|
Перепады настроений
Ирина Иваськова
Время гадать ушло. Сколько кидаешь рун – Выпадет лишь одно - пение тихих струн. Ровным глухим дождем, ветром по волосам Время искать - ушло, время звучать словам.
Ирина Иваськова
…или вот странное – отчего нынешние люди так боятся слова «последний»? Хорошее ведь слово, с четким смыслом. Последний звонок, сбежавшая последняя электричка, булочка с маком последняя или там печенька. Отчего такой страх? Ляпнешь где-нибудь – это моя последняя печенька, и все так на тебя глаза выпучивают – ах! Навроде соратников Гарри Поттера, которые хлопались в обморок при фамилии
Воландеморт. Да что ж такое-то, а? Я эту печеньку съем и пойду другую куплю. А может, шоколадку возьму, или огромный Карлсоновский торт со взбитыми сливками. А уж если ждет меня где-то на крыше компактный кирпич, то никак не оттого, что я неправильно и не к месту употребляю вышеуказанное прилагательное. Тысячи лет спустя мудрые и печальные историки (с огромными глубокими глазами и сиреневой кожей, или может, хрупкие полуроботы-андроиды) с удивлением и непониманием будут изучать нас, читать нас, смотреть нас – давно ушедших, живших когда-то. И будут покачивать гладкими как арбузы головами и посылать друг другу мыслеформы – а чего это они, а? Последнего-то так боялись, даже гадкое словозаменыш придумали – «крайний». Лысоголовые сиреневые пучеглазцы ощутят себя ужасно мудрыми и, может, даже слегка подхихикивать будут над нами – крайняя печенька, ага. Им-то, лысым, легко хихикать, конечно – будут жить, небось, по тысяче лет, и только последюю столетку слегка нервничать, да и то потому что устали, поскорей бы. Впрочем, когда-то и мы, нынешние, подхихикивали в усы над древними египтянами. Каменюки они городили в пирамиды, а в них лабиринты накручивали непонятных назначений. Золотишко и тряпочки запасали, благовония всяческие, - все, что непременно понадобится на том свете. И совсем не боялись окончательности, а боялись, может, крокодилов, или там кошку колесницей задавить. У нас, конечно, для такой подготовки времени нет – уж слишком на высокой скорости мы живем, и еще ускоряемся с каждой секундой. И пирамиды наши наскоро выдуманные – вот забудем опасное словечко, заменим его другим, и не станет ничего последнего, и все печенье мира будет для нас навсегда.
Ирина Иваськова
Мне не нравится, когда слишком глянцево и гладко. Когда все очень удачно складывается – это подозрительно. По моей еретической теории вселенского равновесия если кругом сиятельно и великолепно – то жди мерзости. Не завтра, так через год. А вот если все хорошо, но при этом мелкие неудобства, или там странности – это самое то, что нужно.
Вот, допустим, вечер. Смеркается. Морем пахнет в окно. И сумерки текут с неба – если разбавить фиолетовые чернила молоком, получится именно такой оттенок. Тепло так, нежно. Но спать с открытым окном нельзя, потому что неподалеку очень оживленно беседуют две собаки - Марисабель раздражается и машет руками. Или вот наутро, в очереди к детскому врачу мы оказались самые первые, и освободимся уже через несколько минут (молодые мамы меня поймут), а за нами в очереди мальчик, годовалый, темненький, очень симпатичный – и, как выясняется, семь дней не какающий – и его очень жаль. Правда, он такой веселый, и глаза у него такие ясные – будто только что покакал, честное слово. И вот мы идем обратно. Солнышко светит, Марисабель важно озирает окрестности с папиных рук, щурится от ярких лучей, а волосы у неё на солнышке кажутся медными. И к нам подходит женщина-лилипут, и сообщает, что там, в травке, новорожденные котята, и кошкомама их покинула – жестокосердая – вот именно так женщина её назвала - жестокосердая кошка. Лосинки на лилипутке сиреневые, и помада на губах в тон. Лицо у неё вроде приветливое, но если приглядеться, видно, что это неплотная маска нормальности, а под маской - неровная, неизведанная глубина измененного сознания. Весеннее, странное, свежее время, да? Ирисы, тюльпаны, новенькие листья. Такое весеннее лето. В такую погоду не верится в черное, не верится в осень, хочется украсить косы белыми лентами и гулять всю ночь напролет. А чтоб не было слишком уж великолепно, пусть дождик накрапывает.
Метки: Весна, болтовня ни о чем
Ирина Иваськова
Ты все сказала и заметалась по комнате – решила собираться прямо сейчас. Комкала одежду, роняя вешалки и чертыхаясь, хватала, не глядя, статуэтки, книжки и фотографии в рамках – там, где ты парадно накрашена, и где стоишь в глупой позе у памятника неизвестного тебе усатого мужчины, и где делаешь роковое лицо в объектив. Впрочем, я придираюсь, конечно. От злости и обиды – мне очень нравились эти снимки. Но, глядя в твое счастливое лицо, слыша твое дыхание, такое свободное, торопливое – ишь, как спешит от меня, аж задыхается – я аккуратно сворачиваю свою боль в клубок, прячу глубже. Позже, немного позже – уговариваю я неизвестно кого – клубочек расплетем, пустим катиться, плести незатейливые вечные узоры разлуки, в сигаретном дыму, перегаре и пустой квартире.
