- Не знаю, не видел.
- Он был здесь. Мы его видели. За ним «Скорая» пришла, иди поищи его.
- А сами чего?
- Он здровый бугай, на улице темно, мы его боимся.
Надо признаться, я тоже не испытывал особого восторга, когда рыскал в темноте, разыскивая соеда в ночном парке. Был я ещё очень слаб и проходя мимо кустов думал: «Вот примет по пьянке за китайского десантника – в шесть секунд задушит». Я его не нашел. Пока бродил по аллеям, он сам явился на пост медсестёр и сдался санитарам психушки. «Так вот ты какая, «белочка», думал я, глядя вслед рубиновым стопсигналам уходящей «Скорой»…
Дней через десять после этой весёлой ночки меня выписали из инфекционной больницы с окончательным диагнозом «Лихорадка – Q». У ворот стояла группа дорогих мне лаборантов лаборатории млекопитающих.
- Санюля!!!, - раздался крик резкого, как Тигра в мультике про Винни Пуха, Рашитки Шаймарданова.
Жизнь продолжалась!
Метки: проза.
Леонидыч
Леонидыч
(367)ЧТО ТАКОЕ ОСЕНЬ? ЭТО ...
ГЛАВА 7
И пришла осень. Тёплая, сухая, ласковая Алма-Атинская осень. Остались позади вступительные экзамены в ВУЗах, участия в которых я не принимал из-за болезни. Упорно направляемый родителями в мединститут, я из вредности, всеми силами сопротивлялся и нисколько не жалел о том, что не стал студентом. Не любил я учиться. Зато был страшно рад, когда прочел приказ о том, что в начале сентября еду в командировку. Вторым лаборантом в группе был всё тот же Женька, а зоологом Юрий Серафимович Лобачёв, занимавшийся в то время адаптацией сибирских куниц в горах Заилийского Алатау.
Короткие сборы, погрузка и мы с Женькой опять трясёмся в кузове ГАЗ-51, только не по трассе Алма-Ата – Фрунзе, а в обратном направлении. Первая наша стоянка была в Тургеньском ущелье, в шестидесяти километрах от Алма-Аты. Поселились мы в глухом, тёмном и диком отщелке, в полуразвалившемся чабанском домике. Занавесили брезентом окна и дверь, подправили печурку, раскидали по полу кошмы и спальники и началась командировка. Наутро следующего дня Лобачев с ружьём ушел в горы и, спустя несколько часов, вернулся за нами. Километрах в пяти от стоянки он подстрелил молодого горного козла. Нужно было разделать и перенести в домик мясо. Питанием на ближайшие две недели мы были обеспечены.
Работа была не сложная, но физически тяжелая. Деревянные ловушки весом по 5-6 клограммов каждая, нужно было устанавливать в каменных россыпях, настораживать, разложить в них протухшую коровью требуху и каждый день проверять и переставлять. Каждый из нас ежедневно таскал на себе от 30 до 40 килограммов этих сооружений плюс приманка. Чаще всего ловушки были пусты. Иногда в них попадали ласки или горностаи, которых мы несли в домик к Лобачёву. Зоолог делал промеры, определял вес зверьков, вставлял им в ухо серьгу с номером и отпускал. Куниц, не было, как раньше, весной, небыло хорей. Через неделю Лобачёв уехал в Алма-Ату, а еще через пару дней вернулся на грузовике и мы переехали на тридцать километров ближе к дому, туда, где плескалось когда-то красивейшее и чистейшее озеро Иссык. Однажды, в выходной, моренное озеро, расположенное выше, прорвалось и в Иссык сошел мощный селевой поток. Погибло много отдыхающих на берегу людей, была снесена дорога, часть пионерского лагеря, находившегося ниже по ущелью и дома в селе, стоявшие на берегу речки.Сохранилась турбаза, мутная лужа и помятый катер на берегу.
Вот здесь, на бывшем дне бывшего озера, в начале крутого отщелка, мы и поставили палатку с печкой буржуйкой, с железной трубой. Середина сентября в горах – это уже поздняя осень. И здесь не довелось нам поймать куницу, хотя старались мы с Женькой изо всех сил. Лобачёв со скуки подался в самоволку, в Алма-Ату, мы, зная о наличии спирта в его запасах, разыскали заветную фляжку, в которой зоолог консервировал блох и клещей с горностаев, отлили огненной воды и долили обычной. Так, впервые в жизни я попробовал настойку, которую паразитологи – противочумники ласково называют «Блошовочка». Потом мы побренчали на гитаре, а ещё потом, когда настоечка заиграла в организме, пошли на турбазу в кино.
Девушек на турбазе было великое множество. Нас встретили, накормили, напоили, сводили в клуб и на танцы, а потом пожелали нам спокойной ночи. Это был удар. Переться ночью за семь километров до палатки, чтобы завалиться в спальник, когда вокруг столько женщин … Мы стали ныть, что идти далеко, устали, спать хочется – сил нет, никто нас сирых не приютит и не обогреет.
- Хорошо! Пойдём! – сказала мне крепкая рослая девица, - Придумаем что-нибудь.
Она повела меня в двухэтажную гостиницу турбазы, спустились в подвал, где оказалась казарма не менее чем на десять кроватей. На восьми из них спали девушки, на девятую легла приведшая меня туристочка, а десятую, без матраца и подушки она предложила мне. Облом был велик … Я полежал минут пятнадцать на голой сетке, встал и тихо покинул помещение. Недалеко от палатки я заметил идущего впереди человека с гитарой.
- Женька! – заорал я, - Ну, как туристочки?!
- Нормально! – откликнулся Женька, - А у тебя?
- Аналогично!
Часам к десяти утра вернулся из самоволки Лобачёв. Вид у него был усталый, но довольный. Нам с Женькой он привёз фляжку домашнего вишнёвого вина. Через час Юрий Серафимович метрах в тридцати за нашей палаткой обнаружил следы и экскременты медведя, который, видимо, добирался до вонючей коровьей требухи и тухлого серебристого хека.
- Всё, мужики. Валить отсюда нужно. Он нам теперь покоя не даст.
Мы с Женькой не возражали. Скучно было на Иссыке. Турбаза далеко, девки сонные, медведь за палаткой. Нет, определённо, нужно было отсюда валить.
Следующая стоянка была в начале ущелья Талгар, чуть ниже того места, где соединяются две большие щели – правый Талгар и левый Талгар. Палатку мы поставили на усадьбе егеря, в яблоневом саду.
- Мужики, - обратился к нам наутро начальник, - А не пора ли вам създить в город, побыть дома, помыться в баньке?
- А пора! – ответили мы хором.
- Двоих сразу не отпущу, тяните жребий.
Мы потянули спички и ехать выпало мне. Собрав грязное бельишко, я рысью припустил к остановке автобуса. Талгар – пригород Алма-Аты, до дома рукой подать и часа через два я отмокал в горячем душе, мама заводила стирку, а отец ворчал, глядя на мои, стоящие носки. Он пытался мне внушить, что постирать их можно было и в речке. Я слушал и вспоминал, как он возил стирать свои носки на лошади из ущелья Большой Кокпак в село Нарынкол, за пятьдесят километров от стационара, хотя рядом с лабораторией там протекал светлый, быстрый ручей.
- Теперь о делах, - сказала мама, когда я был отмыт и накормлен, - Тебе пришла повестка из военкомата. Я за тебя расписалась и завтра ты должен явиться на комиссию.
- Я не могу завтра идти в военкомат. Меня нет в городе. Я в командировке и приеду через две недели.
- Ты в городе и пойдёшь в военкомат! -, мамы рядом не было. Передо мной стояла женщина, прошедшая войну от Ворнежа до Берлина, коммунист, комсорг батальона. – Если ты не пойдёшь – пойду я! Я не хочу, чтобы мой сын был дезертиром.
Наутро я проходил медицинскую комиссию в военкомате, был признан годным к строевой службе и получил повестку на рассчёт. К вечеру, набив рюкзак винищем и закусками отправился в Талгар, где и устроил «отвальную» в нашем маленьком, дружном, бродячем коллективе. Потом будет «отвальная» в лаборатории, проводы дома, но это - потом. А пока я прощался с горами.
Метки: проза.
Леонидыч
Леонидыч
(368)АНГАРСК.
ГЛАВА 8
Утром тринадцатого ноября 1969 года мы с Юркой Трухачёвым сидели на заборе республиканского военкомата. Мы были одеты, как колхозники в телогрейки и наголо подстрижены. Вместе с нами на заборе сидело ещё человек пятьдесят, а остальные сто пятьдесят сидели, ходили, курили и разговаривали во дворе военкомата. За забором, в толпе провожающих были наши родители и младшие братья.
Наши с Юркой, тогда ещё короткие жизни, всегда протекали параллельно. Мы вместе ходили в детский сад, вместе дрались, играли, ходили на лыжах, купались в озере. Мы учились в одном классе и вместе закончили школу.Вместе ездили за приключениями в Прибалхашские пески. После школы дороги наши, казалось бы, разошлись. Юрка – технарь, не поступив в авиационный институт, пошел работать на авиаремонтный завод, а я, провалив экзамены в мед. работал в институте зоологии. И вот, на тебе! Мы попали служить в одну часть.
Нудная процедура прощания с родственниками кончилась. Нас построили во дворе военкомата и приказали развязать рюкзаки. Бутылка водки, купленая тайком от родителей, уже давно торчала у меня за поясом под телогрейкой и я с готовностью выполнил команду. Беглая проверка содержимого вещмешков и толпа призывников вяло потопала к воротам. Вот тут и надо было вернуть водку в рюкзак. Я этого не сделал. Бутылка, до тех пор спокойно торчавшая за поясом, начала сползать в штанину. Я поймал её и вернул на место. Она опять поползла вниз, я опять её подхватил … Эту неравную борьбу заметил проходящий вдоль нашего строя сопровождающий старлей.
- Что это там у вас в брюках? – заинтересованно спросил он.
- Ничего. Просто сползают. Ремень ослаб.
- Давайте-ка яподтяну вам ремень! , - старлей отработанным движением выдернул у меня из-за пояса пузырь.
Водку мне жалко не было. Мне было жалко маму, которая видела всё от начала до конца.
- Плохо начинаете службу, призывник, - сказал старлей и с размаху хрястнул бутылку об асфальт.
- Не горюй, Сэм! У меня в рюкзаке их две! – раздался сзади шёпот друга.
« И вот опять вагоны, перегоны, перегоны,
И стыки рельс отсчитывают путь,
А за окном зелёным березки и клёны,
Мне говорят – не позабудь!
А с насыпи нам машут пацаны.
Совсем меня убрали из весны».
И хотя на дворе была совсем не весна, а поздняя осень, песенка, как нельзя более кстати подходила к нашему настроению. Эшелон шел на восток, место нашего назначения держалось в секрете. За окном тянулась бесконечная казахстанская степь. Мы достали из рюкзаков и чемоданов домашние пирожки, варёных кур и крутые яйца, на столах появилось спиртное, зазвучали гитары и, в самый разгар этого праздника жизни, появился парень в форме с тремя лычками на погонах. Он потянул руку к бутылке на столе. Кто-то вежливо отвёл её в сторону, кто-то сказал, - Садись, сержант, я тебе сам налью. Сержант не хотел поддерживать компанию. Он был строг и непреступен.
- Встать! – заорал младший командир, - Смирно!!!
- Слышь, сержант, а пошёл-ка ты …
Я очень конкретно указал, куда ему следует идти. Знал бы я тогда, кого послал, служба моя могла сложиться совсем иначе. А наутро мы были уже на Алтае. Быстро закончилась домашняя снедь, спиртное закончилось еще быстрее. На каждой станции к эшелону подтягивались аборигены и орали:
- Продай шапку (куртку, свитер).
-А сколько дашь?
- Пару бутылок водки!
- Давай!
- Кидай шапку!
Шапка летела в окно, абориген подбирал её и спокойно удалялся от полотна. Нас из эшелона не выпускали. На третий день мы переехали Енисей, потом на зданиях вокзалов я читал «Абакан», «Тайшет», «Усолье Сибирское» и, наконец «Ангарск». Последовала команда: «Выходи строиться!» и мы без шапок, без телогреек, без свитеров и в распоротых до пояса брюках попрыгали из вагона в снег, двадцатиградусный мороз и свежий сибирский ветерок.
После часа езды в кузове грузовика по освещенным улицам, а потом по тёмной тайге, мы въехали в ворота, которые открыл парень с автоматом и были загнаны в спортзал, где начали медленно оттаивать. Опять проверка вещмешков, отобраны все колющие и режущие предметы, а потом – блаженное тепло бани. Когда я вышел из моечного помещения мне показалось, что я попал в совсем другой мир. Нашей одежды не было. Нужно было идти по коридору, а из окон в его стене вылетали сапоги, портянки, ремни, гимнастёрки и брюки, шинели и бушлаты. Я оделся в то, что вылетело и стал оглядываться в поисках Юрки. Вокруг меня было полно людей в одинаковой одежде и, как мне показалось, с одинаковыми лицами. Юрки не было. Я стал бродить по предбаннику и, наконец обнаружил его с потерянной физиономией и в форме, торчащей колом. Он искал меня.
Во втором часу ночи нас привели в казарму и разрешили лечь спать, а утром началось … Переклички, распределение по взводам, отделениям, подшивка воротничков, погон, петлиц, построения, заправка кроватей. Короче – служба. Мельком я увидел сержанта, которого послал в поезде. Он ехидно улыбнулся,
- Ну чё? Будем служить вместе? Попадёшь ко мне в отделение.
Я тоже ехидно ехидно улыбнулся:
- Посмотрим …
Месячный курс молодого бойца пролетел, как один день. Скучать было некогда. Утром подъм и зарядка, по части передвигаться только бегом или строем, занятия по уставам, строевая подготовка, физподготовка, политзанятия, работа по очистке территории. А потом общее построение и распределение. Парни со средним образованием направлялись в «учебку» - школу сержантов. Остальные – в школу специалистов. Я попал в сержантскую «учебку», во второй взвод, во второе отделение, командиром которого был … Вы угадали! Тот самый сержант – сопровождающий из эшелона, которого звали Володя Чёрный. Теперь ехидно улыбнулся только он. Командиром моего отделения он пробыл недолго, недели три, а потом ушел на дембель заместитель командира взвода и Чёрный занял его место. Мне от этого легче не стало.
Что такое жизнь курсанта сержантской учебки? Это бесконечная беготня, нудное сидение в классах, по вечерам – любимое занятие командиров, тренировки «подъм», «отбой» и наряды вне очереди. Вот этого счастья, благодаря Вове Чёрному, я хлебнул с лихвой. Спал я через день по четыре часа в сутки, с 11 вечера до 3 часов ночи чистил сортир на 32 очка, вывозил снег из части на огромных дощатых санях, ходил в наряды на кухню, дневальным и в караулы. Тем не менее, я успешно учился по всем предметам и на лыжном кроссе с порваным креплением выполнил норматив второго разряда.
В нашей казарме, бывшем ЗэКовском бараке, на 60 с лишним человек было 12 кранов для умывания. Из-за этого многие часто опаздывали на утреннее построение и получали взыскания. Мы нашли выход, многие стали выбегать на улицу и умываться снегом. После нескольких таких умываний и обтираний у меня начался фурункулёз. С одной стороны, это было больно, с другой – обещало несколько дней отдыха в батальонном медпункте. С этой надеждой и отправился я на прием к начальнику санчасти капитану Ремпинскому. До этого я обращался к нему несколько раз по мелочам и происходило это примерно так:
- Что у вас, курсант?
