РОЖДЕСТВЕНСКИЕ ИСТОРИИ

18 января — в Крещенский Сочельник я, разумеется, дежурила в храме. Устала страшно. Нужно было делать множество вещей: сдерживать натиск желающих получить освященную воду, объяснять, умолять их, чтобы побыли на службе, помолились, поисповедались. Нужно было вручить каждому специально распечатанные к этому празднику «Памятку о святой воде», ехидно спрашивать у тех, кто отвечал: «Бог у меня в душе…», умеет ли он уже ходить по воде и исцелять… После всенощной надо было раздать воду, слить остатки в одну бочку и наполнить все купели и огромную бочку их нержавйки. Вроде всё сделали… из большой купели перелилась вода — пришлось ликвидировать аварию. Стала собираться домой. Хорошо, что по дороге зашла в трапезную, там была Таня Маленькая, ночная дежурная, мы с ней вдвоем остались. Попили чайку… Вдруг нас осенило, что большая бочка из нержавейки не наполнена. Наполняется бочка долго, а спать ведь хочется! У Тани стал вид человека, которому больше нечего терять… Но помочь я ей ничем не могла.

Домой приехала около часа ночи, целый час сидела в кресле, тупо глядя перед собой, потом покормила зверей и после некоторого колебания покормила себя быстрорастворимой лапшой «Доширак», бросила тельце на кроватку, и — как кирпич с седьмого этажа…

Всю ночь снились бочки, бутыли и бутылочки со святой водой, а проснулась утром в холодном поту от мысли: вторую голубую бочку не наполнили!!!...

Хотя 19 января народу было намного больше, дежурить уже было легче, а 20-го я вообще летала на крыльях, потому что причастилась.

РОЖДЕСТВЕНСКИЕ ИСТОРИИ

В самое Рождество у нас служилась ночная Литургия, а после было разговенье – прямо в храме накрыли столы, и около сотни человек сели пировать. Пировали долго-предолго – пока метро не открылось, а потом все стали расходиться. Мне расходиться было нельзя, потому что я в этот замечательный день дежурила. И в связи с тем, что мне предстояло находиться в суровых условиях катехизаторского дежурства часов эдак до 20.00., я напросилась к нашей поварихе домой (она живет прямо напротив храма) с тем, чтобы оправиться и привести себя в порядок для дальнейшего успешного несения службы.

Примерно в 7.00. в храме осталось уже только человек пять; я попросила брата Антония покараулить храм минут 20, до моего возвращения, и мы с поварихой Светой отправились к ней домой. Дома у Светы было тепло… Видимо, я отсутствовала не 20 минут, а целых 25 или даже 30, потому что, когда возвращалась обратно, столкнулась с уходящим Антонием, который весело попрощался и еще раз поздравил меня с Рождеством, пожелал удачного дежурства, поинтересовался, есть ли у меня ключи от храма... Да как же, конечно у меня есть ключи от храма, и лежат они в симпатичном кошелечке, в моей сумке… в храме…Там же, в храме, на моем столике, рядом с моими перчатками и шарфом, лежит и мой телефон…

Антоний, думаю, был уже у метро, когда я уперлась в запертую храмовую дверь. Минуты три я пыталась расшатать стальную дверь. Мысль работала быстро – все уйти не могли, должны остаться люди, еще как минимум две Татьяны – Маленькая и Большая, Большая сегодня дежурит вместе со мной, а Маленькая будет отсыпаться, так как не спала двое суток… Обошла храм с одной стороны – так и есть, свет горит, но никого не видно. Мороз набирал обороты, я стала пританцовывать. Путаясь в елках, которых на территории храма видимо-невидимо, обежала храм с другой стороны, заглянула в окно – никого не видно… Значит, девчонки на втором этаже. Стучать в окно второго этажа мне несподручно – ростом не вышла. В дверь – бестолку, они ж не услышат… звонить… так вон он, телефон, лежит на столе рядом с перчатками и шарфом…

Я поежилась, запахнула плотнее пальто у ворота, а руки засунула в карманы и стала думать. Хоть и думалось на морозе легко, но ничего оригинальнее, чем долбить в стальную дверь и в окна-стеклопакеты, я придумать не могла. С сожалением вытащив покрасневшую лапу из кармана, я стала осторожно стучать в ближайший стеклопакет, боясь его выдавить. Стеклопакет отлично поглощал звук с внутренней стороны. Я удвоила усилия, и они увенчались успехом – на горизонте, привлеченные грохотом, замаячили патрульные милиционеры…

Одной рукой я придерживала воротник, другой долбила в окно, потом перебегала к двери, долбила рукой в дверь, не решаясь стукнуть ногой из чувства благоговения… и все без результата. Милиционеры с интересом наблюдали за мной, оживленно переговариваясь, очевидно, комментируя мои действия и совещаясь: брать меня сейчас или немного погодя. А я лупцевала по окнам уже не на шутку… Милиционеры замолчали и заметно напряглись. И вдруг я замечаю в глубине храма движение – да это же Ольга! Слава тебе Боже, что услышал меня! Ольга неспешно подошла к окну, за которым я отбивала чечетку – руками на стекле и ногами на замерзшем асфальте. Я стала орать Ольге, чтобы она немедленно взяла ключи из моей сумки и впустила дежурного катехизатора в моем замерзшем лице. Ольга совершенно не слышала, что я ей орала, я не слышала, что мне говорила Ольга… так мы минут пять гримасничали друг перед другом через звуконепроницаемый стеклопакет. Наконец Ольга безнадежно махнула рукой и скрылась из поля зрения. Я запрыгала, задышала на руки… Милиционеры расслабились, но уходить явно не спешили.

