Питер нынче целый день шиковал,
солнце пил с ладони пригоршнею.
К небу тёплому дом Меньшикова
прислонился зябкой крышею.

Там в подвале есть невидимый чёлн,
на борту его лик тёмной совы.
Триста лет, как проживает Харон
в первом каменном дворце у Невы.

Погружала память в темень века,
как ни мнил об этом гаер иной,
что боярина, что временщика
увозил Харон от набережной.

Дремлет прошлое на рострах колонн,
скачет всадник, тёмной медью звеня,
будет вечер и отправится чёлн,
увозя в Заневье-небыль меня.

А на утро также солнце-трава
прорастёт лучами в водах Невы,
для Харона дома Меньшикова
все мы только ворох жёлтой листвы.

(с) Игорь Маранин

Над рябиною голубь,
над голубем – небо,
над небом
убегает дорога от нас в бесконечную даль.
Нет столбов верстовых,
нет котомки и черствого хлеба,
лишь на плечи дороги накинута звёздная шаль.

Много пеших и всадников
движется этой дорогой,
неприкаянных душ, заблудившихся между планет.
Холод вечного сумрака,
смешанный с горькой тревогой,
что конца у пути в этом сумраке космоса нет.

И в молчании – вечность,
в безмолвии – вечность,
как мука.
И подернута дымкою, скрыта звезда Элоим.
Это те, кто ушел, не оставив на память ни звука,
ни родным, ни любимым, ни просто знакомым своим.

Над рябиною - голубь,
над голубем – небо,
под небом
мы спешим, успевая за жизнью своею едва.
Так давайте за чарой вина
и горбушкою хлеба
хоть сегодня друг другу подарим на память слова.

(с) Игорь Маранин

Всё поглотили жадные века -
и сладкий смех, и горестные всхлипы,
щекочут амфор древние бока
слепые корни августовской липы.

Там под землёй колышется трава,
гончарный круг скрипит и горны дышат,
гуляют люди, падает листва,
и что мертвы давно они – не слышат.

Всё также бьются армии. В поту
ткут женщины мужьям своим рубахи.
И разгружают корабли в порту
те, кто давно рассыпались во прахе.

Играют в кости, ходят на базар,
влюбляются, грустят, грешат в вертепе.
И на закате каждый раз пожар
прошедший день их обращает в пепел.

Всё также солнце за небесный край
небрежно рассыпается лучами.
Оставим их в неведенье. Пускай
живут они по-прежнему под нами.

По кружкам разольём с тобой вино,
поднимем их, роняя тоста хрипы,
и не заметим, как о кружек дно
щекочут корни августовской липы.

(с)Игорь Маранин

Как страшно жить в эпоху перемен.
А ты живёшь, покой не признавая,
стремительно меняясь и меняя
на холод звёзд тепло привычных стен.

Не пожалев оставшиеся дни,
сгоришь в своём отчаянном полёте -
дотронутся до неба на излёте
из сотен рук, быть может, лишь одни.

И всё же…
всё же…
улетаешь ты,
преодолев земное притяженье.
Между землёй и небом есть мгновенье
почти осуществившейся мечты.

А нас земные тени взяли в плен,
и спутали, и заковали даже -
мы, помянув сгоревших, снова скажем:
как страшно жить в эпоху перемен.

(с) Игорь Маранин

Возвращался домой.
В завечерье, где терпко и хмуро
пил вино из тоски
на закате вчерашнего дня.
В подворотне глухой
три небритых и пьяных амура
по ошибке Судьбы
расстреляли из луков меня.

Яд сочился из стрел,
и несли меня, бедного, ноги
не домой, а к тебе
в безрассудном кипенье страстей.
За моею спиной
хохотали безумные боги
безответной любви
над несчастною жертвой своей.

Я вчера не любил.
Я не верил, что это бывает,
что с тобою - весь мир,
без тебя нет вокруг никого.
Я сегодня люблю,
мое бедное сердце страдает
от того, что, увы,
ты не примешь в подарок его.

Ты смеешься, а зря.
Завтра тоже вечерней порою
ты случайно свернешь
и пройдешь через призрачный сад.
И на выходе вдруг
тебе встретятся эти же трое,
ядовитой стрелой
твоё сердце навылет пронзят.

(с) Игорь Маранин

Так неприлично, так бесстыдно непослушны уста,
они не в силах устоять перед коварной любовью.
Лежит на столике корона у кровати шута
и брошена подушкой мантия в его изголовье.