- Голова болит, товарищ капитан.
- Так-так-та-а-ак …, а сердце? Сердце не болит?
- Никак нет, товарищ капитан!
- Так- так- та-а-ак … , сердце не болит …
Капитан достаёт из упаковки какую-то таблетку и ломает её пополам.
- Держите, товарищ курсант, - он подаёт мне пол таблетки, - это от головы. А это, - он подаёт вторую половину, - это - от сердца. Смотрите, не перепутайте! Вы свободны!
На этот раз капитан дал мне градусник, осмотрел и отправил в роту за туалетными принадлежностями. Меня укладывали в санчасть. А в санчасти полным ходом шёл ремонт. С пола снимали старые, прогнившие доски, меняли под ними подушки из толстенных берёзовых чурок и настилали новые полы. Наутро мне измерили температуру, накормили кашей, напоили чаем, вкатили в ягодицу дозу пенициллина, вручили кувалду и отправили в коридор, забивать в землю берёзовые пни. Так прошло дня три. Потом в санчасти появился мой боевой командир, Вова Чёрный:
- О! Болеешь? Лечат?
- Так точно, товарищ сержант!
- Легче стало?
- Так точно!
- В роту хочешь?
- Хочу, товарищ сержант!
- О! Трудотерапия!
Через час я с освобождением от нарядов, строевой и физподготовки вернулся в роту.
Незаметно прошла зима. Асфальта в части не было, дороги раскисли и превратились в болото. Изобретательные командиры нашли выход из положения. Нашу роту, сто человек, построили и повели на обед по грязи и лужам.
- Рота! Строевым шагом, марш!
Мы стали печатать шаг. Грязь разлеталась во все стороны. Около столовой перед строем появился сержант Чёрный.
- Плохо ходим, товарищи курсанты! Не умеем ходить! Рота, кру-гом! В казарму шагом марш! Мы потопали обратно. Около казармы нас поджидал Чёрный.
- Не умеем ходить! Рота! Кру-гом! В столовую шагом марш! Выше ногу!!!
Сам он бежал вдоль строя, по обочине и, когда пробегал мимо, каждый старался врезать ногой по луже как можно сильнее. Боевой командир был в глине по самые уши, но не сдавался. Десять раз прогнал он роту от казармы к столовой и обратно. Дорога была утрамбована до звона. Мы, все в грязи, наконец-то уселись за столы.
- Не есть!, - услышал я чей-то шепот в спину и положил ложку.
Рота отказалась от обеда. Сержанты суетились вокруг столов и пытались накормить нас в приказном порядке. Выглядело это так:
- Курсант Пейсахис!
- Я!
- Приказываю обедать!
- Есть!
Я брал ложку и тыкал её в суп. Сержант отходил к следующему. Я бросал ложку на стол. Это было ЧП. Неделю после этого случая нас по очереди таскал в спецчасть особист. Ему нужно было узнать, кто первый подал идею отказаться от еды. Он этого не узнал.
С наступлением тепла мы перешли на летнюю форму и летние нормативы по физподготовке. Они включали в себя кросс 3 километра, а бегать его нужно было по периметру части. Каждый круг – километр. Я никогда в жизни не увлекался бегом. По команде взвод побежал по дороге. Добежав до ближайшего сортира я нырнул в него и закурил. Взод скрылся за поворотом. Прошло немного времени и вдалеке показались лидеры. Они пошли на второй круг. Я закурил вторую сигарету. На третьем кругу я выбежал из сортира и пристроился за лидирующим бегуном. К финишу я пришёл вторым и, что интересно, даже не вспотел. Норматив по бегу был успешно сдан, я получил значок ВСК второй степени.
- Ну, вот, - сказал старший сержант Чёрный, - Скоро будет распределение. Кто-то поедет служить в Москву и Ленинград, кто-то в Сочи, Одессу и Алма-Ату (он сделал упор на этом слове), а ты – в Хабаровск! Если бы знал тогда Чёрный, как я хочу попасть на Дальний Восток, он непременно сделал бы так, чтобы меня отправили в Алма-Ату. Он этого не знал …
Мы сдали выпускные экзамены, получили погоны с сержантскими лычками и решили не спать в последнюю ночь перед расставанием. В каждом взводе должен быть свой отщепенец. Был он и у нас. Все уселись на кроватях и табуретках, рассказывали анекдоты и случаи из жизни, тихонько пели под гитару, и только один, Вова Янковой, здоровенный, грузный и женатый парень завалился спать. Когда послышался храп, мы перемигнулись. Кто-то встал и подошёл к кровати отшельника,
- Вова! Вставай, Вова!
- Ну, чё надо? Я же сказал, спать хочу!
- Ты спи, Вова, только давай на прощание сходим в сортир. Поссым, а потом спи.
Добродушный ,толстый Вова вставал и шел метров за сто от казармы, в сортир. Вернувшис, он заваливаливался на кровать, засыпал, и тут к нему подходил следующий,
- Володя! Будь другом! Пойдём со мной в сортир. Поссым на прощание, а потом спи. Ведь последнюю ночь вместе.
Вова вставал и шёл … После пятого раза, он расхохотался, оделся и остаток ночи провёл вместе со всеми. Думаю, он потом об этом не жалел.
А наутро я искал Чёрного. Все эти шесть месяцев я лелеял в себе мечту:
- Вот закончу учебку, - думал я отскребая лопатой пол сортира, - Получу звание, пришью лычки на погоны и набью морду товарищу старшему сержанту… Не сбылось. Не я один мечтал об этом морозными сибирскими ночами, и зная это, накануне присвоения нам званий, комбат отправил Чёрного за пополнением. На следующий день 15 новых младших командиров, в том числе я и Юрка Трухачёв отбыли в Хабаровск.
Метки: проза.
Леонидыч
Леонидыч
(370)ХАБАРОВСК-ВЛАДИВОСТОК-ХАБАРОВСК.
ГЛАВА 9
Май в ангарской тайге и май в городе Хабаровске – это, как говорят в Одессе, две большие разницы. Если в Ангарске только-только начинали лопаться почки на берёзах, то в Хабаровске уже ощущалось начало лета. Мы сильно одичали за пол года таёжной жизни и таращились на всех встречных женщин. И каждая казалась нам красавицей. Часть в Хабаровске находилась на окраине города, прямо на улице имени незабвенного Карла Маркса. За невысоким забором стояли дома, а в них жили гражданские люди. Это было чудом.
Заняться по приезде в новую часть нам было нечем, пополнение еще не подвезли, и, поэтому свободного времени было много. Впервые за пол года у меня появилась возможность почитать книгу, посмотреть телевизор или, одев спортивное трико, побегать за територией части, вдоль улицы. Командование такие выходы за ворота не запрещало. Через пару дней нас стали ставить в сержантские караулы, т.е. вся смена состояла из одних сержантов. Через сутки – автомат на плечо, к нему примкнут магазин с тридцатью боевыми патронами и ещё два таких же магазина на ремне. Невольно вспоминалась учебка. Там мы ходили в караул с пустым магазином и, когда морозной ночью, на помойке за дырявым забором, грызлись стаи то ли крупных собак, то ли волков, бывало жутковато. Здесь же, несмотря на дислокацию в городе, в караул шли с полным боекомплектом, а причиной тому была близость границы с братским Китаем. Если кто-то помнит, отношения СССР и КНР в те времена были очень непростыми. Провокации на границе случались постоянно. Наиболее известными были события на острове Даманском, крупная стычка недалеко от озера Джаланашколь, в Семипалатинской области Казахстана, переход границы толпой хунвейбинов в районе Туругартской заставы в Киргизии. Приказ по части был коротким и предельно понятным: «Стрелять без предупреждения».
Такой вот весёлой, караульно – отсыпной жизнью нам дали пожить дней десять. А потом добрый незнакомый старлей, с круглой, бурятской рожей, на которой природа забыла вырезать глаза, дал нам сорок минут на сборы и мы отправились на железнодорожный вокзал, где у перрона уже стоял поезд «Москва – Владивосток». Мы проезжали удивительные места. Это был край, где когда-то бродил Арсеньев со своим верным Дерсу Узала, край приамурских и приморских партизан, край могучих рек и могучей тайги, край уссурийских тигров, женьшеня и мужественных людей. Нужно ли говорить, что весь путь до Владивостока я просидел у окна и простоял в тамбуре. За окном была ночь, но спать в эту ночь я не мог. Утром наш поезд паровозом (наш состав тащил именно паровоз!) упёрся в Тихий Океан!
Из плацкартного вагона мы пересели в пригородную электричку. Замелькали названия станций: «Первая речка», «Чайка», «Седанка», «Вторая речка», мы вышли из вагона и пошли по крутому склону сопки, через посёлок, к берегу Амурского залива. На берегу стояло три древних вагончика, в которых нам предстояло жить. От них до воды залива было не более двадцати метров. Невдалеке высился островок с вкусным (как я потом узнал) названием «Коврижка». Я был счастлив.
Служба мёдом не казалась. Утром, после завтрака, мы строем шли к складу горюче – смазочных материалов, где в три яруса стояли двухсотлитровые железные бочки с соляркой. Эти бочки нужно было грузить на плашкоуты (маленькие баржи), которые затем буксир тащил на пароход. Топливо мы отправляли на Сахалин, где находилась одна из рот нашего батальона. В свободное время я шлялся по берегу Амурского залива, ловил и пытался засушить морских звёзд, искал раковины. Вагончики стояли у подножья сопки Любви. Не знаю, как там было с любовью, а вот матросы, пришедшие из загранки и получившие бешеные деньги, катали с этой сопки цельные круги сыра. Это было в семидесятом, когда в магазинах Хабаровска, кроме вина на разлив продавали только рыбные котлеты и рыбные тефтели в томате. Очень тянула к себе вода, но в это время года купаться было ещё рановато. Невыносимо хотелось попасть на остров. У берега стояло несколько лодок, одна из которых не была привязана. Не помню, где раздобыл вёсла, но на острове «Коврижка» я всё-таки побывал и вернулся назад с большими приключениями, т.к. поднявшийся ветер отнёс лодку далеко от наших вагончиков.
Старлей со щелями вместо глаз и с бурятской фамилией Сивачёв был у нас в вагончиках редким гостем. Где он пропадал – не наше дело, но когда появлялся, несло от него спиртным сногсшибательно. Он залезал на стоящую бочку, по Наполеоновски складывал руки на груди и орал:
- Сежант Потупчик, … твою мать!
- Я! – отвечал Валерка!
- До обеда загрузить плашкоут, … его мать! В тринадцать сводить людей на обед, … их мать, в семнадцать – отдыхать, … вашу мать!
- Есть! – отвечал Валерка и добавлял негромко, - … твою мать!
Раз в неделю, как и было положено, старлей водил нас в посёлок, в кино. Две недели прошли как в счастливом сне, а потом опять вагон, опять Хабаровск.
Пока мы катали бочки с дизельным топливом на берегу Амурского залива, в батальон привезли пополнение. По прибытии в часть мы были вызваны в штаб и заслушали приказ о назначении на должности. Этот приказ был для меня бо-о-ольшим сюрпризом! Я и Валерка назначались на должности зам. ком. взвода. С Валеркой было всё ясно. Он единственный из нас закончил учебку в звании сержанта, остальные, в том числе и я были младшими сержантами и я не понял, чем руководствовалось начальство, выбрав из пятнадцати человек именно меня.
Молодёжь поселили в отдельной казарме и мы, еще пол года назад такие же зелёные, стали делать из прибывших строевых солдат. Были мы им и папами, и мамами, и начальниками. Вот один эпизод: на завалинке казармы сидит боец, держит в руках письмо и плачет. По колючей морде течет скупая мужская слеза. Если он бреется утром, то на вечерней поверке получает наряд за то, что небритый. Если бреется вечером – получает наряд утром. Поэтому бриться ему приходится дважды в сутки. Так вот, сидит на завалинке этот Вова Макагончук и сильно горюет.
- Что случилось, рядовой Макагончук? – спрашиваю я.
- Да вот, товарищ сержант, письмо получил от невесты.
- Ждёт невеста? Хорошая девушка?
- Пишет, что ждёт. Ребята пробовали, говорят – хорошая.
Мне нельзя ржать. Я – командир. Папа и мама молодого солдата…
Был, однако, случай, когда мне было совсем не до смеха.В каждом взводе должен быть свой идиот и мой взвод не был исключением. Разгильдяя Юру Кожина я наказывал очень часто и было за что. На второй день службы он сходил в самоволку, где и напился в усмерть. Вечно грязный, мятый, небритый, постоянно не готовый к занятиям, он у меня вызывал чувство отвращения.
- Погоди, сержант, поедем на стрельбище, - услышал я как-то в спину, но тогда не придал этому значения…
Я отстрелялся и пошел проверить свою мишень, а когда возвращался, увидел, что старшина уже роздал патроны следующей смене и они заряжали их в магазины. Я шел от мишени и видел, как в лоб мне смотрит ствол автомата. Я шел и видел, как Кожин оттягивает затвор. Как он его отпускает, а палец ложится на курок. Страшно было? Очень … Страшно было испугаться и свернуть или упасть на землю. Страшно было показать взводу свой страх. Я шел до тех пор, пока не подошел к Кожину вплотную. Левой ногой отбросил автомат, а правой ударил его в лицо. Если бы парни меня не оттащили, думаю, я бы его убил. После курса молодого бойца его перевели в другую роту и больше мы, к счастью, не пересекались.
Служба в Хабаровске была монотонной и скучной. Однажды мы отмечали чей-то день рождения. После отбоя собрались потихоньку на кухне, нажарили картошки с мясом, выставили на стол спиртное и очень душевно посидели, но … что за праздник без женщин? Я решил сходить к знакомой девушке. Накануне я получил сильную травму ноги и ходил с большим трудом, но алкоголь приглушил боль. Я сменил гимнастерку на гражданский свитер, одел бушлат без погон и вышел за ворота части. Остановка автобуса далеко, нога болит, душа просит нежности. Я голосовал в надежде, что кто-нибудь остановится. Так и произошло. Метрах в ста пятидесяти от меня остановился грузовик. В кузове несколько человек. Хромая и матерясь помчался к машине. С разбегу прыгнул в кузов, где и был взят под руки двумя ребятами, на рукавах шинелей у которых были красные повязки с весёлой надписью «ПАТРУЛЬ».
-Товарищ капитан! – заорал один из них в кабину, - Прибежал! Поехали!
Так я заработал свои первые десять суток ареста, которые провёл на гарнизонной гауптвахте. Потом мне отменили отпуск и задержали присвоение очередного звания, чему, впрочем я не сильно огорчился.
Как-то, от нечего делать, сидел я в холодке и разделывал ножом кусок телефонного кабеля. Для чего он мне понадобился – убейте не помню. Зато помню, как соскочил нож и резанул по суставу, соединяющему кисть с предплечьем. Крови было много. Я зажал рану правой рукой, бинтовать её было нечем.
- В больницу надо, - сказал Валерка, - Здесь недалеко есть чё-то медицинское. Пошли!
Мы вошли в коридор, по сторонам которого стояли стулья. На этих стульях сидели только женщины. Только БЕРЕМЕННЫЕ женщины.
- У вас здесь есть бинт? – спросил Валерка тётку в белом халате.
- Откуда, сынок?
- А марля?
- И марли нет.
- Что, мальчики, на приём пришли? – улыбались сидевшие у дверей кабинетов кругленькие девушки, - Вы хоть знаете, куда явились?