- Вава, Якин бросил наконец свою кикимору и мы уезжаем с ним в Гагры! – что-то вроде этих слов из старого кино ты будешь петь в телефонную трубку, как только выйдешь отсюда. Наверное, твой Якин ходит уже кругами, бьет копытом – ждет. Судя по твоей спешке, Якин популярен и востребован, так поторопись же, милая, как бы он не передумал, не увез на нежный юг другую – что там Гагры, это не модно, вы полетите гораздо дальше, туда, где обслуга ласкова, проворна и украшает гладкие волосы крупными цветками. Вава иззавидуется, рассматривая фотографии, а Якин, сытый любовью и сладким ромом, будет чесать волосатый живот, вполне уже равнодушно наблюдая за твоими смуглыми руками. Знаешь, я тебе этого не скажу, но я ведь всё знаю наперед. Я всегда знал. И мне хочется остановить тебя, встряхнуть, попросить – не будь так счастливо надменна, не убегай так, словно нет здесь ничего, и не было никогда. Люди становятся жестоки, когда сбываются их мечты – так неужели ты все это время мечтала покинуть меня? И я знаю, как будет дальше, я вижу. Вижу свою будущую жену – маленькую блондинку с холодными руками, её сережки с синими топазами - наверное, я подарю, чтобы подходило к глазам. Вижу дни, вечера и ночи, опутанные тоской, и вижу, как забуду, отдышусь, проснусь и даже с удовольствием дотронусь губами до той, что будет лежать рядом. И тебя вижу – вот ты спешишь со своими чемоданами к Якину, потом от него – не ко мне, нет, уже не ко мне. Вижу, как десятки Якиных спустя пыльной паутинкой ляжет на твое лицо та же тоска, как все твое прекрасное юное тело устанет стремиться вверх, к полету, и отяжелеет, почувствует беспощадность притяжения и времени. Я вижу, как замедлится твой легкий бег, как ты станешь носить темное и удобное, думать о прошлом, пить витамины и что-то тщательно втирать в лоб. И я вижу, как мы встретимся где-то через тысячу лет, может быть, даже у того самого усатого памятника, как обнимемся и внимательно станем читать иероглифы морщинок на лицах друг друга – беды и радости хватали горстями – и разве можно было прожить по-другому? Я все это вижу, и все это знаю, и сейчас попрощаюсь с тобой, изо всех сил держа лицо – ничего не скажу тебе колкого и даже пожелаю удачи. Но только – веришь? – мне абсолютно безразлично, как я проживу эту тысячу лет без тебя. Я уже сейчас готов бежать к каменному свидетелю нашего прошлого и будущего, чтобы поскулить чуток, поджать хвост и уснуть у его равнодушных ног – ведь во сне время проходит гораздо быстрее.
Метки: Отрывки
Ирина Иваськова
Скучное Странное дело – иногда мне кажется, как будто я здесь не вся. Вот контуры только, наброски, двухмерная фигурка из старого мультфильма. И ведь я совсем не скучаю по старому городу, и не хочу туда вернуться, но, наверное, уехала я слишком быстро.
Это как если поглядеть на яркий фонарь, а потом зажмурить глаза, в темноте между целым миром и закрытыми веками увидишь свет – отпечаток фонаря. И я порой чувствую себя таким несуществующим светом – а сам фонарь где-то далеко. Впрочем, несмотря на кажущуюся унылость вышенаписанного, для меня такое положение дел скорее оптимистично. Потому что два этих года были такими …ээээ… не знаю, не могу подобрать слов – скажем так, если бы я была целой, настоящей – не уверена, что сохранила бы душевное равновесие. И еще – во мне живет предчувствие и ожидание. Часть меня, та, что осталась в старом городе, движется с самого севера в сторону южную по суровым железнодорожным полоскам. В одной руке у неё перевязанная лохматым шпагатом стопка книг, а в другой – белый узелок на палочке – знаете, такие рисуют в мультиках странствующим зверюшкам. В узелке сыр, немного шоколада и самодельные игрушки для Марисабель. К лету часть дойдет до моря, мы отпразднуем встречу – и я буду целая, новенькая, нагретая солнцем, как спелый пэрсик. Конечно, было бы романтичней и скорее, если бы она взяла билет на самолет, но ей страшно сдавать книги в багаж – а ну как упрут? – да и летать она боится. Когда она наконец придет, я ей расскажу – как Марисабель, стесняясь, показала, где поросенок, как она кричит: «Мама! Мама!», если я ухожу. А недостающая часть поумиляется младенчеству, а потом спросит строго – дописала ли я то, что давно собиралась дописать, и я забормочу что-то нелепое про тяжесть материнской доли, и застыжусь. Вот, кстати, чего больше всего боюсь – стать такой жалкой особой, которая строчит что-то бессмысленное, отрывая минутки у сна и еды. А близкие, любя её, не говорят правды – что это пустая трата времени, что лучше бы поела полезного или полежала бы тихонечко. Саша недавно работал с такой поэтэссой – она поведала, что вскакивает ночью, чтобы вылить рвущееся на бумагу, и не спит почти, но вся там, в гостях у муз. И я так обрадовалась, когда он мне про нее рассказал, думаю, как же это все-таки прекрасно – творит, живет, ну, словом, «жертва искусства» - так называет всех страдальцев творчества моя свекровь (в эту группу, по её мнению, входят как музыканты, так и писатели, ну и балеруны-виолончелисты всякие). Но вот только стихи у этой самой поэтэссы оказались плохие, вот чего. Кровь-любовь, розы-слезы и тэ дэ. И я так представила себя, лет так через двадцать, с большой кофейной кружкой и стареньким ноутбуком – сижу на кухне, стучу по клавишам, мычу что-то под нос и морщу лоб – ну, в исканиях, словом. И полнейшую глупость строчу – всякие беспорядочные прозы, а также нелепые стишки. И Марисабель с папой ейным понимающе переглядываются за моей спиной, и вздыхают – мол, опять у мамки приступ графоманизма, жалко её, глупую. - Шла бы ты спать, мамуль, – скажет мне Марисабель, а я только помахаю кудлато-седой головой – мол, не мешайте гению. И я все это так живенько представила, и застыдилась снова. Ну уж нет, буду порядочной домомамашей, вот укормлю дочь и улягусь спать – твердо так решила я. И когда Марисабель уснула, я твердо и решительно уперлась затылком в подушку, закрыла глаза, а потом вскочила и побежала за ноутбуком.