…Прошло дофига времени, но никто не торопился открыть мне дверь. В голову лезли нехорошие мысли, промерзла я капитально. К храму подошли первые посетители, явно мои «клиенты» - две пожилые женщины с одним внуком на двоих. Внутри себя я застонала, но внешне горя своего не обнаружила и стала опять одной рукой лупить по окну, другой успокаивать женщин, обещая им непременное и скорое приобщение к Рождественской радости непосредственно в храме Божием. Немедленно же и приступила к катехизации всех троих. Женщины оказались понятливыми и терпеливыми, а внук – так даже вполне продвинутым православным…

Но вот все встрепенулись – появилась Ольга! Она подошла к окну и стала что-то говорить. Через пару минут стало понятно, что дверь она нам не откроет, так как ключей у нее нет. Я постеснялась катехизируемых, а также милиционеров, которые продолжали наблюдение за моими злоключениями, и поэтому все мои вопли в ее адрес так и погибли в моей груди. Не издавая ни одного звука, тщательно артикулируя и делая «выразительное» лицо (о, мимические морщины!..), мне удалось донести до сознания Ольги, что если она такая балда и не может найти мои ключи, то пусть разбудит какую-нибудь Татьяну… Ольга неспешно ушла.

Дыша на побелевшие руки посиневшими губами, я стойко продолжала катехизировать прибывающий к храму народ прямо в полевых условиях… Милиционеры тоже подошли послушать. Но тут в глубине храме как призрак возникла Маленькая Татьяна. Вид ее спросонья был ужасен: сбившийся на одно ухо платок, сбившиеся на другое ухо очки… растрепанные волосы, с одного плеча свисала вывернутая дубленка… Она шла и путалась в расстегнутых сапогах, то и дело спотыкаясь и хлобыстая голенищами. А выражение лица!... если б я не знала, что Маленькая не пьет вообще ничего крепче ромашкового чая, я бы подумала, что она в мое отсутствие приговорила не меньше чем бутылку водки…Бедняжка Маленькая, плохо понимая, что происходит, еще некоторое время пыталась добиться нашего ответа через окно. Но в конце концов ее осенило, и она открыла нам дверь в храм.

Войдя в храм, я моментально приклеилась к батарее отопления и уже оттуда сиплым голосом поздравила всех пришедших с Рождеством Господа и Спаса нашего Иисуса Христа!

РОЖДЕСТВЕНСКИЕ ИСТОРИИ

Некто великодушный осчастливил наш храм невообразимым количество елок и сосен. Мы густо понаставили их в храме и на огороженной территории вокруг. Вокруг храма вообще стало как в лесу – наша повариха даже заблудилась, когда пошла выносить мусор, ее только по голосу нашли, испуганную и замерзшую (здесь смеяться). Множество их стоит прислоненными к стенам храма, и еще большее множество осталось лежать в куче…

Нам разрешили взять по деревцу.

Привезла крошку-елочку домой, выпустила из пакета на простор. А она оттаяла и давай пахнуть мандаринами! Здо́рово!..

Рождество Твое, Христе Боже наш, возсия мирови свет разума…

РОЖДЕСТВЕНСКИЕ ИСТОРИИ

Совесть у меня – из породы грызунов. И зубищи у нее – во!.. Точит и точит, точит и точит… Ну, думаю, раз ты так… покаюсь. И пошла на исповедь. Все равно дежурю сегодня в храме. А в храме у нас – ну пингвинов только не хватает для полного сходства с Антарктидой (это у меня сложился миф такой: я верю, что на Южном полюсе холоднее, чем на Северном). В общем, холод леденючий (никто, конечно, не раздевается), стужа в общем, – потому что ремонт, и дует просто со всех сторон одновременно.
Дождалась я своей очереди на исповедь (к этому времени у меня замерзли даже зубы) и с сокрушенным сердцем исповедала свое пристрастие к французскому коньяку и гаванским сигарам…

…«Втык» со стороны батюшки был короток, но так силен, что я моментально вспотела, даже ноги согрелись. Не, я не буду говорить, что он мне сказал, вам это ни к чему, вы сигар не курите.
До дома летела поганой птицей, пылая изнутри и снаружи, чуть ли не снег под ногами таял. Прибежала, отдышалась… Стала готовить сумку к завтрашнему походу в храм и натыкаюсь… на спички! Специальные спички для сигар, длинненькие такие…

…Сижу, смотрю на них и плаааачу… И смеюсь.

РОЖДЕСТВЕНСКИЕ ИСТОРИИ

Александру Иванычу как раз перед Новым Годом сделали, наконец-то, зубные протезы. Теперь он каждые четверть часа выразительно оповещает нас о том, что «слон сосет соску». Зубов у него теперь много – даже рот плохо закрывается. Его такое богатство радует. Я тоже, конечно, за него рада… Но семечки свои спрятала подальше.