Мы не знали. Только когда вышли из коридора к вызваной «Скорой» мы прочли вывеску над дверью. Она гласила : «ЖЕНСКАЯ КОНСУЛЬТАЦИЯ».
Вот так прошли еще восемь месяцев моей службы. Как-то сидел я в ротной канцелярии и читал книгу о природе Камчатки. Книга называлась «Земля горячая». В канцелярию заходит Валерка и сообщает,
- Завтра твой взвод вылетает в Петропавловск Камчатский .
Мистика? Я думаю – да!
Метки: проза.
Леонидыч
Леонидыч
(371)КАМЧАТКА. ГЛАВА 10
С чего начинается Камчатка? Для меня она началась со снега. ТУ-104, на котором мы летели, засветло прошёл над Охотским морем, а приземлился в аэропорту «Елизово» уже в темноте. Снег, снег, снег – вот всё, что мы видели из под брезента грузовика. Снег был на земле, снег был в небе, в кузове, за воротником шинели – везде. После полёта и утомительной езды мы, наконец, куда-то приехали. Командир взвода, старлей Кушнир, привёл нас в квартиру на первом этаже щитового восьмиквартирного дома и показал на кучу матрацев на полу.
- Спать здесь. Печка на кухне. Дрова и уголь на улице. Всё!
Утром мы обнаружили, что дом, в котором мы ночевали, ещё один такой же и пара одноэтажных барачного типа, стоят на вершине сопки, на окраине воинской части. После завтрака Кушнир повел нас в один из барков, который оказался четырёхквартирным финским домиком.
- Внутренние стены убрать, заштукатурить, побелить, протопить. На всё – неделя.
Старлей исчез. Появился грузовик с инструментами, песком, глиной и цементом. Мы уложились в назначеный срок, поставили в помещении несколько двухъярусных кроватей, полученных с воинских складов, постелили между ними доски, застелили их матрацами и одеялами. Получились двухэтажные нары. Воткнули в проходы тумбочки, топили, не жалея угля, круглые сутки и, однажды, к вечеру около нашего жилья остановился мощный ЗИЛ-131, из его кузова стали выпрыгивать Валерка Потупчик, Мишка Маслов, Вова Шкута, Вова Балакирев и другие люди, по которым я успел соскучиться.
А на следующий день началось… Такого я не мог себе даже представить. Ветер сбивал с ног. Снег шёл стеной. Провода на улице не выли – они визжали.От казармы до туалета срочно была натянута толстая железная проволока. За неё держались, когда нужно было пройти эти пятьдесят метров. В столовую выходить было запрещено – термоса с едой подвозил гусеничный тягач. На третий день кончилось курево. Мы спали, бренчали на гитаре, орали песни, хохотали над старыми анекдотами, играли в карты и опять спали. Так продолжалось одиннадцать дней и одиннадцать ночей. Утром двенадцатого дня я проснулся от тишины на улице. Снег завалил наш домик почти до крыши и в следах был необычного, фиолетового оттенка. Совсем недалеко к югу от казармы поражали своей высотой, чистотой и правильной формой три вулкана с дымящимися вершинами. Это было то самое, о чем я запоем читал в книгах. Это была сказка!
Часам к десяти дня, со стороны города, к казарме с трудом пробился ГТС (гусеничный тягач средний).Мы набились в него, сколько влезло и поехали в Петропавловск, как нам объяснили, на спасательные работы. От части до города было семь километров, да ещё немного по уже почти очищеным улицам и нас подвезли к склону сопки. Вверх по склону вилась тропинка, а по сторонам от неё, из снега, торчали телевизионные антенны и дымящиеся печные трубы. Ниже некоторых труб просматривались так же норы. Снег был мокрым и очень тяжелым, дома под его тяжестью вполне могли завалиться. Почти неделю выковыривали мы из сугробов камчадалов, а они угощали нас чаем, рыбой, иногда спиртом.
Когда снег немного слежался и дороги более-менее укатались, всю нашу роту бросили на восстановление в городе и его окрестностях воздушной телефонной связи. Я, как заместитель вечно пьяного старлея, имел право просто руководить работой и следить за тем, чтобы бойцы «не нарушали безобразия», как говаривал один старшина – сверхсрочник. Но первое было не в моём характере, а второе я не мог осуществлять физически, ибо мои люди были разбросаны по всему городу группами в 3-4 человека. Быстренько освоив «когти», монтажный пояс и пассатижи, я с утра до вечера торчал на столбах, напоминая себе и окружающим доброго белого аиста в чёрной куртке спецпошива.
Не всех однако радовало наше присутствие в городе. По улицам ходили начищеные и наглаженые, сытые и безукоризненно одетые морские патрули. К вечеру мы иногда не досчитывались по 7-10человек.Флормулировка у флотских была простая «За нарушение формы одежды». Хотел бы я увидеть любого из них висящим на опоре, в шинели, начищеных до блеска ботинках и застёгнутым на все пуговицы. Жаль, не довелось. Обычно из комендатуры звонили Кушниру, он посылал машину и ребят отправляли в часть. А однажды к месту сбора вечером не пришло больше половины взвода. Старлей был пьянее, чем обычно и не рискнул ехать за ребятами сам. Он послал меня. Впервые в жизни я близко увидел капитана первого ранга, коменданта гарнизона.
- Что за вопрос у вас, сержант?
- В комендатуре находятся люди из взвода связи, комвзвода послал меня за ними, товарищ капитан первого ранга!
- А вы кто?
- Заместитель командира взвода.
- Предъявите ваши документы!
- Военный билет у командира взвода, товарищ капитан первого ранга!
- С кем прибыли?
- С водителем.
- Дежурный! В камеру сержанта! И водителя!
Я воссоединился с бОльшей и лучшей частью нашего отдельного взвода. Кушнир забрал нас только утром следующего дня. Он был трезв, чисто выбрит и аккуратно одет.
Однажды, уже в сумерках, слезая со столба на окраине города, я услышал странный звук. Пойдя на этот звук, я наткнулся на дрожащего щенка необычной окраски. Он был, как кошка, бело-рыже-чёрным. Щенок свободно поместился в моей шапке и был доставлен в казарму.
- Эть, кобелёк какой! – умилился непосредственный, как ребёнок, Вова Шкута.
- Вовчик! Это не кобелёк. Это сучка!
- Ты чё?! – возмущался Шкута, тыча под хвост щенка пальцем, - Ты чё?! Не видишь? Хренишко!
Вова поверил мне только через семь месяцев, когда у «кобелька», которого все звали Бикса, родились щенки. Поражала меня эта собака тем, что никогда не путала нас, связистов, с сапёрами, к батальону которых мы были прикомандированы. Пища одинаковая, форма одинаковая, стирают нам в одной прачечной, но ни один связист не проходил мимо казармы без собачьей улыбки, и ни один сапёр без её злобного лая.
Почти пол года наш взвод восстанавливал связь после той пурги. Все эти пол года мы были мелкими группами разбросаны по городу и пригородным посёлкам. Сначала нас пробовали кормить, развозя пищу в термосах по точкам, потом эту практику прекратили, так как последняя группа обедала тогда, когда пора было ехать в часть на ужин. Перед выездом на точки мы выстраивались в очередь у окошечка кассы ГРТС (радио-телефонной сети) и получали по три рубля каждый. А на три рубля в день, при обычной солдатской зарплате 3,80 в месяц
жить можно было шикарно. Зима была долгой, но всё-таки она кончилась. Взвод приступил к обычной службе, Валеркин взвод перевели в Елизово, за 30 километров от города, а самого Валерку сделали старшиной роты. Время от времени он появлялся у нас в казарме с бутылкой вина и новостями.
C наступлением весны я стал по выходным уходить на дальние прогулки по окресностям части, благо забора вокруг этой части не было, хотя КПП зачем-то был.Постоянной спутницей в этих походах была подросшая собачонка Бикса. Вулканами я любовался постоянно. Их заснеженные вершины напоминали пики хребта Заилийский Алатау. Но и кроме вулканов было на что посмотреть. Берёзки в оврагах, после того, как стаял снег, оказались довольно высокими деревьями. Кедровый стланник мало напоминал сибирские кедры и сосны,но тоже радовал душу. Появилась черемша, которую мы – жертвы зимнего авитаминоза, ели постоянно. На прогретых склонах можно было найти землянику. Растаявший снег заполнил низины и под сопками образовалось множество мелких, тёплых озёр. На эти озерца приезжали на пикники рыбаки с траулеров. Километрах в семи от части я обнаружил большое озеро с кристально чистой водой и часто потом ходил туда с друзьями.
Я как-то приболел и остался в казарме. Кроме меня в помещении были дежурный по роте и дневальный. Издалека в окно я увидел пылящий в сторону нашей казармы ГАЗик, сердце моё дрогнуло и, как оказалось не напрасно. Из машины вывалился НАСТОЯЩИЙ полковник. До этого полковников я видел только в кино, а потому был шокирован. Полковник зашёл в казарму, дежурный с дневальным вытянулись в струнку, а я, как старший по званию, подошёл к полковнику на доклад. Доложить по форме он мне не дал.
- Фамилия?!
- Сержант Пейсахис. Заместитель командира взвода.
-Кто вам ушивал брюки, сержант?
- Я сам, товарищ полковник.
- Даю вам двадцать минут на то, чтобы привести брюки в нормальный вид и доложить!
- Есть!, - а что я мог сказать еще?
Я шмыгнул в пустую половину казармы, сдёрнул с себя в дудку ушитые штаны, распорол с боков по швам и зашил огромными стежками. Хорошо, что я ленивый, ушив в своё время галифе, не обрезал лишнюю материю. А полковник, оказавшийся начальником политотдела гарнизона, шерстил в это время дежурного с девальным. Он заставил их помыть и без того чистый пол, открыл все тумбочки и выдрал оттуда приклееные на дверцы фотографии голых девок. Приказал по новой застелить все постели на нарах и подмести около печки. Через 18 минут я подошел к нему на доклад.
- Молодец, сержант! Через неделю приеду опять, привезу вам кое что для помещения. Заодно и на брюки ваши посмотрю ещё раз.
Полковник отбыл и больше я его не видел, но через неделю приехал секретарь комсомольской организации Петропавловск-Камчатского гарнизона и првез обещанное. Это были портреты Карла Маркса, Фридриха Энгельса, В.И. Ленина и, конечно, дорогого Леонида Ильича Брежнева.
- Во ! – сказал наш замполит роты, старший лейтенант Хазарьянц, которого мы звали Шуриком, - совсем другой вид стал у помещения!
Шурик был редким человеком. За полтора года, которые мы прослужили вместе, я не слышал от него НИ ОДНОГО матерного слова. Таких офицеров в Советской Армии быть не могло. Однако, Шурик был.
- Материться человек имеет право только когда страшно и когда больно. Запомни это, сержант.
Запомнить-то я запомнил, но следовать этому правилу не могу до сих пор.
К осени в часть потянулись гражданские люди, расхваливающие климат Чукотки, красоты Сахалина, пейзажи Магадана и прелести Курильских островов. Это были вербовщики.Мы, дембеля в количестве семи человек, дружно согласились ехать на Сахалин, в мореходное училище. А потом, в конце октября ОНО свершилось! Старлей Кушнир сообщил, что даёт нам дембельский аккорд. Мы копаем траншею длинной 150 метров и глубиной около двух метров, а он выдаёт нам на руки документы и …
- Катитесь вы все к е….й матери! И чтобы мои глаза вас больше не видели!
Старлей,видимо, рассчитывал, что мы провозимся недели две-три, но не учёл, что наши глаза тоже не хотели его видеть. Мы скинулись, купили три бутылки водки и через два дня мужичок на экскаваторе закончил наш аккорд. Оставалось только зачистить следы ковша лопатами и доложить о выполнении. Кушнир потерял дар речи. Потом промычал, что документы еще в Хабаровске, что пока они дойдут мы могли бы ещё … Нет! Больше мы не могли!
- А что будете делать, разгильдяи?
- Спать будем!, - ответил за всех старший сержант Пейсахис, - хватит! Служба кончилась!
И мы действительно спали. Днем, ночью, утром и вечером мы спали. Молодые за пайку масла приносили нам котелки с кашей и чаем, мы вяло ели, пили чай и спали. Документы пришли через две недели. За это время мы только один раз сходили в город, в баню. И вот, старлей построил взвод около казармы и произнёс речь,
- Так, разъ…и, - сказал он, - служба ваша кончилась. Вот вам документы, деньги и катитесь к …… матери. Марша прощания славянки не будет. Всё!
Вот так, тепло и душевно, проводили вооруженные силы парней, отдавших два года Родине. Никто из нас не поехал на Сахалин и Курилы. Каждый стремился скорее попасть домой. Дорога до Алма-Аты заняла у меня неделю т.к. из-за погоды по три дня приходилось сидеть в каждом промежуточном аэропоту. Но вот вдали показались заснеженные горы, самолёт шлёпнулся на бетонку взлётной полосы и я в иллюминтор увидел отца, маму и сильно подросшего за два года брата. Прошел еще один этап моей жизни. Этап, который я до сих пор считаю одним из лучших.
Метки: проза.
Леонидыч
Леонидыч
(375)ДОХОХОТАЛАСЬ ...
Как хорошо думалось во время долгой камчатской пурги. Думалось о многом, в том числе и о будущем. Результатом этих размышлений стало письмо домой с просьбой выслать мне школьные учебники. И вот, держу я в руках ботанику за пятый класс, зоологию за шестой, химию и физику. За остававшиеся пол года службы я перечитал заново все эти учебники. Командование части перед увольнением в запас поощрило меня не только присвоением очередного звания, но и направлением на очные подготовительные курсы при биологическом факультете КазГУ. Обучение на этих курсах давало возможность, при успешном их окончании, быть автоматически зачисленым на первый курс университета. С надеждой стать студентом я и явился в ректорат университета на третий день своего возвращения.
-Вы опоздали, молодой человек. Зачисление на биофак окончилось неделю назад.
- Что же мне делать?
- Хотите на физфак?
- Нет.
-На мехмат?
- Я хочу на биофак!
-Тогда готовьтесь самостоятельно. Ничем не могу вам помочь.
Надежда стать студентом в этом году рухнула.
В военкомате, когда я становился на учёт, деловой походкой подошёл бывший старлей, а ныне капитан Сестроваковский. Он долго и внимательно разглядывал мою куртку армейского спецпошива, чёрную, с капюшоном и «намордником» - клапаном, которым в пургу закрывают рот и нос. Когда упакуешься в эту куртку, остаётся только узенькая щель для глаз.
- На севере служил, старший сержант?
- На востоке, товарищ капитан. На Дальнем.
-Где бы мне достать такую куртку?, - размышлял вслух капитан.
-А на востоке, товарищ капитан. На Дальнем. Там их всем дают, а офицерам даже меховые.
- Нет уж. Лучше вы к нам, - адекватно отреагировал командир.
И, конечно же, сразу после приезда я попёрся в горы. Был декабрь. Медео завален снегом. Плотину, после страшного селя в семидесятом, подняли ещё на двадцать метров. А за плотиной изменилось очень многое. Край турбазы «Горельник» был снесен селем. Пострадало несколько домиков. Ущелье Малой Алма-Атинки превратилось в каньон с обрывистыми краями, турбаза «Эдельвейс», стоящая высоко над речкой не пострадала, зато альплагерю «Туюксу» досталось основательно. Не было на базе сторожа и друга Генки Шахматова, не было на «Эдельвейсе» второго Генки, фамилию которого я не помню. Не было на селелавинной станции Женьки Коченова. Не было НИКОГО. Я не стал ночевать в горах. Спустился на Медео и последним автобусом уехал в город. Горы опустели.