Метки: мозгоклюйство, болтовня ни о чем
Ирина Иваськова
Маш, ты про море спрашивала.
Так вот, я его вижу и пропадаю. У берега бирюза с нежной сливочной пеной, а дальше – тот самый цвет, у которого нет своего имени, потому что незачем придумывать имя для цвета морской волны. В нем тысячи жизней и тысячи чьих-то смертей. Мелкие, глупые людишки, считающие себя хозяевами судьбы, веками колыхаются по морскому лицу, и даже не задумываются, достойны ли они такой милости – касаться кожи моря, слушать его голос. И я вижу смятую ткань его тела, разбросанную от горизонта до горизонта, и тугой ветер выдувает мысли куда-то за спину, вглубь города, а впереди только сила, чистота и спасительное равнодушие воды. Видишь ли, море даже не подозревает о нашем существовании. Хоть мы и очень стараемся перед ним выпендриться – гадим в прибрежные волны, роем пляжи и бухты, бьем рыб – неводом, минами и разливами нефти, обращаем в чью-то собственность и веру принадлежащие морю каменные и песчаные побережья – его оправу. Глупые, наглые. Нам бы подходить тихонько, скидывать одежды и уточкой, скромно качаться в прибое, благодарить за каждую съеденную рыбку – тысячи поклонов, пожалуй, было бы достаточно. И ночами – не бить морское тело пустыми винными бутылками, не орать пошлых песен, а нежно – вот как бы ты касалась огромного спящего зверя – гладить ладонями глубины и мели, шептать что-нибудь вроде старых сказок или стихов. А так.. Чего мы суетимся, зачем это. Когда-нибудь гадкие булавочные уколы наших пакостей разбудят морское сердце, и откроются морские глаза, и одного ленивого движения будет достаточно, чтобы освободить нас от собственной глупости, а морской берег – от грязи и битых стекол. Тяжеленные стальные гладкие корабли улягутся в ил, как тысячи лет ложились деревянные, легкие, набитые сокровищами – морское дно одинаково равнодушно будет хранить и глиняные черепки, и бриллианты, и наши нанотехнологичные изыски. А над морем, и у моря, и в нем самом станет тихо и чисто, как бывает везде, где нет людей. Длинно получилось, и не без пафоса. Но только так можно, Маш, только так.
Метки: болтовня ни о чем, мозгоклюйство
Ирина Иваськова
Вероничка всегда шаркает ногами, когда идет по коридору, и я, словно влюбленный, легко отличу её шаги среди тысяч иных походок. Другие сестры опасаются меня – наверное, их предупредил врач, а вот Вероничке я не страшен – чего бояться убогоньких?
Эта женщина вся состоит из острых углов, тяжелая женщина с тяжелой судьбой и нелегкими мыслями. Она страдалица – и охотно делится своим страданием с другими. Поначалу я пытался говорить ей «Вы», и узнать её отчество, но она лишь хохотнула коротко и помотала головой – Вероничка, и никак иначе. У неё ярко-белые волосы – цвета снега, именно к такому абсолютному оттенку стремятся отчего-то женщины средних лет. И её светло-зеленый сестринский халат ничего не скрывает – Вероничка любит плотно ужинать, а также обедать и завтракать. В чем же её страдания? Вероничка упустила свое счастье, вот как. Мы вроде как дружим – ну, так она считает, и поэтому заглядывает ко мне слишком часто, даже ночью – знает, что я не сплю. И я знаю уже, как она поплотнее устроится на стуле, вздохнет и вроде как начнет издалека – поинтересуется, как я обедал и доволен ли рационом. Когда я добросовестно перечисляю все поглощенное, Вероничка качает головой. Жалеет меня, убогого. И в сотый раз я узнаю, как опрометчиво когда-то поступила она, глупая, глупая женщина. Дело в том, что у Веронички был жених – почти муж, слегка смущаясь, всегда уточняет она. И у него была прекрасная профессия – то ли водитель, то ли охранник в цехе мясных полуфабрикатов. Прижав ладонь к груди и прикрыв глаза, Вероничка вспоминает свое счастье. Готовая продукция – пельмени, вареники, котлетки, биточки, фрикадельки и тефтели. Некие мясные палочки, чебуреки и хинкали. Люля-кебабы и зразы – с грибами и рисом. А сои во всю эту сказку добавляли совсем немного, даже изжоги не было. Перечислив ассортимент, Вероничка открывает глаза и спрашивает, как мне все это нравится. Я старательно изображаю удивление и восторг – лишь бы она еще посидела рядом и не оставляла меня наедине с самим собой и теми пауками за окном. Чтобы повергнуть меня окончательно, Вероничка усердно перечисляет и готовые, так сказать, жениховские трофеи – сочнейшую говядину и нежнейшую свинину, толстые куриные тушки, потрошки и прочие детали, фарши простые и сложные, а также специи. А ещё – в этом месте Вероничка снова торжествующе глядит на меня – сахар, соль, мука, масло и молоко – без числа. Как же прекрасна была жизнь её – вспоминая прошлое, она нежно, почти напевно описывает мне свои чУдные завтраки, основательные обеды и обильные ужины. И жених, такой жених – с усами, сильными руками, счастье, а не мужчина. Впрочем, Вероничка сама упустила свою удачу – погнавшись за эфемерным, закрутила роман с самим завскладом, а тот бросил её через месяц, да и приходил-то всегда с пустыми руками – конфеты таскал, а что это – конфеты, баловство одно. Вспоминая свою ошибку, Вероничка тускнеет лицом и тоскует. Жених, великолепный щедрый жених, ловкий и оборотистый – ни разу не попался, и всё ведь нёс в дом, всё в дом – Вероничкино вероломство не простил. Ей теперь остается только вспоминать прошлую радость и сытое урчание холодильника. Иной раз, когда Вероничка, увлекшись, слишком подробно описывает свои скворчащие в жиру кулинарные шедевры, меня начинает подташнивать, и я нервничаю. Чтобы она замолчала и ушла, я рассказываю ей, что знал когда-то одну женщину – жену директора ресторана. Такая нечеловеческая удача, выпавшая не ей, огорчает Вероничку почти до слёз, и вечерний укол, который она мне ставит, колюч и зол, как оса. Потом нам становится стыдно – ей за свой поступок – чего мучить убогонького, да еще питание у него только больничное, и мне за свои слова – ведь мечты у каждого такие разные. Нам жаль друг друга, честное слово. Ведь степень отчаяния в нас достигает одинаковых глубин – её страдания по котлетному жениху в общем-то ничем не отличаются от моего осинового кола в сердце.
