Бродяга Альфонс Габриэль погладил лошадь по шее, посмотрел на груженую телегу, затем на небо и хрипло сказал:

- Не будет дождя.

- С чего ты решил? – раскрасневшаяся Анна притащила из дома еще один тюк, кажется, последний. – Туча вон какая ползет.


[ читай дальше → ]

Так далеко на этот берег реки Иоганн еще не забирался. Да и что было здесь делать? Сплошные луга, где коров да овец пасут. И единственный холм в окружении старых тисов. Деревья были большими, пожалуй, и втроем бы они не обхватили ствол каждого. Неужели здесь и спрятан клад, из-за которого погибли лесник, Феликс, старая Герта и неизвестный Иоганну студент? Наверное, отец Иеремия подумал о том же, и на несколько мгновений воцарилась почти мертвая тишина. Даже страшный мадьяр Иштван застыл неподвижно рядом с дядей, разглядывая древние тисы и оползший, поросший травой и кустарником холм. Ветер тихо шелестел листьями, перебирал их прозрачными пальцами, будто бы считал монеты найденного клада, а потом… Потом тишину нарушило громкое мычание. Из-за тисов показалась большая корова с рыжими пятнами на боку, вслед за ней еще одна, и еще, пока мимо отступивших под деревья спутников не проследовало целое стадо, и к ним не вышел мальчишка-пастушок с кнутом и перекинутой через плечо холщовой сумкой.. Увидев чужака, он испуганно отшатнулся, но затем заметил священника.

[ читай дальше → ]

Оказавшись на улице, Иоганн обернулся к отцу Иеремии, желая поздравить его с успехом – в этот миг немолодой, рано облысевший, одышливый и иногда, по мнению юноши, весьма занудливый дядюшка, представлялся ему настоящим героем. Но на лице священника он не обнаружил ни радости, ни триумфа – только безмерная усталость и сожаление. Отец Иеремия посмотрел на племянника и грустно, но как-то по-доброму, улыбнулся. Чуть-чуть. Одними губами.

На этот раз Иоганн проснулся сам и сразу не понял: день ли, ночь… Утро было пасмурным, темным. И тут же память стала подбрасывать вчерашние видения: труп Феликса, перекошенное лицо мадьяра, убитая Герта, раненый Бауэр. Тишину за окном разорвало резкое карканье вороны, и юноша вздрогнул, вцепился машинально в одеяло, и лишь затем облегченно выдохнул…

Жандарм взял Альфонса Габриэля за шиворот и, грубо подталкивая, отвел его к каморке, втолкнул в дверь и строго наказал:

- Смотри у меня! Не балуй! Ежели что… пощады не жди, - плотно сжав губы, он глянул на бродягу с такой неприязнью, что отцу Иеремии стало сильно не по себе.

- Господин Бауэр, я вас очень прошу, рукопри…

- Да не беспокойтесь, я его пальцем не трону, - заперев на засов дверь и брезгливо вытирая о штаны руки, буркнул жандарм. – Пусть только смирно сидит. А то хлопот от этого отребья…

- Но все же…

- … Ну что там с почерками? Не совпали? – Иоганн замедлил шаг и оглянулся на запыхавшегося дядю. Тот, подобрав полы сутаны, торопливо семенил следом. Уже почти совсем стемнело. Крестьяне возвращались с полевых работ по домам. Многие, проходя мимо, с любопытством оглядывались на отца Иеремию. Но никто не решился его остановить и спросить, как обстоят дела с расследованием убийства – видно же, человек торопится, не до расспросов ему досужих, успеется всё узнать.

Отцы говорят нам:
Слушайте и запоминайте, а после расскажите своим детям, чтобы запомнили и они.

Дважды по сорок раз приходило лето в земли таги, а между ними был Год снежного быка, когда земля не проснулась, а женщины остались бесплодны. И сказал ведун Кхмару, что Ворона испытывает народ таги, и следует терпеть. Но люди стали убивать ворон, что раньше было [табу]. Изгнал их Кхмару, и ушли они за реку.

Поднявшись по скрипучим ступеням на второй этаж – лестница со двора, чтобы не тревожить хозяйку – молодые люди попали в просторную, почти квадратную комнату. Никого из чужаков в комнате не оказалось, лишь остатки неубранной трапезы еще лежали на столе, да нехитрый скарб был растолкан под лежанки вдоль стен. Иоганн поискал глазами распятие, но вместо него увидел короткую сучковатую доску, на которой стояла глиняная статуэтка вороны. Ворона - крупная, даже толстая, вместо глаз маленькие черные пуговки - была аккуратно склеена из разбитых кусочков. Видно, кто-то уронил по нечаянности, но затем не поленился, собрал все до единого осколки и склеил игрушку заново. Только игрушку ли? На месте распятия?