А впереди был любимый праздник – новый год. Через неделю после меня прилетел домой Юрка Трухачёв. Ему из Циммермановки в нижнем течении Амура пришлось добираться до Хабаровска дольше, чем мне с Камчатки.
- Что делать-то будем на новый год? Никого из старых друзей нет. Кто-то учится в других городах, кто-то женился и обзавёлся потомством, кто-то в армии. Остались мы со Старым, как три тополя на Плющихе и вдруг…
- Что делаете на новый год, мальчики?, - спросила два года назад сопливая, а ныне вполне привлекательная соседка.
- А ничего не делаем. С родителями посидим и спать ляжем.
- А давайте с нами! У Мишки весь наш класс собирается. Должно быть весело. По десятке, и к нам! – предложила соседка Танька.
Предложение, хотя и без особого энтузиазма, было принято и, 31 декабря, мы с Юркой пришли на новогодний праздник. Вопреки нашим ожиданиям «дети», особенно девушки, были уже вполне взрослыми. Всем было по18-19 лет, в прошдом году они закончили десятый класс, но так и не смогли расстаться и все праздники отмечали вместе. Два года не сидели мы с Юркой в компании за празднично накрытым столом. Два года были лишены общества девушек, непринуждённой обстановки, хорошей музыки. Один за другим произносились тосты за уходящий год, горела огоньками ёлка, душа пела, глотка пила, но, что странно опъянение не приходило. Мы со Старым перезнакомились, перетанцевали, перецеловались и переобжимались со всеми девушками, кроме своих, «противочумных», которых знали с детского сада и вообще за девушек не считали. Уже под утро я обратил внимание на странное поведение двух парней. Они стояли в прихожей, у одного в руке был ботинок, у второго – мокрый носовой платок, который он намеревался положить на лоб перепившей девицы. Физиономии у обоих парней были штурмовые, решительные. Дав одному позатыльник, а второму коленом под зад, я отправил их к столу, а сам решил посмотреть на объект их соперничества. Девушка мне понравилась …
- Пойдём-ка, красивая, на свежий воздух. Проветриться тебе нужно.
Ей было всё равно, куда и с кем идти. Я вывел её на морозец и применил интенсивную терапию - заставил отойти в кусты, засунуть поглубже два пальца в рот, и сказать дяде: « А-А-А!» Минут через пятнадцать девчонке заметно полегчало. Я вынес ей пальто и мы пошли по нашему спокойному, обнесённому высоким забором и охраняемому милицией городку. Целовались мы на каждом углу. Походили по аллеям, засыпаным снегом, а когда совсем замёрзли, я предложил ей залезть на водонапорную башню, которая стояла в центре городка. С тридцатиметровой высоты мы любовались огнями новогоднего города, угадывали улицы и проспекты, конечно же опять целовались
- Знаешь, девочка, - сказал я ей, - наверное я на тебе женюсь.
Она звонко рассмеялась.
- Да! Забыл спросить! А как тебя зовут?
- Люба, - девчока икала от смеха.
Часа через полтора мы вернулись в квартиру. Никто на наше отсутствие не обратил внимания, каждый был занят своими делами. Под утро все стали расходиться. Ушла с подругой и моя новая знакомая. К середине дня, мы, уже чисто мужской компанией, лечились амбулаторно всё в той же квартире.
- Пацаны, кто-нибудь знает, где живёт Люба? Тёмненькая такая, худенькая, с голубыми глазами?
- Я их провожал с подружкой, - сказал мой старый приятель и сосед Димка, за большие зубы ещё в детстве прозваный Конём.
- Ну, вставай, Дима. Одевайся. Веди.
Шли мы довольно долго и в пути у нас происходил вот такой разговор:
- Сэм (это я тогда был Сэм), отдай мне её!
- Кого?
- Ну, эту, Любку. Ты уже отслужил. У тебя теперь много девок будет. А мне весной в армию. Отдай, Сэм!
Вот так мы и топали, пока не пришли к довольно большу дому в частном секторе, недалеко от аэропорта. Постояли, поорали, посвители и на крыльцо вышла девушка, но совсем не Люба.
- Привет, Лена! А Люба разве не здесь живёт?
-Нет.
- Далеко отсюда?
-Прилично.
- Одевайся, Лена! А ты, Дима, иди. Теперь я без тебя дорогу найду.
Огорчённый Конь отправился домой, а мы с Любиной подругой пошли на улицу Зимнюю, где и жила моя будущая жена… Прошло тридцать семь лет.Много всякого было за эти годы в нашей жизни. Много пережили мы счастливых и страшных минут. А когда я вспоминаю историю нашего знакомства у меня в ушах звенит хохот девчонки, которой я, не зная как её зовут, через час знакомства, сделал предложение. Дохохоталась …
Метки: проза.
Леонидыч
Леонидыч
(377)АЛЬМА МАТЕР. ГЛАВА 12
В феврале, отдохнув два месяца после возвращения с Камчатки, я устроился на работу механиком по ремонту мед. аппаратуры в мастерскую противочумного института. Возвращаться назад, в институт Зоологии не хотелось. Ездить пришлось бы через весь город, а зарплата там была на 20 рублей ниже, что по тем временам было суммой значительной.
Родители, счастливые от того, что я высказал желание учиться, пусть и не в мединституте, как они мечтали, наняли мне репетиров и я всю неделю был занят работой, физикой, химией и биологией. Работа моя в основном заключалась в сидении в мастерской и стучании костями домино по столу. Аппаратура ломалась редко, а когда она всё же ломалась, чинить её шли более опытные товарищи. Почти одновременно со мной в мастерскую пришёл тоже демобилизованный из армии Юрка Карзанов, с которыммыеще в детском саду сидели на соседних горшках. Месяца через два я из института зоологии перетащил к нам в подвал старого друга Витю Ржаева и жить стало намного веселее. Несколько моих ровестников работало в других отделах института и, постепенно, у нас сложился спаянный (и споеннный) коллектив. Так прошла моя первая на гражданке зима.
Не могу сказать, что поступление на биофак далось мне большим трудом. Поступал я на вечернее отделение, конкурс был человек пять на место, но я, как уволенный в запас, шёл вне конкурса. Биологию и химию сдал на пятёрки, математику на тройку и сочинение со «шпоры» переписал на четыре. Этого было вполне достаточно для зачисления на первый курс. Был ли я новичком на биофаке? На втором курсе учились Рашитка Шаймарданов из института зоологии, Лёха Чижов и Николай Классовский, которых я знал с сопливого детства. На третьем – Витя Ржаев, поступивший в университет до армии. На четвёртом – Саня Грубе, сосед, товарищ по выездам на рыбалку. На пятом – Люда Спивакова, старший лаборант в лаборатории млекопитающих, где я и начинал свою зоологическую карьеру. И, наконец, на шестом – Женька Макаров. Тот самый Женька, который нам, пятнадцатилетним пацанам, показывал в прибалхашской пустыне кратчайший путь до сказочного города Карой. Так что, поступив на биофак, я чувствовал себя там, как дома.
Я не хочу долго останавливаться на учёбе. На третьем курсе из мастерской я перевёлся техником в зоологическую лабораторию института и всерьёз занялся зоологией. Могу с уверенностью сказать, что все шесть лет мне везло на зачётах и экзаменах. Преподаватели относились к нам, студентам вечерникам, с пониманием и снисходительно и, не знаю как остальные, а я учил только то, что меня конкретно интересовало и должно было пригодиться в будущей работе. Остальные предметы сдавались приблизительно так:
БИОФИЗИКА.
Я один раз пришел на лекцию по этому труднейшему разделу биологии. Я хотел посмотреть на преподавателя, профессора Инюшина, одного из авторов проекта поворота Сибирских рек в пустыни Средней Азии. Мне не повезло, прфессор отсутствовал, занятия вёл его ассистент. На ассистента я смотреть не хотел и покинул аудиторию. Но экзамен всё же наступил. И сдавать его мне приходилось досрочно, так как на руках у меня уже были командировочное удостоверение и пропуск в погранрайоны Киргизии. В аудиторию бодрой походкой вошёл мужик и внимательно посмотрел на нас с товарищем, тоже сдающим предмет досрочно.
- Так… Что-то я вас не припомню, - сказал Инюшин, глядя на меня.
- Я вас тоже раньше не видел.
- Хотите поработать?
- Хотим.
Профессор выводит нас на опытный участок, даёт в руки тяпки и говорит, показывая на грядку со свеклой:
- Через два часа жду в аудитории.
Мы перемигиваемся. Слава Богу, заработаем по трояку и с плеч долой.
Через два часа в аудиторию входит Инюшин и … раскладывает по столу билеты.
- Тяните!
Мы в шоке. Тянем билеты, профессор собирает остальные, прячет в карман,
- Готовьтесь! Через час вернусь.
Мы начинаем лихорадочно листать учебники и чужие конспекты. Час проходит незаметно.
- Ну, готовы?
- Готов!
- Тогда расскажите мне … , - следует вопрос, которого в билете нет и о котором я, естественно, понятия не имею.
- Не помните? Ну, хорошо, тогда расскажите мне о …. Не знаете? Что же мне с вами делать? Вы с какой кафедры?
- С зоологии.
- Так-так-так… , с зоологии … Четвёрки хватит?
Я немею от неожиданности.
- Давайте вашу зачётку, - он ставит туда «хорошо» и расписывается.
- Но на кафедре биофизики чтобы я вас не видел! Чтобы близко не подходили!
А я и не подходил. Ни до, ни после.
И так бывало неоднократно. Историю КПСС я сдал на 4, протянув электрические провода в подвале дома историка. Заполняя графу в моей зачётке он объяснял, что 5 поставить мне не может, т.к. предмет его исключительно важный и трудный, знать его на 5 может только Генеральный Секретарь ЦК КПСС, на 4 – сам препод, а остальные на 3 и 2. Мне же сделано исключение за умелые руки.
Зачет по аналитической химии я получил врезав в стол преподавателя новый замок. Экзамен по высшей математике сдал списав всё до последей запятой со «шпоры», когда математик сидел спрятавшись за газетой «ТРУД», и т.д. Только экзамен по политэкономии социализма (науке исключительно важной для понимания эпизоотологии и эпидемиологии особо опасных инфекций) мне удалось сдать с третьего раза. Очень шибко стервозная была политэкономочка, хотя молодая и красивая.
Были однако предметы, к которым я относился трепетно, лекции по ним не пропускал, практические занятия выполнял добросовестно и высокие оценки получал заслуженно. Это были сравнительная анатомия, физиология человека и животных, зоология беспозвоночных и позвоночных животных, систематика животных и растений.
Короче, через 6 лет я защитил свою дипломную работу по морфофизиоологии сурков Киргизии с оценкой «отлично», получил диплом обычного, синего цвета (вообще-то за своё отношение к наукам я заслуживал диплом серого цвета, но таких тогда не было) и, с молодой красавицей женой и пятилетним первенцем Лёнечкой рванул на отдых в славный город Краснодар. К тёще! На блины!
А потом … А потом началась совсем другая жизнь. Но это – потом.
Метки: проза.
Леонидыч
Леонидыч
(378)АТБАШИ ГЛАВА 13.
В июне 1977 года,на высоте около 3 000 метров над уровнем мирового океана, в селе Атбаши (голова лошади) Киргизской ССР, в противочумном отделении, мы пили спирт и ели обалденно вкусное киргизское блюдо с неблагозвучным названием БДЖЕ. Мы с шефом - зоологом Поле, прибыли сюда в командировку, он с консультативной поездкой по отрядам Киргизской противочумной станции, а я с заданием по научной теме - в долину Аксай, расположенную на границе с Китаем, на высоте 3 500 метров над уровнем моря. Я к тому времени уже закончил пятый курс и собирал материал для написания дипломной работы по суркам. Таким образом, работая в Аксае я имел и личный интерес. Это была моя четвертая поездка в Центральный Тянь-Шань.
В самый разгар консультативной работы у ворот отделения раздался автомобильный гудок и на территорию въехал пыльный «газик» с совершенно неуместными в Киргизии номерами Талдыкурганской области Казахстана. Из машины вышли пожилой (как мне тогда показалось) мужчина европейской внешнешности и молодой, крепкий и улыбчивый казах. Пожилого я раньше не видел, а молодой показался мне знакомым.
- Что, Сашка, не узнаёшь? Ханат я. Тлеугабылов. Хреновая у тебя память!
Я и правда не узнал его. Когда я был пацаном лет 10-ти, его отец руководил противочумным институтом и они жили на территории нашего городка, потом получили квартиру и переехали в центр Алма-Аты. Отец Ханата, сдавший директорские полномочия, руководил одной из лабораторий института, его сестра тоже была завлабом, а самого Ханата после их переезда я не встречал. Знал, что он закончил мед институт, женился и уехал работать на Талдыкурганскую противочумную станцию. Был он лет на шесть старше меня и особо тёплых отношений в детстве и юности у нас быть не могло. И так …
- Старший зоолог Талдыкурганской противочумной станции, Эдуард Максимиллианович Шпес. – представился тот, что постарше.
- Заведующий бактериологической лабораторией той же станции, Ханат Мухамедрахимович Тлеугабылов, - важно сказал Ханат.
Знакомство состоялось и пир продолжился.Там, где бывал Ханат, скучно быть не могло. Анекдоты, гитара, песни с хрипотцой под Высоцкого, спиртное рекой и женский визг. Одним словом – КОМАНДИРОВКА.
Наутро, с помятыми рожами и больными головами, мы встретились с Ханатом у ледяной и бурной речки Атбашинки. Молча разделись и мрачно рухнули в заводь. Через пару минут мы вылетили из реки, а синдром похмелья помчался вниз по течению, в сторону Токтогульской ГЭС. О, целительная сила воды!
- Дрянь у киргизов спирт, - изрёк зав. бактериологической лабораторией.
- Дрянь, - согласился я.
- Когда заканчиваешь учебу? – спросил Ханат.
-На будующий год.
-Что потом думаешь делать?
- Отец хотел, чтобы я поехал на противочумную станцию в Шевченко, на Мангышлак, но отец в январе умер, а в Шевченко просто так не попадёшь. Пока не знаю.
- Был я на похоронах твоего отца. Большой был человек в противочумной системе. Глыба! А давай к нам?! В Талдыкурган. Нам зоолог требуется, знакомый с работой в горных очагах. Место для тебя я придержу.
- А давай! – сказал я и мы хлопнули по рукам.
Через пару часов древний, как мир ГАЗ-51, с надрывным воем преодолевал перевал в долину Аксай. В кузове этого чуда техники прыгал и матерился я, в кабине прыгал ещё выше, но не матерился (потомственный ителлегент) Сергей Поле. В противоположную сторону, на хребет Атбаши, карабкался не менее древний «газик» с Ханатом и Максимильянычем. Вот такие они – противочумные встречи. Короткие и запоминающиеся.
Командировка была как командировка и запомнилась она мне не столько рутинной работой, сколько тихими вечерами за шахматной доской, при свете керосиновой лампы, в обществе начальника отряда Маматканова и моего ровестника, тёзки и друга, Сани Ждахина. Каждый вечер был похож на предыдущий. После ужина мы с Сашкой валялись на кроватях и читали книги из отрядной библиотечки. Раздавался деликатный стук в дверь и на пороге комнаты появлялся доктор Маматканов с шахматной доской под мышкой.