Метки: Отрывки
Ирина Иваськова
Погоды нынче стоят препаршивенькие. Дожди всё норовят, и ветра.
Ночью, среди ровного шебуршания капель по крыше ясно слышны чуднЫе звуки – словно бы маленькие железные шарики падают и катятся, падают и катятся. Может быть, это птицы шалят, а может, мой обостренный бессонием* слух. Иногда мне кажется, что если хорошенько прислушаться, то можно услышать весну – кряхтение толстеньких ирисов – лезут, торопятся на каждом газоне. Слышно, как растет в горшочках моя свежепосаженная мята, как стремятся на белый свет Марисабеличьи зубки, как море дышит последним прохладным туманом – скоро жара рухнет на побережье. Понабегут, понаедут, и станет шумно, курортно. А Фросенька наша полностью готова к лету – обновила гардероб, я бы сказала, несколько радикально. Стрижена она под ноль, только голова осталась волосатая. Теперь прохожие глядят на нее с некоторым недоумением – то ли собачка, то ли обезьянка, так сразу и не разберешь. Вожделенные сорок девять килограмм ближе с каждым днем, и теперь, глядючи в зеркало, я пугаюсь только слегка. Платьица – то, которое красное, и то, которое синенькое, перестали нервничать и послушно застегиваются на талии. Лето, ты слышишь? Я тебя не испугаю, честно-честно, возвращайся поскорей. А пока еще серенько, мокро, а местами мерзопакостно, я пеку лимонное печенье – говорят, отличная приманка для солнечных дней. * бессоний – особое ночное состояние сознания. В отличие от бессонницы – когда спать хочется, но не можется, при бессонии спать очень хочется, но возможности такой нет – поскольку младенец питается, кусается, потом хохочет и хлопает в ладоши.
Метки: беззаботность, болтовня ни о чем
Ирина Иваськова
Знаете, когда дождь идет, здесь особенно тоскливо. Отчего-то именно больничный свет в коридоре убивает всякую надежду на весну и солнце. И утром, когда скрипят двери и морозно пахнет спиртом от укола, я так тоскую, что почти не осознаю собственного существования. Потом я выпью чаю, съем что-нибудь сладкое, и живое во мне зашевелится, словно младенец в утробе – глубоко, тихо, но настойчиво. Я думаю, что на обед будет суп, что дежурный врач сегодня в хорошем настроении, что вечером я буду читать и, может быть, смогу уснуть сам. Еще я думаю о соседнем больничном корпусе – в нем родильный дом. Интересно, там свет в коридорах также безнадежен или крики совсем новеньких человечьих существ так живы, так непреклонны, что разгонят даже больничную тоску? Впрочем, это все очень далеко от меня, и совсем непознаваемо.
Когда прекратятся дожди, я продолжу вспоминать о ней, а сейчас лучше напишу о моём Иване Константиныче, странном друге – не уверен, конечно, что мы были друзьями. Мы, так скажем, делились странностями, не упрекали друг друга и не пытались изменить. Я так представляю, друзья в общепринятом смысле – это такие бодрые люди, круглые сутки готовые к поддержке и вызволению из беды. Они не стесняются в выражениях и всегда готовы сказать правду о твоей жизни за рюмкой-другой, посоветовать, так сказать, лучшее. Да, я бежал бы, крича и отстреливаясь, если бы в моей тихой гостиной завелось бы подобное бодрое существо. Иван Константиныч же тихого плетения моих дней не нарушал, напротив, он вполне органично смотрелся напротив книжных полок, в глубоком кресле. Он никогда не спрашивал о причинах моего страха перед внешним миром, да и сам этот самый мир не очень жаловал. Жил он в соседней со мной квартире. Думаю, мы немало позабавили соседей, поскольку являли собой живое опровержение утверждения о невозможности падения бомбы в одно и то же место. Мы – два чудака, умудрились приземлиться совсем рядом. Чем он занимался, я не знаю. Он проговаривался иногда про какие-то статьи, и два дня в неделю уходил куда-то с портфелем, туго затянув галстук на остром кадыке. Иван Константиныч никогда не пугал меня бодростью или неудобными вопросами. Мы пили чай, иногда вино, и – о да – шахматы увлекали нас обоих. Классические чудаки-неудачники – тихие игры, музыка, разговоры ни о чем. Мы не рассказывали о себе больше, чем следует, нам не бывало стыдно за излишнюю откровенность. Мне, конечно, и рассказывать