Сретенье

Когда Она в церковь впервые внесла
дитя, находились внутри из числа
людей, находившихся там постоянно,
Святой Симеон и пророчица Анна.

И старец воспринял Младенца из рук
Марии; и три человека вокруг
Младенца стояли, как зыбкая рама,
в то утро, затеряны в сумраке храма.

Тот храм обступал их, как замерший лес.
От взглядов людей и от взоров небес
вершины скрывали, сумев распластаться,
в то утро Марию, пророчицу, старца.

И только на темя случайным лучом
свет падал Младенцу; но Он ни о чем
не ведал еще и посапывал сонно,
покоясь на крепких руках Симеона.

А было поведано старцу сему,
о том, что увидит он смертную тьму
не прежде, чем Сына увидит Господня.
Свершилось. И старец промолвил: "Сегодня,

реченное некогда слово храня,
Ты с миром, Господь, отпускаешь меня,
затем что глаза мои видели это
дитя: Он -- Твое продолженье и света

источник для идолов чтящих племен,
и слава Израиля в Нем". -- Симеон
умолкнул. Их всех тишина обступила.
Лишь эхо тех слов, задевая стропила,

кружилось какое-то время спустя
над их головами, слегка шелестя
под сводами храма, как некая птица,
что в силах взлететь, но не в силах спуститься.

И странно им было. Была тишина
не менее странной, чем речь. Смущена,
Мария молчала. "Слова-то какие..."
И старец сказал, повернувшись к Марии:

"В лежащем сейчас на раменах Твоих
паденье одних, возвышенье других,
предмет пререканий и повод к раздорам.
И тем же оружьем, Мария, которым

терзаема плоть Его будет, Твоя
душа будет ранена. Рана сия
даст видеть Тебе, что сокрыто глубоко
в сердцах человеков, как некое око".

Он кончил и двинулся к выходу. Вслед
Мария, сутулясь, и тяжестью лет
согбенная Анна безмолвно глядели.
Он шел, уменьшаясь в значеньи и в теле

для двух этих женщин под сенью колонн.
Почти подгоняем их взглядами, он
шел молча по этому храму пустому
к белевшему смутно дверному проему.

И поступь была стариковски тверда.
Лишь голос пророчицы сзади когда
раздался, он шаг придержал свой немного:
но там не его окликали, а Бога

пророчица славить уже начала.
И дверь приближалась. Одежд и чела
уж ветер коснулся, и в уши упрямо
врывался шум жизни за стенами храма.

Он шел умирать. И не в уличный гул
он, дверь отворивши руками, шагнул,
но в глухонемые владения смерти.
Он шел по пространству, лишенному тверди,

он слышал, что время утратило звук.
И образ Младенца с сияньем вокруг
пушистого темени смертной тропою
душа Симеона несла пред собою

как некий светильник, в ту черную тьму,
в которой дотоле еще никому
дорогу себе озарять не случалось.
Светильник светил, и тропа расширялась.

Иосиф Бродский
(1972)

Путешествуя по залежам невскрытых сообщений в почтовом ящике, наткнулась на бесподобную жемчужину. Сказать, что я была в восхищении - ничего не сказать. Жемчужный блеск сразу пробудил давно уснувшие летаргическим сном креативные способности, и родилась первая робкая ассоциация: сапоги!!! В смысле два сапога пара. Думаю, что милая Жанна - сапог, тот самый, который составит достойную пару с сапогом Эдиком Шляпниковым.

А теперь - внимание! - образец высокой поэзии от Жанны. Стих называется "Никому не жаль милиционеров". Орфографии и стиля оригинала не касались грубые руки корректоров и редакторов - это правда, рука не поднимается.

PS Сильно удивляет, что девушка до сих пор не получила букера.

Итак, поэза...

Никому не жаль милиционеров
Их вокруг ругают и грубят
Обвиняют в преступленьях скверных
И в газетах пишут что хотят.

Даже дома гости и соседи
Те чью безопасность берегут
И не поздароваются встретив,
Только побыстрее прошмыгнут.

Вынужден он жатся в подворотнях
Будто он разбойник и злодей
Даже в отношении к животным
Лучше отношенье улюдей.

Если кошка со стола к примеру
Беспросу сожрет чужой минтай
Ей простят а милиционеру
Ласково не скажут “ай-ай-ай”,

И не поддадут шутливо тапком,
Не почешут за ухом потом.
С ним жестоко разберуться так как
Вы не поступили бы с котом!

Назовут преступником в погонах
Отберут патроны пистолет
А милиционеру без патронов
От людей вобще спасенья нет.

Вот они и бродят озираясь
Словно тени среди нас людей
Если бы мы лучше постарались
Были к ним хоть чуточку добрей!

ПАМЯТИ УБИЕННОГО
О. ДАНИИЛА СЫСОЕВА

Собирайтесь, миряне,
В свой храм поскорее
Будем плакать, миряне
Об иерее [ читать дальше → ]

Стоит мужичок под окошком
И прямо мне в очи глядит
Такой незаметный на вид
И так подлетает немножко

И сердце внутри пропадает
И холод вскипает в крови
А он тихонечко так запевает:
Ой, вы мене, вы текел мои
Фарес!

Не лепо ли ны бяшет, братие, начаты старыми словесы:

У первого украинского дракона были усы,
роскошные серебристые усы из загадочного металла,
говорили, что это - сплав сала и кровяной колбасы,
будто время по ним текло и кацапам в рот не попало.

Первого украинского дракона звали Тарас,
весь в чешуе и шипах по самую синюю морду,
эх, красавец-гермафродит, прародитель всех нас,
фамилия Тиранозавренко - опять входит в моду.

Представьте себе просторы ничейной страны,
звериные нравы, гнилой бессловесный морок,
и вот, из драконьего чрева показались слоны,
пританцовывая и трубя «Семь-сорок».

А вслед за слонами, поддатые люди гурьбой,
в татуировках, похожих на вышиванки,
читаем драконью библию: «Вначале был мордобой…
…запорожцы – это первые панки…»

Через абзац: «Когда священный дракон издох,
и взошли над ним звезда Кобзарь и звезда Сердючка,
и укрыл его украинский народный мох,
заискрилась лагерная «колючка»,

в поминальный венок вплелась поебень-трава,
потянулись вражьи руки к драконьим лапам…»
Далее – не разборчиво, так и заканчивается глава
из Послания к жидам и кацапам.

(с) А. Кабанов