- Можно? – робко спрашивал начальник, - В шахматишки сыграем?
- Пошёл ты со своими шахматишками … , - отвечал Сашка, - весь сезон тебя развлекаем.
- А ты, Саша, не хочешь? – это уже ко мне.
- Нет. Не хочу.
- А если я принесу? – интересовался доктор.
- Ну-у … , тогда … - мялся Ждахин.
- Тогда можно… , - подключался я, - Тогда, пожалуй, партеечку можно.
Счастливый доктор исчезал минут на десять и возвращался с фляжкой. Ждахин деловито нарезал хлеб, лучок и сало из заначки, я расставлял фигуры и начинался турнир. Из многочисленных сыгранных мною с доктором партий я выиграл только одну, но доктор тогда был намного пьянее. Командировка, как и всё хорошее в нашей жизни, закончилась быстрее, чем хотелось бы. И вот опять : село Атбаши, перевал, город Нарын, перевал Долон высотой 4050 метров, Кочкорчка, Рыбачье на берегу сказочного Иссыккуля и, наконец, город Фрунзе (ныне Бишкек). Цивилизация! Мог ли я, молодой и здоровый мужик в возрасте 26 лет ночевать в городе от которого до моей жены было всего 240 километров? Однозначно НЕТ!!! Однако, было лето, курортный сезон, автовокзал забит под завязку, попутных машин на ночь глядя не поймать. Я рванул в аэропорт.
-На сегодня билетов нет, - обрадовала меня кассирша, - на завтра – тоже.
Я отошел от кассы, достал своё командировочное удостоверение с красной полосой и надписью «ЭПИДЕМИЧЕСКОЕ» по диаганали, и пошел к окошечку старшей смены.
- Билетов нет!
- Вам неприятности нужны?
-Нет …
- И мне они не нужны, но если я сегодня не улечу, они у меня будут. И у вас тоже.
- Подождите в зале ожидания, - старшая смены взяла мои документы и скрылась.
Через десять минут по радио объявили, что пассажир Пейсахис должен срочно пройти на посадку. Кроме меня в том, наверное ещё штурмовавшем Берлин ЛИ-2, летело всего человек пять. Это был какой-то спецрейс, последний на сегодня в Алма-Ату. Через сорок минут я был в столице Казахстана, а ещё через час у нас начался очередной медовый месяц. Их ещё много будет в нашей жизни.
Метки: проза.
Леонидыч
Леонидыч
(379)ВСЁ БЫВАЕТ В ПЕРВЫЙ РАЗ ...
Глава 14.
В августе 1978 года, после успешной защиты дипломной работы и незабываемого месяца отдыха в станице Елизаветинская Краснодарскго края у родителей жены я выехал на работу в Талдыкурган. Как и обещал Ханат Тлеугабылов, он придержал место зоолога, на которое кроме меня притендовал ещё один человек. Поселили меня прямо на территории противочумной станции, в здании, половина которого была общежитием, вторая – зоологическим отделом. Таким образом, чтобы попасть на работу, мне нужно было просто обойти вокруг дома. Первое, что я увидел, зайдя в кабинет, был лист ватмана, приколотый к двери, а на нём крупная надпись плакатным пером:«ВЫПИТЬ – ЭТО ЗНАЧИТ …» и ниже, простыми ручками и карандашами, разными почерками: «врезать», «вмазать», «дербалызнуть», «шпокнуть» и т.д. , всего около 160-ти синонимов.
- Ну, давай, коллега, внеси и ты свою лепту, - приветствовал меня Юрий Валентинович Савелов, в зоогруппе которого 12 лет назад я впервые работал в песках.Я напряг память и внёс в список что-то, чего там раньше не было.
- Годится! – сказал другой коллега – Валерий Сократович Аракелянц, которого чаще звали просто Сократом.
Кроме Савелова и Сократа в комнате за столами сидели Николай Классовский, окончивший биофак КазГУ на год раньше меня и Виктор Иванович Тимофеев, учившийся на том же факультете когда мама водила меня в детский сад. Коллеги увлечённо играли в «БАЛДУ». А так как лето близилось к концу и недалек был выезд эпид отрядов, то в свободное от «БАЛДЫ» время они составляли планы эпизоотологического обследования закрепленных за ними участков.
Мне не нужно было писать план. Заведующий отделом, знакомый мне по прошлогодней встрече в Атбаши, Эдуард Максимильянович Шпес, пояснил мне, что работать я буду в вертолётной группе и познакомил с её начальником – К.В. Цоем. Цой и должен был вести всю документацию. С первого же дня работы я включился в подготовку к выезду. Для меня она заключалась в заготовке продуктов на предстояший сезон. А какие могут быть продукты, когда фамилия начальника – Цой? Вот один из рецептов корейской кухни: на килограмм жгучего (офигенно жгучего!), красного стручкового перца нужно начистить килограмм чеснока, перемолоть всё это на мясорубке и добавить соль ПО ВКУСУ … Всё. Приправа готова. Она может стоять годами и не испортится. Нет такого микроба, который способен выжить в этом харче богов. Этого лакомства я накрутил литров 10 и долго страдал, когда в процессе работы вытер рукой пот под носом. Приправа напоминала о себе и после посещения туалета.
Вертолётная группа была своего рода разведкой. Обычно она выезжала в командировку на неделю – две раньше эпид отрядов, чтобы частично облетать территорию и предварительно оценить состояние численности носителей чумы – песчанок и её переносчиков – блох и клещей. Проивочумная станция арендовала для этой цели небольшой вертолёт МИ-2. Экипаж вертолёта весь сезон находился в нашем распоряжении.
Базировалась наша группа в Баканасском противочумном отделении, в той самой общаге, в которой в 1967 году мы, три сопливых школьника, пили вермут и ждали вылета на стационар Капалы. Одну из комнатушек заняли мы с Цоем, вторую повариха, неряшливая и запитая Таня, коридор между комнатами оборудовали под столовую. Лётчики поселились в соседнем домике.
В Отделении меня ожидало несколько приятных встреч. Здесь жили и работали супруги Надя и Володя Бурделовы. С Вовкой мы когда-то ходили в детский сад, все 10 лет учились в одном классе, а Надя приехала в наш городок немного позже и училась с нами в 9-10 классах. По окончании школы они поженились.
Прямо напротив Бурделовых жили старший зоолог отделения Женька Макаров его жена Вера Новикова, с которой я был знаком лет с трёх. Шагах в двадцати от нашей общаги стоял домик, в котором жила Галка Новикова, моя подружка по Нарынколу, сестра Веры. Вобщем, с приездом в Баканас, попал я обратно в детство. Сюрпризы однако на этом не кончились. Вечером, прогуливаясь по отделению, я подошёл к воротам и увидел сидящего на лавочке стилягу и тунеядца 50-х годов Ваню Чижика, о котором писал в первых главах этого рассказа. Всё те же голубенькие глазки, всё те же жидкие волосы торчком и нос «тюпочкой». Только лицо стало морщинистым. Ваня меня не узнал.
Наутро, в аэропорту, который друг мой Старый много лет назад назвал «Шереметьево», нас ожидал ревуший двигателями вертолёт. До сих пор я видел эту технику только на стоянках и в кино. Лететь на таком аппарате мне прдстояло впервые. Пригнувшись почти до земли я побежал к дверце, добежав оглянулся и увидел за собой спокойно идущего в полный рост Костю.Он улыбался, глядя на то, как я подползаю к вертолёту. В кабине я оглох. Вертолёт оторвался от такыра, вертикально поднялся метров на пять, завис, клюнул носом и помчался вперёд и вверх … Полетели, блин! Три года предстояло мне летать в этом ревущем, трясущемся ящике, который его экипажи ласково называли «Конёк-горбунок», а пилоты обслуживающих станцию самолётов АН-2, ещё более ласково – «Херня с бантиком».
Что такое летать по опорным точкам? Это взлёт, перелёт приблизительно 20 км, поиск ориентира, известного только тем, кто его устанавливал, посадка, быстрая рекогносцировка с записями в блокноте о количестве жилых и нежилых колоний грызунов и наличии в них блох, взлёт, перелёт 20 км … И так до обеда. После обеда и короткого отдыха – взлёт, перелёт до последней обследованной точки, от неё 20 км … И так до вечера. Саннорма – 6 часов в день.
После первого дня полётов Костя подвёл меня под лопасть винта.
- Достань!
Я её достал. В прыжке. Он улыбнулся и пошел с аэродрома. Я за ним. С этого дня я подходил к вертолёту в полный рост, медленно и с гордо поднятой головой. А ещё мне нравилось смотреть, как подходят к нему те, кто не знал Цоеву тайну…
Вчера в отделении топили баньку. Баня – это праздник. Это – очищение тела и души. Сегодня пилот МИ-2 Васька Бойко как-то странно пилотирует летательный аппарат. Вертолёт набирает высоту метров 200, куда мы обычно не забираемся, начинает заваливаться на бок и косо идёт к земле. Сидящий рядом с пилотом Цой с размаху тычет Ваську в бок. Машина выравнивается, снижается и идёт на нужной нам высоте. Минут через 20 всё повторяется. Так мы летаем до обеда. В обед, немного оттухший Васька, округлив припухшие глаза рассказывает:
- Пацаны! Помните, я вчера, часов в восемь ходил в баню?
- Ну?
- Потом мы выпили, потом ещё. А потом я опять пошёл в баню. Попариться!
- Ну?
- Проснулся от холода, на верхней полке. Лежу в позе покойника. Из одежды на мне - одни часы «Командирские». Время – 3 часа ночи. И после этого вы хотите, чтобы я не спал за штурвалом?!
- Сука ты, Вася Бойко! – только и сказал ему Костя. А что можно было ещё сказать?
Первый мой сезон подходил к концу. Задание своё мы выполнили и собирались в Талдыкурган, когда я получил приказ заменить тяжело заболевшего зоолога Тимофеева. В аэропорту из самолёта почти выпал Виктор Иванович. Я не узнал своего соседа по кабинету. Прободная язва. Он летел домой, я на его место, в зоогруппу. АН-2 не залетая в Карой высадил меня на небольшом такыре. К самолёту, пыля подкатил вездеход ГАЗ-63 и я стал руководителем зоогруппы, состоящей из десятка ловцов, техника и поварихи.
Начальником я оказался строгим. Сказывался сержантский опыт, совершенно, как я понял позже, неуместный в гражданской жизни. В первый мой выезд с группой в поле кто-то из ловцов не выполнил норму и я продержал людей без обеда и отдыха до тех пор, пока он её не выполнил. Косые взгляды рабочих я ловил на себе всю неделю, которую руководил зоогруппой, но норму с того дня выполняли все. По вечерам я забирался на бархан и смотрел на не очень далёкие огоньки Кароя.
Прошла последняя неделя эпизоотологического обследования, и мы прибыли в Карой, где перед выездом в Талдыкурган должны были пройти обсервацию. Для тех, кто не понимает, объясняю. Обсервация в противочумной системе – это неделя карантина после прекращения контакта с подозрительными на чуму объектами. В течение этой недели ты можешь писать отчёт (а можешь не писать, время на это ещё будет), охотиться, рыбачить, пить всё, что горит, играть в преферанс и спать, сколько хочешь. Вот всем этим мы и занимались.
Наутро после приезда на стационар я, раскосыми с похмелья, как у Кости Цоя глазами наблюдал следующее… В узеньком коридоре глинобитной каройской общаги, разговаривали паразитолог Игорь Борисович Першин и паразитолог Дарьян Моисеевич Гаузштейн. Точнее, звуки издавал только Дарьян Моисеевич, а почти двухметровый и здоровенный, как бык Игорь Борисович молча долбил коллегу по рёбрам.
- Игорёк! Что ты делаешь?! – вскрикивал Гаузштейн после каждого удара,
- Игорёк! Мне же больно!
Мимо беседующих паразитологов пытался протиснуться начальник отряда Евгений Изатов.
- Евгений Алиевич! – взывал к власти Гаузштейн,
- Скажите ему, Евгений Алиевич!
- Сами решайте свои паразитологические проблемы! - бормотал Женя.
Пока я умывался и приходил в себя на свежем воздухе, беседа в коридоре подошла к концу. Жертв и разрушений не наблюдалось. Более того, с честью прошедший все испытания Дарьян, мельком глянув в мои суровые глаза, приказал лаборантке,
- Налейте ему опохмелиться!
Медленно просыпался уставший после вчерашнего народ. Лениво умывались, без аппетита завтракали, со стонами падали обратно на железные кровати и входили в ступор. Всем было плохо. Все хотели домой. Разлив по стаканам презентованный мне паразитологом спирт, я вспомнил, что где-то в рюкзаке у меня лежит знаменитая «Баллада о гонорее» Семёна Вульфовича Ботвинника, достал и передал её Ханату. Сначала он читал произведение молча, потом стал похрюкивать и подрагивать. Потом заржал и стал читать балладу вслух. Глинобитные стены дрогнули. Ржали и катались по кроватям все.
А потом мы устроили большую рыбалку на протоке Нарын. Не клевало и была организована большая охота, в которой те, у кого не было ружей выполняли функции собак. Безоружные, в том числе и я, с шумом и треском продирались сквозь кусты чингиля. Сзади шли охотники. Когда у нас из под ног с громким хлопаньем крыльев и кудахтаньем взлетал фазан, сзади раздавался выстрел. Потом сбитую птицу нужно было разыскать в колючих кустах. Обед на берегу протоки был поистине царским. Портили его только косые взгляды и фырканье сидяшей неподалёку от меня носатой девицы в очках, примерно одного со мной возраста.
- Кто это ? – спросил я Ханата.
- Техник. Верка Давыдова.
- А чего она на меня крысится?
- Вы оба претендовали на то место, которое ты занял. Она тоже в этом году окончила биофак. Мы взяли тебя потому, что ты знаком с работой в горах, да и не бабья это работа – зоолог.
Так я узнал, что у меня есть враг. Следует сказать, что вражда эта продолжалась месяца полтора, а потом Вера Николаевна получила ставку и мы с ней в декабре вместе поехали на курсы специализации зоологов в Алма-Ату. Там между нами и завязалась многолетняя, крепкая, я бы назвал её «мужская» дружба. Вера стала зоологом, Более того, она стала отличным зоологом, работала в горах и пустынях и всегда крепко держала любую зоогруппу в своём женском кулачке. Она до сих пор работает там же.
Прошел мой первый зоологический сезон. Перегруженый людьми и отрядным барахлом АН-2 шлёпнулся на взлётную полосу аэропорта "Талдыкурган". Выходя из него шлёпнулся на ту же полосу, очень «усталый» Юра Савелов, за ним Коля Классовский, потом я… Впереди отчёт, а потом четырёхмесячные курсы специализации в Алма-Ате. Дома. С женой и сыном!!!
Метки: проза.
Леонидыч
Леонидыч
(380)РОЖДЁННЫЙ ПОЛЗАТЬ. Глава 15.