было не о чем, но Иван Константиныч был гораздо старше, и вероятно, мог бы пуститься в биографическое плавание, но не делал этого никогда. Лишь однажды он поведал мне о своей бессмертной любви – она, оказывается, есть у каждого, абсолютно у каждого, даже у тихого чудака, даже у волосатого павиана из породы настоящих мужчин. Мы тогда пили красное полусладкое вместо обычного белого сухого. Может быть, непривычный напиток заставил моего соседа быть таким разнузданно откровенным. Любовное приключение Ивана Константиныча рассмешило бы любого, кроме меня. Я же слушал жадно, понимал и запомнил каждое его слово. Каждое. - Я тогда был молод и не имел физических недостатков, - так начал Иван Константиныч свой рассказ. Он откинулся в кресле и закрыл глаза. - Была зима. Темнело рано, и уже в шесть часов можно было наблюдать, как роятся мелкие снежинки в желтом столбе фонарного света. Отчего теперь фонари горят синим? Мертвый, мерзкий свет. Мы познакомились с ней на улице. Я, строго говоря, не должен был даже приблизиться к ней, по всем законам жанра, но, повторюсь, я был очень молод и не имел физических недостатков. Этого довольно вполне, так я решил, а она просто поскользнулась на ледяной дорожке – помните, дети разбегались и скользили по таким дорожкам, размахивая руками и визжа? Упала она точно под фонарем, и сама была словно снежинка – куртка белая, белые перчатки. Выронила сумочку и охнула. И я помог ей встать, и она даже позволила мне отряхнуть снег с её куртки. Дальше мы шли вместе, она держалась за мой рукав, и что-то рассказывала. Я же, в полнейшем тумане шел, не чувствуя ног. Теперь мне даже неудобно вспоминать, каким влюбленным я был. Она была студенткой какого-то гуманитарного направления, и я тогда только начинал свою научную деятельность. И я познал женщину, вы представляете? – Иван Константиныч осекся, вздохнул, и черно-белые тени давно выпавших снежинок замелькали в его глазах. И знаете, в чем парадокс? – он поправил очки и, видимо, постарался взять себя в руки. - Я теперь совсем не могу вспомнить наши встречи. Помню только знакомство – такой цветной кадр перед глазами, и трамвай. А дальше только туман какой-то, все в снегу – что было, где? Я даже не могу вспомнить подробности её лица и тела, - тут он спохватился, - простите, если я смущаю вас. Он замолчал. - А трамвай? – спросил я шепотом. - Трамвай? Да, я еще помню трамвай. Он медленно, стуча колесами, ехал мимо нас, иней блестел на его красных ребристых стенках и горел внутри желтый, теплый свет. Мы догнали его, и вскочили в открытую дверь, и я тер её замерзшие ладони – наверное, забыла где-то перчатки. И укутанная в серую цыганскую шаль женщина-кондуктор отчего-то смеялась, глядя на нас, и не взяла моих медяков. - Вот такие две цветные фотографии в моей голове – красный трамвай в инее, и она в белой куртке на ледяной дорожке – охнула и упала, вот так, - Иван Константиныч раскинул руки, показывая, как упала на лед его любовь. - Знаете, теперь я жалею, что не вел дневник, - он потер подбородок и снова склонился к шахматной доске, делая вид, что обдумывает ход, - мне эта привычка всегда казалось пошлым самолюбованием, но теперь я бы перечел те дни. Отчего все закончилось? Где мы были позже, весной? Куда ехали на этом трамвае? - Вам мат, - закончил он, и вскоре откланялся, сославшись на головную боль и неудачное вино. Больше красное мы не употребляли, к разговору этому не возвращались, но я долго-долго думал о молодом Иване Константиныче и девушке в белой куртке. Вероятно, многим людям эта скучная история показалась бы смешной и нелепой, ведь они переживают такие разноцветные романы – бурные, со страстями, пощечинами, постельными сценами, лгут так самозабвенно, прячутся в душных норах, словом, кипят. А здесь трамвай и желтый фонарный свет – и ничего больше. Жалкие крохи, цветные обрывки – и хранящий их чудак в некрасивом пиджаке, печальная и бессмысленная история, интересная только одному её участнику и мне – неприхотливому слушателю.
Метки: мои рассказы, Отрывки
Ирина Иваськова
Проще времени Когда Пробиркин понял, что всегда ошибался, ему уже исполнилось тридцать пять.