Небрежно прячет за закатом день потерянный бант.
Смеется в небе пролетающий амур над тобою.
О, этот танец пряной страсти кончиками пуант
на театральной сцене перед королевской судьбою!

Как всё изменится, когда ты ускользнешь поутру,
оставив в комнате корону и шаги в коридоре.
Все тайны сплетница Луна расскажет ночью двору,
а шут дополнит их пикантными деталями вскоре.

Какими странными дорогами плутает любовь.
Какими сладкими оковами нас манит неволя.
О, королевы, полюбившие придворных шутов,
как незавидна ваша царственная женская доля!

Хромая вешалка и плащ.
Звенит в кармане мелочевка.
Большое зеркало. Хрущевка.
За стенкой слышен пьяный плач.

Невысоко. Второй этаж.
За стенкой смех сменили шутки.
Там моряки вторые сутки
берут портвейн на абордаж.

Устало снимешь сапоги.
Положишь ключ на стол в прихожей.
Вы с той, из зеркала, похожи.
Вы с той, из зеркала, враги.

Она постарше лет на пять.
Она уйдет сейчас к соседям
мешать портвейн с дешевым бренди,
а ты останешься читать.

Возьмешь на книжной полке том.
Откроешь на лесной дороге.
И отведут единороги
тебя в знакомый с детства дом.

Ты будешь в нем, когда она
вернется вновь с чужим мужчиной,
смеясь бессвязно-беспричинно,
от бренди и тоски пьяна.

Хромая вешалка и плащ.
Звенит в кармане мелочевка.
А жизнь – работа да ночевка,
и по утрам беззвучный плач.

Все повторяется опять.
Тоскливо у судьбы в прихожей.
Вы с той, из зеркала, похожи.
Она лишь старше лет на пять.

(с) Игорь Маранин

Одна лапа срослась кривою,
то ли дрался так лихо, то ли
закольцован людской братвою
отсидел ни за что в неволе.

И крыло волочится рядом,
не взлететь в голубое небо.
Голубь мира?
Да, был когда-то…
Бомж крылатый он.
Голубь хлеба.

Перед домом у хлебной лавки,
где старушки, где птичья Мекка,
в суматошной и шумной давке
он не воин, худой калека.

До зимы бы дожить, а там уж
Бог с тобою, мир, Бог с тобою.
Выйдет Смерть за калеку замуж,
поцелует кривой косою.
Взмыли в небо лихие асы,
наделенные летной властью…

Лишь под вечер у теплотрассы
встретит друга он по несчастью,
встретит друга он по увечью
И пропахший дурной махоркой
настоящий бомж, человечий
с ним поделится черствой коркой.

Лягут рядом, свой день прожили,
согревая пустое место,
два бомжа. У обоих крылья
и одна на двоих невеста.

(с) Игорь Маранин

С работы, тайком от мужа,
в обеденный перерыв,
к Поэту ходила Муза
неправильных тайных рифм.

В двухкомнатном старом замке
скрывались они вдвоем
за шторой из рыжей замши,
за пыльным чужим окном.

Безумно, взахлеб, до точки
на черный лист простыни
записывали по строчке
поэму любви они.

И сладким вишневым муссом
опять поцелуй, порыв…
Поэта любила Муза
неправильных тайных рифм.

Но вот ведь какая штука:
без верных и точных слов
от встречи до встречи мука
поэтов и муз любовь.

Судьбу не подстроишь к ритму
желаний и просьб своих,
и если она не в рифму –
не будет дописан стих.

Украдкой сбежав от мужа,
соврав, что идет в кино,
к Поэту ходила Муза
когда-то…давным-давно.

(с) Игорь Маранин

Нам на дорогу испекут
горячую буханку хлеба.
Воды до края в нас нальют
и бережно опустят с неба

И потекут с нуля года
по непроторенному руслу,
вся наша жизнь теперь – вода,
но только разная по вкусу.

Солёная вода измен
и сладкая вода желаний,
и тёмная вода из вен,
и горькая – разлук
и расстояний.

Нас будет бить о берега –
полупрозрачные сосуды –
даря и друга, и врага,
и разные по вкусу судьбы.

Вишневая вода мечты,
полынная вода изгнаний
и свежая вода «на ты»,
и затхлая – обид
и расставаний.

Глоток последний, как назло,
мы не успеем выпить сами.
И треснет хрупкое стекло
под непослушными губами.

Никто не скажет нам куда
в итоге принесло по руслу?
И вытечет из нас вода,
такая разная по вкусу.

Солёная вода измен
и сладкая вода желаний,
и тёмная вода из вен,
и горькая – обид
и расставаний.

(с) Игорь Маранин