Много интересных историй произошло с нами за три года моей работы в вертолётной группе. Мы с Костей Цоем мотались по всему Или-Каратальскому междуречью и наблюдали за численностью песчанок на юг от берега Балхаша до границы пустыни. С вертолёта я не раз видел волков, диких кабанов, редкого в те времена джейрана. Пару раз посчастливилось мне увидеть и легендарных мустангов Казахстана. По одной из версий, отступающие в 20-е годы под натиском красных части казаков и белогвардейцев потеряли в степи табун лошадей. Эти лошади выжили. Часть из них зимой, по льду озера перешла на южный берег Балхаша и затерялась в безлюдной пустыне. Потомков этих лошадей мне и посчастливилось увидеть дважды с воздуха, а один раз – в упор. Во время переезда зоогруппы в Карой дорогу нам перебегали эти лошади. Кобыла и жеребёнок скрылись в зарослях саксаула, а могучий красавец – жеребец грудью попёр на машину, давая возможность своей семье уйти от преследования. И, хотя я сидел в кабине, мне стало жутковато от этого лошадиного героизма. Остановив машину, жеребец заржал и скрылся в саксаульнике.
Впрочем, мы же о самолётах. Сколько разного пришлось нам испытать, летая над песками… Мы с баканасским зоологом, Касымжаном, летали по точкам на левом берегу реки Или. Пески Таукум были территорией Касымжана, поэтому Цой остался на базе, заниматься бумагами, а я с Касиком полетел на рекогносцировку. Мы облетали почти все точки и, на предпоследней, подходя к вертолёту я заметил потёки масла. Я сказал об этом пилоту, но он только махнул рукой. Мы взлетели. Масло потекло по окну, в которое я смотрел. Сели на последней точке, пробежались по колониям песчанок. Весь левый борт был залит маслом.
Взлетели. До Баканаса около 60 километров, минут 20 лёта. Это были не лучшие минуты в нашей жизни. Вертолёт клюнул носом, пилот резко взял ручку на себя, машина стала заваливаться на хвост и в сторону. Пилот отдал ручку от себя и вправо, вертолёт клюнул носом … На панели ярким, красным цветом горела лампочка с надписью «Отказ гидросистемы». Я сидел за Касымжаном и видел, как голубая рубашка пилота за пару минут стала тёмной от пота. Так мы, в «пьяном» вертолёте, летели до Баканаса. Сначала я тупо пялился в окно, потом подумал, что совсем не хочу видеть, как мы гробанёмся, свернул и положил под голову штормовку и лёг на заднем сиденье. Минут через пять я решил, что всё-таки встречу смерть с открытыми глазами. Касымжан окаменел в переднем кресле. Он сидел со сжатыми, как у женщин коленками, на которых лежала красная папка с записями. Лётчик боролся с ручкой штурвала. Вертолёт выписывал кренделя, но держался в воздухе. Наконец, мы прошли над рекой, перелетели окраинные дома Баканаса и зашли на взлётную полосу.
Обычно вертолёт при посадке снижается, зависает и вертикально опускается на землю. На этот раз мы летели метрах в полутора над полосой и не садились. Я глянул в окно. На краю аэродрома стояли «Скорая» и пожарная машина, а по такыру за вертолётом пылил газик из противочумного отделения. Вертолёт снова стал набирать высоту. Прошел над рекой. «В воду будем прыгать», безразлично подумал я. Как сообщил мне потом Касымжан, он подумал то же самое. Прыгать мы не стали. Вертолёт вновь потянул на бреющем над полосой, пилот поймал точку, при которой машина сядет на все три колеса, и грохнул её об землю. И тишина …
Мы с напарником, как два раненых сайгака, неслись с аэродрома. Машина, которую за нами прислали, осталась где-то позади.
- Саша, ты как? – спросил Касымжан, остановившись на пол пути до отделения.
- Нормально. А ты?
- Да что-то вот сердце прихватило.
- До дома дойдёшь?
- Дойду, наверное.
- Ну, иди. А я в аптеку.
Мы разошлись. Он пошёл домой, а я – в магазин. Я купил водку на все деньги, которые были в моём планшете. Мы два дня лечили больное сердце Касымжана, а на третий, с Цоем, снова летели на Каратал. А на обратном пути я вновь увидел масло на стекле, и мне стало страшненько. Но на этот раз мы успели. Вертолёт дотянул до аэродрома прежде ,чем отказала гидравлика.
Вечером Цой собрал вертолётную группу и устроил большой разнос всему лётному составу. Он сказал тогда много слов. Некоторые из них были цензурными.
Меня поражало отношение авиаторов к технике, к собственной безопасности и жизни. Как-то я услышал над головой нехарактерный звук и обратил на это внимание командира.
- Херня. Обшивка где-то отошла
.На следующий день звук усилился.
- Не твоё дело!
На третий день шум превратился в визг и мы отказались летать до выяснения его причин . С ворчанием и матюками технари разобрали двигатель и сообщили нам, что вертолёту оставалось летать приблизительно пол часа - час. Два дня мы ждали, пока привезут и поставят новый движок. Не зря существует высказывание, что интуиция – это способность головы чуять задницей. Моя задница прочувствовала ситуацию правильно.
У нас был пилот, который любил читать в воздухе, зажав рукоятку штурвала между коленями. Удивительная любовь к печатному слову!Мы летали на вертолёте, у которого керосин струёй толщиной в палец, хлестал на выхлопную трубу. А температура у МИ-2 на выхлопе 800 (восемьсот) градусов по дедушке Цельсию. Авиаторы летали. Им нужен был налёт часов. Это был их заработок.
А в этом эпизоде я не участвовал. Его рассказал мне Валерий Иванович Григораш, врач нашей станции и начальник эпидотряда. Для полноты картины скажу, что Валера Григораш – это 120-130 килограммов живого веса, плюс столько же самоуверенности, плюс беззаветная любовь к алкогольным напиткам.
- Летим мы, Сань, на Як-12. В самолёте я и пилот, на задних сиденьях мои чемоданы.
(Як-12 это сооружение из клеенки, фанеры и дюралюминия, с кабиной рассчитанной на пилота и 3 пассажиров. И оно летает!!!)
- Так вот, летим мы, Сань, летим, и вдруг этот придурок поворачивается ко мне и орёт,
- Валера! Застегни ремень безопасности!
Я ему, мол пошёл ты … Столько лет летаю без ремня. А он опять,
- Валера! Застегни ремень!
Я послал его еще дальше, и он замолчал. Минут через 15 пилот задирает морду и пристально смотрит в потолок кабины. Естественно, я тоже поднимаю глаза и вдруг, потолок бьёт меня по физиономии. Потом я со всего размаху и всем весом втыкаюсь в кресло. Потом опять взлетаю и падаю на дверцу кабины, и опять башкой в потолок. Потом самолёт выравнивается, и пилот мне тихо говорит,
- Валера. Застегни ремень …
И, ты знаешь, Сань, я его услышал! Я пристегнулся и расстегнул ремень только в Карое, после полной остановки двигателя. И теперь всегда поступаю только так!
Ну, а я? Еще много лет я садился в самолёт только приняв стакан водки, а когда хмель проходил, добавлял, так как летать по работе приходилось часто и много. «Рождённый ползать …», как сказал один Буревестник.
Метки: проза.
Леонидыч
Леонидыч
(381)И БЫЛО НАМ СЧАСТЬЕ ... ГЛАВА 16.
Зима 1978-1979 года прошла в клубе Среднеазиатского н-и противочумного института, переоборудованном под аудиторию. В этом клубе специализировались многие поколения зоологов и паразитологов противочумной системы Советского Союза. Здесь биологов знакомили с эпизоотологией и эпидемиологией чумы и других особо опасных заболеваний, методиками обследования чумных очагов, методами борьбы с носителями чумы и её переносчиками в открытых стациях и населённых пунктах. Заново изучали систематику грызунов, блох и клещей, и много других интересных предметов.
Лет за 20 до этих событий, сидя на полу клуба, я с друзьями завороженно смотрел на сцену, где наши, ослепительно красивые мамы пели по праздникам песни о войне и о любви. Здесь проходили новогодние утреники с настоящим дедом Морозом, Снегурочкой и подарками. Лет за 15 до этого, в фойе клуба, я с ровестниками по вечерам играл на бильярде, в тихаря пил из голышка бутылки мерзкий на вкус вермут по рубль семнадцать и прятал в рукаве окурок, когда входил кто-нибудь из взрослых. Лет за пять до этого мы, т.е. я, Колька Классовский, Вовка Стогов и Вовка Осипов, в составе хора противочумного института стояли на сцене. Хор торжественно пел: «Двадцать лет пройдёт, сорок лет пройдет. Время всё быстрей движется вперёд …». Мы четверо немузыкально орали : «Двадцать лет пройдёт, сорок лет СПУСТЯ …». Терпения руководителя хора хватило аж на три дня. Потом он деликатно объснил нам, что пение – это не наша стезя, что с нашим слухом и голосами лучше в женской бане тазики подавать. Цель была достигнута - от занятий в хоровом кружке нас с треском освободили. (В скобках замечу, что до хорового пения Коля Классовский руководил институтским ансамблем, мастерски играл на гитаре и фортепьяно, и неплохо пел). И вот теперь я вошёл сюда зоологом – курсантом.
В отличие от остальных более чем сорока иногородних слушателей курсов, я приехал домой. Ещё до рождения сына, отец и мама, как кандитаты наук и завлабы, подали заявление на расширение жилой площади. В результате мы с женой получили уютную и тёплую однокомнатную квартиру в финском домике, на жилой территории института.
Нам читали лекции, проводили практические занятия, принимали зачёты и экзамены с детства знакомые мне люди. Со многими из них я мерз и страдал от жары в командировках, многие были моими соседями, а некоторые – друзьями.
Вот так, приятно, весело и быстро, в кругу семьи и друзей, прошла та зима. В начале апреля я сдал экзамены и получил удостоверение зоолога по особо опасным инфекциям, а уже в середине этого месяца снова трясся в вертолёте между великими казахстанскими реками Или и Каратал. Работа в том сезоне была как работа, приключения (слава Богу) обошли нас стороной. Пустыня радовала зеленью, цветами и грибами, которые мы, в отличие от российских грибников, искали сидя в летательном аппарате. Вертолёт медленно летел на высоте 15-20 метров, а мы внимательно смотрели по сторонам. В местах, где на злёном фоне травы появлялись белые пятна грибов, вертолёт садился и мы выкашивали всё, что там было. Удобно и комфортно.
В мае, когда стало тепло, в Баканас, навестить меня, приехала Люба с сынишкой. Особых развлечений в этом забытом Богом ауле предложить мы им не могли, но на моторке по реке покатали.По случаю приезда жены, Цой дал мне отгул, а Бурделовы – ключ от своей квартиры. Володя со своей зоогруппой находился на стационаре Капалы, а Надя была паразитологом в Каройском отряде. Жильё было свободно.
С опаской подходила моя жена к вертолёту. В кабину нас набилось человек 10. Впереди, справа от пилота сел я с сыном на коленях, сзади Люба, Костя Цой и ещё несколько человек, которых мы должны были доставить к их группам. Перелетев Или и пройдя километров 20 вниз по её течению, мы приземлились на приречном лугу.
- Отдыхайте, - сказал Костя, - к обеду мы вас заберём.
Вертолёт тяжело поднялся и ушёл в пески, а мы втроём остались на берегу. Зелень после серого цвета барханов радовала глаз, пригревало ласковое майское солнышко. Я вырубил двухметровый ивовый прут, привязал к нему кусок толстой лески, а на конец её блесну. Эту снасть у нас нызывали дергушкой. Около берега я нашел место с особенно быстрым течением, встал у самой воды и бросил блесну в реку. Медленно повёл ее против течения, а потом опять отпустил. Подергав таким образом удочку минут десять, я разомлел на солнышке, прекратил свои попытки и лёг в траву. Около меня копошился соскучившийся по папе Лёнька. Любу я не видел. Вдруг со стороны берега раздался дикий крик. Коровы, пасущиеся в тугаях неподалёку вздрогули. Бык раздул ноздри и опустил рога.Первое, что пришло мне в голову – Люба упала в воду! Вскочив, я в несколько прыжков оказался на берегу и увидел, что моя жена тащит удочку, на другом конце которой бьётся и упирается изо всех сил здоровенный серебристый жерех. Я помог ей вытащить рыбу и опять завалился на травку. Ещё восемь раз победный визг вспугивал обитателей тугайного леса. Я встал, отобрал у жены снасть и забросил в воду. После этого не клюнуло ни разу. Я развёл небольшой костерок, , обмазал самую большую рыбу толстым слоем глины и засыпал горячей золой. Через 20 минут, с чёрными от золы мордахами, мои родственники без хлеба и соли уплетали костлявого жереха . Никогда прежде я не видел, чтобы очень разборчивый в еде Лёнька, ел с таким аппетитом.
Часа через четыре вдалеке послышался знакомый треск МИ-2. Вертолёт приземлился, из него вышли люди, и счастливая Люба побежала им навстречу, взахлёб рассказывая, как она тащила из воды «во-о-от такую рыбину!!!».
- Люба! – прошептал я ей на ухо, - Любочка! Замолчи!!! Это же рыбназор!
Незаконная рыбалка, грозившая штрафом по 100 советских рублей за каждую рыбью голову сошла нам с рук. Рыбнадзор частенько пользовался услугами вертолёта.
А потом Костя с Любой по корейскому рецепту солили икру жерехов, был великолепный обед с острыми приправами и горючим спиртом. Была жаркая баня с паром и вениками, и волшебная ночь в квартире наших друзей. Было СЧАСТЬЕ …
Метки: проза.
Леонидыч
Леонидыч
(385)КОКПАКИ. ГЛАВА 17.
Через 2 недели после возвращения из Баканаса я прочёл приказ о выставлении отряда в Нарынкольский район Алма-Атинской области. Напротив надписи «зоолог» стояла моя фамилия. Я бы наверное огорчился, если бы семья жила со мной в Талдыкургане, но, поскольку жена и сын оставались в Алма-Ате, я был рад этой командировке.
С Нарынколом меня связывало много детских воспоминаний. Туда, годовалым младенцем меня привезли в 1952 году родители, получившие направление в противочумную систему по окончании 2-го московского мединститута. Там я начал осозновать себя и окружающий мир. Начал понимать красоту цветов, бурных речек и величественных пиков Тянь-Шаня. Там дважды чуть не погиб, один раз под копытами взбешенного жеребца, а второй – зимой провалившись под лёд, в наполненную водой яму. Туда из немыслимо далёкой Одессы приезжала бабушка Ева и привозила мне шоколадных зайцев и игрушки, которых не было ни у кого из моих друзей. Несмотря на то, что родился в Москве, я считал и до сих пор считаю своей малой Родиной Богом забытый казахский райцентр Нарынкол, заборами крайних домов упиравшийся в границу с Китаем. Нарынкольское противочумное отделение расформировали в 1956 году. За год до этого родителей перевели в Алма-Ату, часть других сотрудников в Чимкен и Баканас.
Понятие командировка «в Нарынкол» было чисто символическим. База отряда находилась километрах в пятидесяти от посёлка, в ущелье Большой Кокпак, в урочище Койши. База – это сказано слишком громко. Метрах в 20 от звонкого ручейка, на относительно ровной площадке стоял щитовой 3-х комнатный домик – лаборатория. И всё. За неделю до выезда отряда я во главе колонны из двух ГАЗ-66, груженных углем для будущих нужд лаборатории, отправился в Койши. Хорошо, что мы ехали двумя машинами, так как у одной из них по приезде на место отказал двигатель. Разгрузившись мы на уцелевшей машине поехали в ближайший посёлок и с огромным трудом раздобыли жёсткий, сваренный из толстых труб буксир. Кто ездил по горным дорогам, знает, что это за удовольствие – тяжёлый грузовик на буксире, а тем, кто не ездил, знать об этом не стоит.