Мимо желтого яблока луны, мимо красного яблока заката – так пело детство нарочито звонко. А на самом деле не было никакого «мимо» - было только здесь и сейчас. И Пробиркин совершенно внезапно для себя вступил в какие-то сложные отношения со временем – хотя, казалось бы, что может быть этого самого времени проще? Его стала страшно раздражать общая уверенность в том, что время течет, стремится, убегает – словно бы мутная бурная река. Ну, или прозрачная – в зависимости от степени оптимизма. Не может этого быть, не может – так размышлял Пробиркин, и думал очень много, даже похудел. А потом придумал, точнее, понял, так ему казалось. Глупые остальные мерили время секундами, минутами, часами – ставили зарубки на своей собственной шкале длиной в жизнь. Вот тут ноль, и ты родился, увеличивался, набирался всяческих глупостей. А вот тут конец шкалы, и нет тебя, и глупости твои, трепетно накопленные в качестве жизненного опыта, тоже исчезли, как и не было. А на самом деле – тут Пробиркина пробирала дрожь от собственной сообразительности – время измеряется событиями. И не река, а скорее тетрадные клетки или многочисленные комнатушки одного огромного дома – вот что будет похоже на время – жестокое, но равнодушное абсолютно ко всем. Пробиркин очень хорошо себе это представлял. Вот эта клеточка чистенькая, сияющая – здесь он еще маленький, гуляет с мамой, и день такой солнечный и сладкий, что пахнет абрикосом. А вот в этой, кривой и липкой клетке Пробиркина бьют в школьном коридоре, за смешную фамилию и слишком яркий для мальчишки рюкзачок. Здесь он влюблен и женится – эта клетка попахивает шампанским и несвежим бельем – жена Пробиркину попалась нехозяйственная, но веселая. А здесь разводится, и белье не посвежело, но вместо шампанского появилось пиво и колючая тишина по вечерам. Иногда Пробиркин, задумавшись, даже рисовал свою клетку времени, и любопытные коллеги тайком разглядывали странные каракули в его черновиках и рабочих блокнотах. Впрочем, не удивлялись, популярная психология такие клеточки объясняла просто – человек одинок и загнан в угол. С этим и сам Пробиркин бы не поспорил. Разгадав время, Пробиркин сразу сообразил, как стать счастливым. Нужно всего лишь перейти в другую клетку, вот и все. Можно вернуться в детство и навсегда остаться в абрикосовом дне, а можно выбрать новую, совершенно новенькую клеточку, где солнце, чистота и лето, льняной костюм и курортное настроение, где Пробиркин важен и любим. Всего лишь найти дверь, что может быть проще – но не было ни дверей, ни арок, ни окон – ничего, что могло бы привести в нужное место. Пробиркин стал нелюдим и неопрятен, вечерняя тишина уже не покидала его дом, все стало вечно-слякотным и невкусным. Я в ловушке – так думал Пробиркин, - нет выхода, нет. Он оглядывался и смутно видел остальных, глупых. Они ничего не понимали во времени, но отчего-то смеялись и ели мороженое, носили разноцветное и пели глупости звонкими голосами. А рядом с ними, и рядом с Пробиркиным, никем не понятое, но такое понятное, летело время, дарило себя щедро, без остатка, и очень удивлялось, зачем это некоторые люди так упорно стараются все объяснить.
Метки: мои рассказы, сказки для взрослых
Ирина Иваськова
Голову стянули стальные обручи, давят безжалостно, все крепче и крепче сжимаются. Это не боль даже, а что-то иное – мигрень приходит по вечерам, грозная гемикрания – чем я, в конце концов, хуже Понтия Пилата.
Уйти невозможно, спасительные таблеточки, заманчивые, зелененькие, мне запрещены. Вместе с болью приходят мысли, и это еще хуже. Громыхая сапожищами, ко мне приходят гости, их так хорошо видно и слышно, словно бы и не расставались. Вот папа улыбается: - Надо же, какая ты маленькая и толстая. А родинку эту надо бы удалить. Из-за папиного плеча, с опаской косясь на его дорогой костюм, выглядывают еще двое – один такой юный, но глупый и злой, а другой красивый, но – нет слов для него, нет. Они что-то кричат, доказывают, и я сразу толстею, старею, глупею. А вот и начальники: - Срок выполнения – вчера. Коллектив важнее семьи, и домой так торопиться не стоит. А отчего вы так редко улыбаетесь? Зайдите ко мне. Потом включаются интернеты и выскакивают ценители, критики и читатели. - Вот бездарь косоногая! Не понимаю, как об этом можно писать. Честно говоря, как-то колхозно у вас вышло. Все они наступают, размахивают руками и очень убедительно заглядывают в глаза. Я понимаю, что голова сейчас лопнет, и нужно спасаться. Мужчинам вполне достаточно будет манекена – вот на нем кудрявый паричок, джинсики и любимая моя черная маечка. Папа и команда охотно клюют на приманку, окружают мою лохматую копию – бедолажка, ей сейчас достанется – впрочем, говорят, манекены не умеют слышать. Начальникам вот эти две тележки, доверху набитые плотной, белой, очень качественной бумагой, густо исписанной моими руками с двух сторон. Это вам, мои дорогие – только для вас письма, программы, проекты, распоряжения, постановления, законы, а также множественные приказы. Начальники вооружаются маркерами и с удовольствием погружаются в чтение и исправление – этих двух тележек, по приблизительным подсчетам, им должно хватить до две тыщщи шестидесятого года. Проще всего расправиться с критиками – горсть букв, набор файлов в один угол, обрывки абзацев в другой – пусть эта белиберда застрянет навсегда в паутине сети, пусть болтается вам на забаву. Я отворачиваюсь от галдящей толпы и иду вверх по улице – чуть в гору. Ровная брусчатка, палочки и завитушки кованого забора – а за ним море, перламутровое, зимнее, похожее на мятый серебряный атлас. Скоро весна, говорят. Будет тепло, ровно, утихнет ветер, а вечерние головные боли останутся в феврале. И если уж начали с Булгакова, то им и закончим, и до следующего февраля, меня, как Ванечку Бездомного, не побеспокоит больше никто.
Метки: Весна, мозгоклюйство, наши тараканы
Ирина Иваськова
Бытовое-истеричное Отрастив зуб, Марисабель научилась пускать его в дело, и, конечно, решила отработать навык на мамке. Когда я буду старой и начну ругать дочь, непременно припомню, что выкормила её молоком и собственной кровушкой.