- Это чужаки! – воскликнул Иоганн. – Всё сходится! Если это был не Франц, значит, чужаки! Они считали Феликса предателем. Они нарисовали на заборе ворону. А кто ещё мог отрубать воронам головы? Только они! И Феликсу тоже хотели отрубить, но до конца не успели, Себа пришел и помешал. Потому и два удара было алебардой, а не один, ведь они не знали, что топор не настоящий, не боевой, вот у них ничего и не вышло! – Иоганн нырнул к кроне поваленного дерева и отломил суковатую палку. Недоуменный взгляд священника не остановил его. – На всякий случай, - сказал он отцу Иеремии. – Вдруг пригодится.

Шнурок был Иоганну знаком. Да и кому он не был знаком в деревне? Феликс любил бахвалиться своим кошельком и его содержимым. Совсем недавно он похвастался Иоганну новыми золотыми монетами, а еще парочкой талеров, вышедших из употребления, а главное – спотжетоном с головой Наполеона III. Сатирических монет этих немало было выпущено во времена Франко-Прусской войны, но с тех пор они стали большой редкостью. Монету Феликс выменял у бродяги Альфонса на хороший обед, а как она попала к бродяге, ведал только он сам. Наверное, жетон был ему дорог, раз Альфонс пытался как-то выкупить его. Да только Феликс ни за что не хотел отдавать монету обратно.

Деревня без кузницы и не деревня вовсе. Топоры, косы, серпы, ножницы для стрижки овец, скобы для строительства… Подковы лошадям, засовы на ворота, даже замки и ключи – всё это к кузнецу Генриху. Да вон сундук кованый у дяди, так и то все металлические части Генрих ковал. А ещё мелочь всякая – крючки рыбу ловить, обручи для бочек, гвозди… Нет без кузнеца деревни. Потому всякий с кузнецом норовит иметь хорошие отношения. А Генрих ещё и по характеру как добрый великан из сказки: всякому поможет, ободрит, выплату отсрочит, если денег рассчитаться нет. Но ежели кого невзлю-бит, тут уж лучше вовсе на глаза не показываться. А особо бездельников терпеть не может, тех, кто делом никаким не занят. Вот бродягу Альфонса однажды так приложил, что тот шагов пять летел, не меньше. Ни за что причём, бродяга едва во двор зашёл. Иоганн как раз сундук забирал для дяди, а увидел эдакое – рот разинул от удивления и застыл на месте. Зато Себастьян, который кузнеца вообще-то очень уважал, даже любил, вдруг на него с кулаками полез. Он вообще бывает вспыльчивый, Себа, но чтоб на Генриха… Тот ему оплеху залепил, развернулся и ушёл от греха подальше, ругаясь. Оказалось, что пока Иоганн не приехал, у Себы в приятелях только бродяга Альфонс и был.

От Базарной площади до церкви пять минут быстрым шагом. По тропинке между древни-ми-предревними тисовыми деревьями, с самого высокого из которых в ясную солнечную погоду видно соседнюю деревню Аасвальде. Эх, спилить бы его да посчитать годовые кольца! Говорят, что здешние тисы остались ещё со времён нашествия римлян. А, может, даже и раньше. Страшно подумать – некоторые из этих великанов посажены до рождения самого Христа! На холмах они давно уступили место лиственным деревьям, древесина из тиса очень ценится в городе. Но несколько деревьев, среди которых была построена церковь, местные жители не тронули. Сначала Иоганн подумал, что это из-за храма, но в один из вечеров дядя разворчался на человеческие суеверия, и юноша понял, что тисы были почитаемы задолго до того, как построили церковь. Вот только за что, никто из нынешних жителей Рабеншлюхт внятно объяснить не мог. Пастух говорил, что на той стороне реки, за лугами, есть целая тисовая роща, но Иоганн ни разу так далеко ещё не заходил.

Проскочить вслед за дядей Иоганну не удалось. Господин Вальтер посмотрел так, что юноша, не споря, отступил назад. Жандарм умел так смотреть. Не смотрел, а опускал взгляд, словно тяжелый кузнечный молот. Говорили, что на войне он был ранен, отчего на плече остался длинный прямой рубец. Рубец действительно был. Иоганн видел его однажды, когда купался в реке с мальчишками, а мимо, загребая длинными сильными руками, проплыл против течения господин Вальтер. Багровая полоса, взбухшая, словно узкий клин перекопанной земли. Неприятное зрелище.

Вместо одной из ножек под маленький диван в углу комнаты было подложено несколько толстых томов Роберта Льиса Стивенсона. Отпив из бутылки, Нонна устроилась на диване и тут же уснула. В потерявшей цвет тельняшке, со злым выражением, так и не стертым с лица, она больше походила на дочь Джона Сильвера, чем на писателя. А если она не захочет ему помогать? Эта мысль, словно черная метка, настолько поразила воображение Индюкова, что дешёвая пластмассовая ручка хрустнула между пухлых пальцев и надломилась. Поэт беспокойно оглянулся на Нонну. Вот это влип! Ещё четверть часа назад он мог плюнуть на все с этой… как её… высокой телебашни и покинуть сию коммунальную юдоль нищеты и скорби с гордо поднятой головой. Но ведь он отдал деньги! И ответственная юдолесъемщица Гусева вряд ли их отдаст. Что же делать?