Мы с трудом выбрались по скользкой от дождя грунтовой дороге из Большого Кокпака на асфальтированную трассу Нарынкол – Алма-Ата, осторожно спустились с перевала и остановились на распутье. И, как сказано в былинах, легло перед нами две дороги. Камня с надписью «налево пойдёшь - в рай попадёшь …», врать не буду там не было, но указатели были . Один из них показывал направо и сообщал, что в этом направлении нас ждут Чунжа и Панфилов. Второй гласил о том, что если ехать налево – попадёшь в Алма-Ату. Как вы думаете, какое направление выбрал зоолог, который четыре месяца не был дома? Правильно! Второе! Потому, что точно знал, где находится рай. Рассуждал я здраво и логично: «Конечно, через Панфилов ехать в Талдыкурган километров на 150 короче, но на пути будет перевал Алтынэмель, высокий и крутой. А через Алма-Ату ехать дольше, но всё время по равнине. Шоферов в институте я устрою в общаге, а сам … переночую дома. И вообще, для чумологов и бешеных собак 150 километров – это вовсе никакой и не крюк». И попал я в рай. В домашний. А наутро рай кончился, мы попрыгали в кабины и впереди у нас было 250 километров нудной езды по степи, со вторым грузовиком на хвосте.
На станции меня с нетерпением ждал будущий начальник нарынкольского отряда Жора Рославцев. В тот день, когда я с машинами прибыл в Талдыкурган, доктор припёр с мясокомбината неразделанную коровью тушу. Мы после работы, вооружившись ножами и топором, приступили к разделке этой бурёнки. Мясо нужно было порубить, порезать, кости отдельно, мякоть отдельно, обжарить и залить комбижиром в 40-литровых алюминиевых баках. Несколько дней затем мы посвятили закупке продуктов, найму рабочих и, наконец, выехали в отряд.
Километрах в тридцати от Панфилова, в узком ущелье колонну остановили пограничники. В кабинах машин сидели доктор Жора, мой техник Толик Суханов и я, остальные ехали на матрацах в кузове ГАЗ-66 начальника. Лаборанта Мишку Ушакова, который накануне, по пьянке, потерял пропуск в погранзону, пришлось прятать под матрац, а на этот матрац уселись две совсем не худенькие поварихи. Пока проверяли документы, шофера и мы с Жорой вышли из кабин и вдруг, передний грузовик, в кузове которого были люди, медленно двинулся с места и, набирая скорость, покатился по дороге. Мы не успели даже осознать, что происходит, когда лейтенант пограничник догнал машину, умудрился запрыгнуть в кабину и рвануть ручной тормоз. Трагедия( слава погранвойскам КГБ СССР!) не состоялась. Но нарушителя пограничного режима Мишку они (позор погранвойскам КГБ СССР!) под задами поварих не обнаружили. Мы благополучно прибыли к месту ночёвки, в панфиловское противочумное отделение, где меня ожидала приятная встреча с другом детства, врачом этого отделения, Леонидом Стоговым. Лёнька ждал нашего с Жорой появления и устроил нам шикарный стол. Утро было трудным …
Чуть свет мы подняли людей и выехали в сторону Нарынкола. Я подрёмывал в кабине, когда услышал тихие матюки водителя. Открыв глаза я не увидел ничего необычного, кроме того, что шофёр сидит вцепившись в руль. Затяжной спуск, тяжело гружёная машина летит со скоростью 90 км в час …, 100 км …, 110 …, 115 … , спуск кончается, почти по воздуху проскакиваем мост через небольшую речушку и начинается плавный подъём. Скорость снижается, мы съезжаем на обочину и останавливаемся. Закуриваем. Руки водителя не дрожат, они прыгают, и он не может попасть сигаретой в рот.
- Ты чё, Иваныч, заснул что ли за баранкой? – спрашиваю я.
- Заснёшь тут, мать её … , тормоза отказали. Слава Богу дорога прямая! Был бы хороший поворот, мы бы с тобой уже у ворот рая топтались.
Мы полезли под машину. Оказалось, что треснула медная трубка и жидкость из тормозной системы вытекла. Ремонт отнял часа полтора. Потом еще несколько часов отнюдь не скучной дороги по горам и мы в уже знакомом мне урочище Койши. Машина останавливается на поляне у домика-лаборатории.
Домик этот был знаком мне ещё по рассказу отца. Здесь, работая врачом нарынкольского отделения он выделял культуры чумного микроба. В этом домике он однажды решил, что сошёл с ума. Сидя за микроскопом в лаборатории и будучи на 100% уверенным, что в лаборатории никого кроме него нет, он вдруг услышал чей-то тихий разговор. Разговаривали два человека. Волосы отца (тогда они ещё были), встали дыбом, по спине побежали мурашки. Двое продолжали разговаривать. Осторожно отец выглянул в соседнюю комнату – никого. Он заглянул в третью – пусто. Выглянул на улицу – никого! Зашел в лабораторию – беседа продолжалась. И так несколько дней. Отец решил, что вот так оно и бывает, вот так у людей и съезжает крыша, но перед тем, как поехать в Нарынкол и сдаться психиатрам, заглянул на чердак. Там он обнаружил гнездо диких голубей, которые и ворковали над его головой…
Первый день нашего приезда в Кокпак был посвящён установке палаток – 10 местных жилых для мужчин и женщин, моечной для лаборатории и 20 местной столовой. Лабораторная группа разворачивала своё оборудование, а мы, зоогруппа, занимались заготовкой дров, рытьём ямы для грызунов и другими бытовыми проблемами. На следующий день я, доктор Жора, техник Толян Суханов и лаборант Витька Терещенко отправились в ближайший к Кокпаку казахский посёлок с опять же казахским названием «Крупская», нанимать лошадей.
В большой загон на окраине аула пригнали десятка три одров, на которых нам предстояло ездить два с половиной месяца. Из них мы выбрали восемь самых «упитанных», то есть таких, у которых между рёбрами и шкурой имелись намёки на мышцы. Трое, показавшиеся нам наиболее сильными, были осёдланы, мы втроём взобрались в сёдла. Умный и опытный доктор Жора возвращался в отряд на машине. До этого дня я несколько раз ездил на лошадях в горах Киргизии, но там это делалось для забавы и поездки были не продолжительными. Сегодня мне предстояло проехать по горам более 30 километров и по пути догонять и сбивать в кучу разбегающихся свободных лошадей. На въезде в ущелье пасся очень-очень одинокий серый ишак. Увидев нашу кавалькаду он пришёл в полный восторг, заорал и примкнул к табуну. Этот ишак в последствии был назначен дежурной лошадью и, когда наши клячи болели и хромали, с честью выполнял возложенные на него обязанности. Свой первый большой пробег я запомнил надолго. От этих воспоминаний у меня начинает ныть копчик, гореть ягодицы, а ноги принимают форму колеса. Скажу коротко – это было мучительно, но я выстоял.
О работе в Кокпаках писать не стоит. Это была обычная, рутинная работа. О прочем можно рассказывать бесконечно. Редко на свете попадаются места, равные по красоте Большому и Малому Кокпакам. Вековые тянь-шаньские ели, луга с изумрудной травой, на склонах посвистывают сурки, из под ног взлетают кеклики, об зайцев только не спотыкаешься, море цветов и почти полное отсутствие людей.Неоднократно, в маршрутах встречал я косуль, слышал голоса горных индеек-уларов. Как-то раз дорогу мне перебежал здоровенный самец-марал. А в другой раз, возвращаясь в палатку из бани, с егерьского кордона,мы увидели медведя и погнались за ним на лошадях. Погоня была не долгой. Медведь добежал до трёхметрового обрыва и, как пушинка, взлетел на него. Лошади так высоко прыгнуть не могли. Только тогда до нас дошло,что мишку гоняли мы без ружей и не известно, чем бы закончилась эта история, если бы мы его догнали. Больше всего мне нравилось утром, после завтрака, оседлать лошадь, положить в сумку кусок хлеба и шмат сала, и в одиночку уезжать в горы на учёты. Нет на свете более красивого и волнующего зрелища, чем вид заснеженных пиков. Как часто с высоты перевалов я любовался высочайшим пиком Тянь-Шаня - горой Хан-Тенгри.
Егерь – Володя Светличный, круглый год жил на кордоне один, если не считать большущего пса, крупного сиамского кота и его (кота) супруги. Егерь всегда радовался нашим наездам. Приезжали мы, как правило с доктором Жорой, Толяном Сухановым и Мишкой Ушаковым. Привозили с собой «горючее» и устраивали банный день с распитием спиртного, шашлыками и стрельбой из Вовкиного АКМ по мишеням. Во время первого такого визита кот сидел на пороге с веранды в комнату и дорогу гостям уступать не торопился. Жора, входя в комнату, очень тактично и осторожно отодвинул кошака ногой. Всё! Доктор стал «персоной non grata». Кот прятался в самых неожиданных местах. Любой из нас мог пройти мимо него ничего не опасаясь. Любой, но не Жора. Барсик нападал на докторскую ногу там, где она ступала, впивался в неё когтями и начинал грызть. Так продолжалось весь сезон и доктор, собираясь в гости к егерю, стал одевать не элегантные брюки и туфли, а грубые штаны от энцефалитного костюма и кирзовые сапоги.
На лугу у речки во множестве рос неприметный, голубовато-серый цветок. Эдельвейс ! В Швейцарии, каждый уважающий себя жених накануне свадьбы должен сходить в горы, найти такой цветок и подарить его невесте. Цветок счастья! По лугу ходила банальная корова и с аппетитом жевала цветы, из-за которых не один швейцарский жених сломал себе башку на неприступных скалах. «Буду спать на счастье», - решил я и набил эдельвейсами наволочку. И оно сбылось! С инспекторской проверкой в отряд приехали Ханат и мой зав. Максимильяныч, и я был аж на три дня отпущен домой. Я не стал дожидаться утра. В сумерках шофёр вывез меня на трассу, в темноте я поймал раздолбанный, древний самосвал, гружённый металлоломом и с полусонным водилой за рулём. Какие-то 350 километров и, в восьмом часу утра мы подъезжали к Алма-Ате. В кармане моего рюкзака стоял граненный стакан с букетиком эдельвейсов. Цветов счастья…
Метки: проза.
Леонидыч
Леонидыч
(387)КОКПАКИ-2 (ДЕНЬ, КАК ДЕНЬ).
ГЛАВА-18
... И было утро ....
- Всё, Толян. Больше не пьём !
- Ага … Хорош, Леонидыч. Больше не пьём!
За брезентовой стенкой палатки, у костерка, гремит посудой повариха Зинка. При мысли о еде к горлу подкатывает комок тошноты. Глядя на торчащую из спальника рожу Толяна, я представляю себе свою и содрогаюсь.
- Завтрак готов, Леонидыч! Вставать пора! – орёт Зинка.
- Поднимай джигитов, Толик. Да и самим пора вставать. Дел сегодня не в проворот.
Кряхтя и поминая мать, Бога, душу и вчерашнюю поездку в баню, выбираемся из спальников. Какая всё-таки дрянь, этот собачий спальный мешок: тяжёлый, жаркий, вонючий и линяет, как Жучка по весне. Вылезаешь из него весь в шерсти, как эта Жучка. Толик выходит из палатки, а через минуту из соседней, в которой живут ловцы, раздаются стоны, вскрики и матюки на русском языке, и на языке коренного населения.
- В палатку заглядывает Толик.
- Леонидыч, иди, глянь!
Я вхожу в палатку рабочих. Все десять раскладушек перевёрнуты. На полу валяются подушки, одеяла и полушубки. Из под кроватей, из спальных мешков, вылезают Серик, Берик, Ербол, Витька Карнаухов, и прочие джигиты. Они обмениваются впечатлениями и в их мнениях иногда звучат цензурные слова.
- Ты за что их так, Толян?
- Они вставать не хотят. Говорят – рано ещё.
Пацаны умываются, проглатывают кашу и чай, седлают лошадей и грузят на них капканы. Я распределяю участки, на которых они сегодня будут работать. Толик шлёпает рукой по задам людей и лошадей,
- Пошли!
В лагере остаёмся мы и повариха Зинка. Сегодня понедельник и поэтому мы решили с утра начать новую жизнь. Умываемся, чистим зубы, скоблим тупыми лезвиями «Нева» недельную щетину на рожах и опять умываемся. Через силу проталкиваем в глотки Зинкину стряпню и седлаем лошадей. Планы грандиозные. Толик должен проехать верховья Малого Кокпака и подобрать новые участки для отлова сурков. Мне предстоит перевалить в Большой Кокпак и проехать до большого моренного озера Караколь. В том районе давненько не ступала нога чумолога, и мне нужно провести рекогносцировку. Помолодевшие и посвежевшие, полные оптимизма, мы выехали из своего отщелка на дорогу. Впереди, недалеко от отгонного магазина, маячило несколько знакомых нам чабанов, раздавались выстрелы из мелкокалиберной винтовки, звучали смех и ругань.
- Едем мимо, Леонидыч! Не останавливаемся!
- Замётано!
- Эй, Сашка! Толик! Зачем мимо едете?! Почему не уважаете? Давай к нам, дело есть!
Дело действительно важное. Чабаны с бодуна устроили соревнования по пулевой стрельбе. Метрах в пятидесяти от стрелка в землю втыкается осколок стекла из окна чабанского домика. Стрелку выдаётся два патрона: один пристрелочный, второй – зачётный. Попавший в мишень получает приз – бутылку водки. Пока снайпер не выявлен. У всех дрожат руки. Свои патроны получаем и мы с Толяном. Я ложусь, не очень старательно целюсь, нажимаю на курок, и от осколка стекла летят брызги. Вторым выстрелом разбиваю второй осколок. В толпе зрителей слышен уважительный шёпот. Не подвела меня рука, оба раза дрогнула в нужном направлении. Следом за мной винтовку берёт Толик. Пристрелочным выстрелом он разбивает свою мишень в дребезги, а зачётный у него не получается, но попадание есть и мой техник так же получает приз. Итого – три бутылки водки!!!
Нам нужно ехать. У нас дела и планы. Мы с утра собирались начать новую жизнь, но … Соревнования по стрельбе в ущелье Малый Кокпак – это вам не какие-нибудь Олимпийские игры! Это там – получил свой кубок и отваливай, а здесь, получил приз – раздели свою радость с товарищами! Мы садимся в кружок, появляется низкий столик, гранёные стаканчики, нехитрая закуска. Рядом со мной сидит учитель физкультуры из аула «Крупская» . Его зовут Акбар и он действительно акбар (велик). В нём килограммов 120 веса. Акбар внимательно наблюдает за моим состоянием. Решив, что я дошёл до нужной кондиции, он из глаз делает щёлочки и начинает,
- Ай, Сашка! Ты хороший! Ты большой начальник. Ты – зоолог! У тебя всё есть. Палатки есть, сёдла есть, уздечки есть, грузовик, рабочие, повариха … Ты мне палатку ДАЙ!
- Не могу я, Акбар. Не моё это всё. Государственное. А отвечает за имущество Толик.
Акбар моментально теряет интерес к моей персоне, и краем уха я слышу,
- Ай, Толик! Ты хороший! Ты начальник! У тебя всё есть …
- Валим отсюда, Толян. У нас сегодня много дел.
- Валим, Леонидыч!
За магазином наши пути расходятся. Толику ехать прямо, вдоль речки, к альпийским лугам, а мне предстоит перевалить по тропе в Большой Кокпак и подняться до арчёвой зоны, поискать колонии сурков и посмотреть озеро.