Обкусанная мать немедленно захотела истерить как-нибудь по-деревенски – это когда русая, простоволосая, с криком «Хооспади!» падаешь на колени, бьешь себя щепотью сложенными пальцами – в лоб, живот и плечи, и все ищешь глазами небо. Впрочем, когда взошло солнышко, мать кликушествовать передумала, подуспокоилась и даже настряпала стопку блинов (надо же соответствовать имиджу домохозяйки). Укусы заживали и стиль истерики сменился на романтичный – это когда не истерика, а дэпрэссия, и ты бежишь-бежишь долго по камушкам, спотыкаешься и вроде как без цели скочешь, но все норовишь к морю поближе. А как до моря допрыгаешь, так сразу бухх! – и на плоский теплый камень попой. И ну на море глядеть тоскливым глазом, с чайкой общаться, с рыбками дружить и чтоб волосья по ветру лохматились. Но вообще-то ни истерика аля-рюсс, ни дэпрэссия мне не подходят, потому как времени совсем нет. Да и Марисабель вроде как извинилась, перестав беспорядочно размахивать зубом, и вполне даже улыбаясь. А потом мы с Фросей увидели, как черная стройная кошечка элегантно пьет воду из лужи, и половины хвоста у нее нет. Но, несмотря на частичное бесхвостие, кошечка была на редкость очаровательная, и гуляли мы по тающему снегу невероятной чистоты и белизны, такой, что даже глазам больно, и небо было такое яркое, а дома блины со сметаною. Какое уж тут огорчение. Одно смущает – интернеты напрочь отказываются показываться на наших модемах. Мы с Сашей строим зверские планы – он представляет, как изловит какого-нибудь из МТС и запрет в комнате, которую вот-вот затопит вода. А у эмтээсника этого будет наш модем, ноутбук и наш тарифный план – вот пусть и попробует позвать на помощь. А у меня планы короче, но кровожаднее – я все представляю, как изловлю опять же какого-нибудь захудаленького сотрудника этой милой компании и наши модемчики ему запихаю …ээээ… ну ладно, оставим эту тему, как-никак масленичная неделя, нужно быть добрее и терпеливее. Чего и вам желаю.
Ирина Иваськова
Я как-то расслабилась в последнее время, пребывая в эдаком агатокристивском настроении – это когда кого-то где-то пристукнули, и да, это печально, но не отменять же чаепитие, в самом деле.
Однако расслаблялась я зря. Сначала пришла мышь, потом ураган, а потом небеса так чихнули снегом, что до сих пор крайне сугробно кругом. Но вот если по порядку, то мышь пришла утром, не стучалась, а просто тихо сидела под дверью, ждала приглашения, вероятно. Хорошо, что дверь открыл Саша и вежливо попросил гостью удалиться, а то я как-то не сумела бы сохранить хладнокровие, если б она на меня напрыгнула. А вот выглядывать из-за широкого мужа на мышку вообще не страшно, она даже мило так скакала прочь, по ступенькам вниз и вниз. А вообще-то, я так думаю, это какой-то древний женский инстинкт – при виде мыши внутри у меня шевелится что-то темное и замшелое, как тысячелетние камни на морском берегу. После мыши пришел ураган. Дул очень тщательно, знаете ли, а местами даже разрушительно. По крыше стучал, деревьями махал, а потом отключил свет. Мы все свернулись клубками и сопели испуганно. Но все обошлось, только легкие психотравмы остались. Потом нас завалило снегом, но после мыши и урагана снег – вполне приятное разнообразие. А у меня есть одна неприятная привычка – когда холодно и снег, я вяжу, бессмысленно и беспощадно. Позапрошлой зимой из-под моих спиц выходили глупые кривые полосы – назвать их шарфиками я не посмела бы. Теперь вот выходят не менее кривые квадраты – Саша называет их крапивными рубашками для братцев-лебедей. Вязать при наличии младенца несколько проблематично, но вполне возможно – особенно ночью, когда нормальные утомленные детоводством мамашки спят, а не совсем адекватные плетут свои шерстяные И последнее, чем мне хотелось бы поделиться – два прелестных высказывания из телевизорного смс-чата. Первое: «Я так хочу быть любовницей директора цирка. Это открыло бы мне такие возможности!». Вы себе можете представить, какие безграничные перспективы в должности любовницы директора цирка? Моя фантазия отчего-то отказывается функционировать. И второе: «Меня любят два азербайджанца, а я никого из них не люблю. Что же делать???». - Хм, - сказал мой муж, - я бы, пожалуй, тоже растерялся. На этом и откланяюсь.
Метки: болтовня ни о чем
Ирина Иваськова
Охорашивается всё, крутит головой на длинной шейке – мелкие такие движения, быстрые, но не суетливые. Заправляет в прическу выпавшую прядку, хлопает ресницами, ищет зеркало, чтобы убедиться в своей реальности и манкости. Тянет из крохотной сумочки пудреницу – и все у нее блестящее, лакированное, все эти женские вещички непонятные, коробочки, тюбики, штучки. И сама сверкает – глазами, волосами, острыми камушками в серьгах. Глянцевая такая птичка, прыгучая.