- Устал я что-то сегодня, Леонидыч, - жалуется Толян, - может быть ну их на хрен сегодня, эти сырты (высокогорные болотистые луга)?
- А и правда. Ну его на хрен, это озеро Караколь … Поехали ещё постреляем.
В палатку мы возвращаемся в сумерки. Пацаны поужинали, упаковали добытых сурков и отдыхают. Из ущелья в нашу сторону идёт машина. Не наша машина. К палатке подъезжает потрепанный ЗИЛ-130 и из кабины выпадает старший лейтенант погранвойск. Он входит в палатку, показывает нам с Толиком удостоверение и говорит, что прибыл проверить наши паспорта и пропуски в погранзону. Мы понимаем. Старлей хочет выпить. Где-то ему не хватило. Я достаю из сейфа документы и заначенный на всякий случай пузырь водки. Документы отодвинуты в сторону,
- Давай, давай, начальник, наливай скорее, потом проверю!
У старлея горят трубы.
- А что это там у тебя в сейфе за оружие? – интересуется он после первого стакана, - Разрешение есть?
В сейфе у меня лежат пять дустовых пистолетов. Это обрезы ружей 16-го колибра, к стволам которых приварены металлические стаканы объёмом граммов 200. В ствол вставляется гильза с полузарядом пороха, в стакан насыпается дуст, пыжуется, а потом из этого сооружения стреляют в нору на предмет уничтожения в ней зараженных чумой блох. Вид у такого пистолета впечатляющий.
- Это у меня ручные миномёты, - сообщаю я старлею, - Испытания проводим.
- Так, всё! Вставай, бери документы, поехали! Разберёмся с вашими испытаниями.
Я собираю бумажки и вслед за пограничником лезу в ЗИЛ. Едем мы минут пятнадцать и приезжаем прямиком на кордон Светличного – егеря, у которого мы вчера были в бане. Старлей конвоирует меня в комнату и докладывает казаху в штатском о моём задержании за незаконное хранение оружия. Егерь рассказывает гостю о том кто я, откуда и чем занимаюсь в погранзоне. Я показываю документы и разрешение на пистолеты. Старлей получает нахлобучку от начальника за излишнее рвение. Стол у егеря ломится от даров природы и привозных диликатессов, а на его середине радует глаз пятилитровая канистра со спиртом.
- Давай, пошлём машину за Толяном, - шепчу я Володе и через пол-часа к нам присоединяется мой техник…
Чем-то всё-таки не приглянулся я пограничному старлею. Может быть, он обиделся за то, что я не был шпионом и диверсантом, может быть за то, что из-за меня он получил выговор от штатского казаха, которого звали Мурат. Причины не помню, но помню, что обложил я этого воина матом с головы до ног, психанул и пешком отправился к себе в палатку. Оседлал лошадь и глубокой ночью, по тропе двинул через перевал в Большой Кокпак. Зачем??? Я бы тоже очень хотел это знать. Силы покинули меня, когда до лаборатории в урочище Койши оставалось километра четыре. Впереди показалась зимовка, кошара, костерок и сидящие вокруг него люди. Я подъехал, привязал лошадь, познакомился с ребятами – студентами стройотряда и на пару часов прикорнул у них в домике. Первый вопрос, который я задал себе проснувшись: «Где я?», второй – «Как я сюда попал и что здесь делаю?». Студенты спали, подрёмывала у кошары моя лошадка, на траве лежал иней, а меня колотило крупной дрожью. Вчерашнее веселье наслоилось на климатические условия, и результат этого наслоения мне не понравился. Я с трудом залез в седло и направился обратно, к перевалу. Всходило солнце, красота вокруг была необыкновенная. Но что мне было до этой красоты …? Я спустился с перевала, проехал магазин и тряской рысью ехал в сторону лагеря. Когда я увидел пылящий навстречу УАЗ-469, до палаток оставалось ехать метров триста. Уазик проскочил мимо, потом засигналил и дал задний ход. Поравнявшись со мной, он остановился и из кабины высунулся незнакомый молодой казах.
- Ты кто такой? Куда едешь? Откуда? Карта есть? Откуда дороги знаешь? Где твои документы? Почему ты дрожишь? Ты меня боишься? Почему? – посыпались на меня вопросы – Ты арестован! Стой здесь и никуда не двигайся!
Уазик рванул в сторону магазина. Я слез с лошади и сел на обочину дороги. Мне было всё равно … . Минут через десять машина вернулась, я вскарабкался на коня, и, под конвоем был доставлен в домик объезчика, жившего метрах в ста от наших палаток. В комнате, на кошмах, у низкого столика пили чай и ожидали гонца хозяин дома, знакомые мне чабаны и единственный на сто вёрст вокруг русский человек – егерь Вовка.
- Это же Саша! Он рядом живет, чуму ловит! – сказал хозяин.
- Это Сашка! Зоолог из Талдыкургана! Он каждый год сюда приезжает, – сказал Акбар.
- Это Санька! Мой друг! У них база в Большом Кокпаке! – сказал егерь Володя.
- Я его арестовал! – гордо сказал водитель уазика.
Налили всем, в том числе и арестованному. Минут через десять после принятия «лекарства» мне значительно полегчало, колотун прекратился, и я предложил конвоиру,
- Сиди здесь, поправляйся. Я лошадь оставлю, схожу в лагерь и принесу паспорт и пропуск.
- Нет! – гордо сказал КГБшник, - Я тебя ЗАДЕРЖАЛ! Садись в машину, поедем к капитану!
- К Мурату? - спросил я.
- Да !
Мне стало интересно …
В домике егеря, куда доставил меня бдительный шофёр, в комнате, в которой вчера мы кушали спирт и ругались со старлеем погранвойск, на кровати лежало тело. Тело принадлежало капитану КГБ. Где в то время бродила душа капитана, не знал никто, но была она где-то далеко, ибо вернулась в тело только после того, как капитана обрызгали холодной водой.
- Мурат! Мурат, проснись! Я задержал, - расталкивал начальника бдительный водитель. Борьба продолжалась минут десять, потом Мурат замычал и с трудом разлепил заплывшие глаза,
- В чём дело, сержант?
- Мурат …
- Отставить! Доложи по форме!
- Товарищ капитан! Я задержал этого человека! Едет утром, на лошади, один, карты нет, дороги знает!
Мурат оглядывается по сторонам,
- Какого человека? Где он? Вот этого?! Идиот! Разжалую! Уволю! Мы с ним вчера весь вечер пили и душевно разговаривали! Садись, Сашок! Лечиться будем. Амбулаторно…
... и было утро ...
- Всё, Толян. Больше не пьём.
- Ага. Хорош, Леонидыч. Больше не пьём … И меньше не пьём!
P.S. В те же трудные дни в лабораторию к доктору Жоре нагрянул с проверкой документов майор погранвойск. Проверка затянулась, майор, добираясь до раскладушки, от усталости не вписался в поворот и упал в речку. Сушить его яловые сапоги взялся тоже очень усталый лаборант Мишка Ушаков. В результате майор покинул базу отряда в Жориных тапочках на босу ногую.
Метки: проза.
Леонидыч
Леонидыч
(388)ДОЛГИЙ ПУТЬ ДОМОЙ. ГЛАВА-19.
Я жил в ритме: весна – пустыня и вертолёты, лето – горы и лошади, осень – пустыня и вертолёты, зима – отчёты и отпуск. Гоняли меня по командировкам беспощадно, мотивируя это тем, что сам я в Талдыкургане, а семья моя в Алма-Ате и, стало быть, в Талдыкургане меня ничто не держит. Я не сопротивлялся. В командировках мне не нужно было думать о питании, стирке и прочих бытовых проблемах, но домой тянуло иногда невыносимо. Несколько раз, я просто сбегал с обсервации (карантина), чтобы пару дней провести с женой и сыном, иногда уезжал официально, с разрешения начальства, иногда летел домой на выходные с экипажем вертолёта. Порой такие поездки выливались в настоящие приключения.
Как-то раз, осенью, по окончании полётов, меня направили в отряд на Каратал. Я должен был принять зоогруппу, провести с ней учёты грызунов и блох на стационаре, а потом выехать в сторону Талдыкургана и встать на семь дней где-нибудь на природе, на карантин. Работу мы завершили в срок и, найдя на берегу реки, недалеко от города Уштобе живописное местечко, поставили палатку.
- Смотри, Леонидыч! Во-о-он там видишь ферму? – спросил один из ловцов. Я посмотрел в указанном направлении и действительно, на другом берегу Каратала, вдалеке, разглядел несколько домов.
- Ну?
- У меня там мать живёт. Можно мне сходить туда? Давай вместе пойдём? Поедим по человечески и отоспимся под крышей, а завтра вернёмся!
Парень хотел домой.
- Пошли! – сказал я, - Только ты пойдёшь к себе домой, а я - к себе.
Я собрал в рюкзак кое-какое барахлишко, сигареты, кусок хлеба и банку тушёнки. До берега реки мы шли минут двадцать. Бурный и мелкий в предгорьях Каратал, на равнине превращался в спокойную, широкую и, как оказалось, глубокую реку. Мы очень ошиблись предполагая, что перейдём его вброд. Сложив одежду и обувь в рюкзак, я, как раненый Чапаев, гребя одной рукой, форсировал реку. Мне повезло больше чем легендарному комдиву. Никто не стрелял и я доплыл. Не скажу, что купание в конце октября доставило нам удовольствие, зуб на зуб не попадал, когда мы выбрались на берег, но мысль о доме согревала. Часа полтора мы топали до, казалось бы, недалёкой фермы. Мать парня оказалась дома и очень обрадовалась нашему появлению. Мой путь домой, однако, только начинался. Автобус на эту Богом забытую ферму ходил раз в сутки, и сегодня уже не предполагался. Мы вышли к магазину в надежде найти попутку и, через пару часов, надежда эта оправдалась. Добравшись до автовокзала в Уштобе, я успел на последний автобус в Талдыкурган, а дальше всё было просто.
В другой раз, тоже в октябре, мы стояли в верховьях Каратала, недалеко от совхоза Кировский. Мысль о том, что неделю придётся в безделье провести на берегу холодной речки, давя комаров и глядя на опостылевшие морды, была невыносимой. Всегда лёгкий на подъём, я собрался и попросил шофёра вывезти меня на трассу Талдыкурган – Алма-Ата. Мне везло. Автобус не заставил себя ждать и, через пять часов я подходил к нашему домику на территории противочумного института. Квартира была закрыта на замок. Я пошёл к маме, которая жила метрах в пятидесяти от нашего дома. Мама была дома одна. Сын, где-то бегал с друзьями.
- А Люба?
- А Люба уже неделю в табаксовхозе, в Чилике. Так вот и живём вдвоём с Лёнечкой. Игорь в армии, ты в Талдыкургане, Люба в Чилике.
- Мам, я оставлю вещи? Скоро вернусь.
- А куда ты собрался?
- В Чилик. Я быстро!
До совхоза Чилик от Алма-Аты семьдесят километров. Обратно, соответственно, столько же. Поймав на автовокзале Алма-Аты частника, через час я уговаривал старшего группы отпустить Любу на сутки домой, ещё через полтора мы целовали грязную Лёнькину мордаху, а утром, посадив Любу в Чиликский автобус, я сел в Талдыкурганский …
Так вот и жили мы до декабря 1979 года. Лёнька ходил в детский сад, Люба заканчивала медучилище, а я разрывался между семьёй и работой. Попытки обменять квартиру в Алма-Ате на Талдыкурган ни к чему не приводили, желающих (что очень странно) обменяться не находилось, да и времени заняться этим всерьёз у меня не было. Жил я в общаге при противочумной станции, Все пьянки, или как их сейчас называют, корпоративные вечеринки, проходили в моей комнате. Это было очень удобно коллегам. Жены их здесь не искали. Вечерами, когда сотрудники расходились по домам, наступала тишина и тоска. Телевизора у меня не было, все книги были прочитаны и перечитаны, радио рассказывало о битвах за урожай и успехах в животноводстве. Оставалась водка. Я шел в магазин, покупал бутылку, хлеб и сельдь иваси, садился за стол и принимал первый стакан. Водка била в голову и одиночество становилось невыносимым. Я брал бутылку и отправлялся в сторожку. Сторож с готовностью доставал стаканы и резал лук. Наутро меня вызывал на ковёр начальник станции и начинал разговор одной и той же фразой,
- Александр Леонидович, когда вы прекратите вести свой нездоровый образ жизни?
- Когда перевезу сюда семью, Николай Матвеевич.
- А когда вы её перевезёте?
- Когда вы перестанете гонять меня по отрядам и дадите возможность заняться обменом.
- Но вы же понимаете, что у остальных семьи и они не могут так часто выезжать в командировки!
Я понимал … . Я мог …
«Ну, сука-сторож» - думал я покидая начальственный кабинет: «Выпьешь ты у меня ещё на дежурстве за мои бабки!»,
В декабре 1979 года менялась власть в нашей зоологической лаборатории, На смену старому приходил более молодой, но не менее опытный зав. По этому случаю было решено устроить банкет. Где? А догадайтесь! Времена уже тогда были не очень простые. Из мясного нам в магазинах удалось найти только коровью голову с рогами. Водку мы на «Жигулях» Юры Савелова искали по всему городу пол дня и нашли её на каком-то складе, на окраине города. Бутылки были покрыты толстым слоем льда.
- Поставьте бутылки к батарее, пусть согреются, - посоветовал старый, опытный зав.
- Никогда ещё не простужался от водки! - нахально заявил молодой зоолог Пейсахис. И сглазил …
К утру я не мог подняться с кровати. Температура зашкалила за 40, горло болело, всё тело горело. На машине меня отвезли в поликлинику и, осмотрев горло, врач поставила диагноз – фаликулярная ангина. Кто-то из коллег позвонил в Алма-Ату и к вечеру того же дня, в общаге появилась Люба. Она, не сдав экзамен по Марксистско – Ленинской философии (необходимый медсестре, как и каждому советскому человеку), оставив сына на бабушку, примчалась лечить мужа. Через два дня я был здоров. Разговор между нами был серьёзным.
- Не надоело тебе жить в этих скотских условиях?
- Надоело, Люба! Вот обменяю квартиру …
- Ты при своих бесконечных поездках её никогда не обменяешь!
- ………………………..
Люба уехала, а я через несколько дней пошёл к заву. К старому. Новый ещё не принял полномочия.
- Максимильяныч, снимите меня с вертолётов! Переведите в нормальный отряд и в горы посылайте хотя бы через раз!
- Не могу, Саша. Ты уже столько летаешь. Знаешь территорию, и заменить тебя некем. А горы … Ты же знаешь – у всех семьи, все хотят летом побыть дома.
- Тогда я напишу заявление об увольнении! Я тоже хочу летом быть дома!
- Пиши! Сказал «А», говори «Б»!
Через час я положил ему на стол заявление об увольнении.
- Ну, нельзя же так!
- Нет, Максимильяныч! Сказал «А», говорю «Б»!
- Подумай …
Думать было не о чем. Я всё передумал долгими вечерами, глядя на дно гранёного стакана в опостылевшей общаге. Через две недели я был дома, а через три работал на должности лаборанта в паразитологической лаборатории противочумного института. Мне была твёрдо обещана должность зоолога в этой лаборатории не позже чем через год. Однако, всё вышло иначе …
Метки: проза.
|
Фото
Видео
Ответы
Ставка за Лидера