Сны были самые беспокойные. Круглый глазок пистолетного дула глядел на него в упор просто и страшно, не двигаясь, но в таком напряжении – вот-вот выстрелит, ну вот-вот же. Или темные туманы, живые и дышащие – такие бывают только во сне – медленно подбирались к ногам, и совершенно ясно было, что этим туманам никак нельзя позволить коснуться тела, но убежать не было никакой возможности, и он покорно ждал – то ли смерти, то ли пробуждения. Утром, уставший от кошмаров, кашлял и кашлял, тысячи выкуренных под её балконом сигарет рвались наружу – неужели это он, пожилой уже человек, торчал вчера в полутемном дворе, шарахаясь от бродячих собак и подростков, смотрел на её кружевные окна и ждал непонятно чего. Жена тихо скользила мимо, кипятила чайник, шебуршала чайными пакетиками. Спросила вчера, углядев что-то безнадежное в его лице, нет ли неприятностей на работе. Да разве объяснишь, что она и есть главная неприятность, и дом её, и статус, и тяжелые портьеры. И во всем, решительно во всем виноваты её голос, слишком высокий, её волосы – слишком белые, слишком прямые, и лицо – гладкое, бесстрастное. Устыдившись своей внезапной ненависти, он пил чай и молчал. Утренняя нарочитая бодрость телепередач – жизнь в тонусе, говорите, ну-ну. Мой тонус – ночные дежурства под чужими окнами растрепанной чужой женщины, и она такая красивая, такая красивая, что никаких слов не подберешь. Уходил, аккуратно повернув ключ в замке – и слышалось в этой аккуратности отчаянное желание дверью хлопнуть что есть сил, не вернуться больше, и навсегда остаться там, куда теперь нельзя. Жена ставила в раковину пустые чайные чашки, не плакала, а шла в спальню, к зеркалу. Смотрела сама себе в глаза, медленно водила щеткой по волосам, вяло думала - может быть, если завить локоны и вот так вот приподнять, или рраз – и в рыжий. Или брови потемнее и вот так – тянула пальцами нежную суховатую кожу к вискам. Дальше думать было лень и неудобно, и она закрывала глаза, жмурилась крепко-крепко, чтобы забыть, чтобы ничего не было, ничего из сегодня, из вчера, из всех так быстро и незаметно пролетевших лет. А чтобы было давнишнее, давным-давно истлевшее перламутровое утро, молочный ласковый рассвет – такие бывают только в детстве, когда любят без условий и если подуть тихонечко, то все сразу пройдет.
Метки: Отрывки
Ирина Иваськова
Когда садится солнце, на запах сумерек и печали прилетает тяжелая птица по имени Унглюклихь. Длинный клюв, редкие перья, внимательные темные глаза – ничего не упустит, клюнет побольней. Боги хранят только королей, а у меня нет будущего, нет прошлого, есть только шорох крыльев на закате – это летит Унглюклихь, она любит меня и знает на вкус.
Оранжевые стикеры на зеркале в ванной, зеленые – на холодильнике, а розовые в спальне. Кто-то из нас учил немецкий и старательно клеил цветные бумажки с колкими чужими словами – сначала слово, потом транскрипция и перевод. И ничего ведь не осталось в памяти, кроме одного почти непроизносимого – унглюклихь. Стикер с гадким словом был приклеен в изголовье кровати, и каждое утро я упирался глазами в эти буквы - знак, предупреждение, невозможность. Несчастный, да, милая, я такой несчастный без тебя. Кто-то из нас, наверное, ты, чужой язык запомнил, уложил разноцветными клочками в голове и выучился щебетать и прищелкивать – бог весть почему, немецкая речь всегда напоминала мне разговоры птиц. Заговорив по-птичьи, ты исчезла. Так давно, так далеко, что я даже не могу припомнить, куда и когда. Свиристишь где-то, чирикаешь. Изредка в паутине сети я нахожу ниточки, ведущие к тебе – обрывки чужой, непонятной мне жизни – фотографии, файлы, статусы – ты с чужим лицом, чужой улыбкой, чужими словами. Кто-то из нас теперь счастлив, наверное, ты. А мне осталась лишь занимательная орнитология – каждый вечер, на закате я сажусь у окна, слежу, как тянутся по траве тени деревьев, как туманятся сумерки и уплывает солнце. Когда совсем стемнеет, мне не будет страшно, я не буду одинок. Ко мне прилетит верная Унглюклихь, клюнет в сердце, а потом обнимет теплыми крыльями, и мы будем неразлучны всю долгую, пустую ночь.
Метки: Отрывки
Ирина Иваськова
Игриво настроенная реальность раскидывает по моим тропинкам маленькие заманушки – то золотое сердечко в стразах, то эмалевую брошку цвета зеленого яблочка, а то десятирублевую монетку. Я-то существо негордое, понятливое, подарки принимаю с удовольствием, пусть даже сердечко оказалось пластмассовым. Брошка будет жить в шкатулке с дребеденью – такая шкатулка обязательна в хозяйстве, монетка покормит жабу-копилку. А вот сломанный ключ я подбирать не стала, о чем теперь жалею – вдруг это было важно, подобрать сломанный ключ именно в тот день именно этого года? И это был ключ от ничего для двери в никуда, а? Все эти крохотные разноцветные кусочки складываются в узор, наверное, и я когда-то разгляжу его и что-то пойму.
А пока ничегошеньки я не понимаю, и ничегошеньки не знаю, даже о себе говорить мне совсем нечего – только обрывки детской анкеты мне подходят: любимые цветы – пионы, любимая музыка – тишина, а любимое море – черное-пречерное. А вы как? На вас уже наступило? Если да, то с наступающим. Меня тоже чуток разобрал праздничный задор, всколыхнуло как-то, знаете ли – облепила дом синими снежинками и шарики блестящие разложила по уголкам. Вполне возможно, что встретить праздник мне придется в позе кормящей матери – Марисабель взяла моду фестивалить до полуночи, смеяться над полусонными родителями и кричать тоооненько при виде Фроси. Но это не так плохо, не так плохо на самом деле, и даже очень хорошо, и это теперь центральный фрагмент моего узора, я вижу его ясно, и он теплым ёжиком сидит где-то внутри.
Метки: болтовня ни о чем, беззаботность
Ирина Иваськова
Марисабель изволят трапезничать, а я, как непосредственный участник процесса, лежу рядом - беззвучно пыхтит телевизор, солнышко спрятано за голубой шторой - неплохо, в общем-то, устроились. Всякие хозяйственные думки бродят в моей нечесаной голове - ну там, посудомойку загрузить, погремухи вымыть - одна девочка очень любит швырять их на пол, чаю бы выпить тоже неплохо, да и причесаться уже можно, наверное. Постепенно хозяйственные думки отползают в пыльные уголки мозга, а на смену им приходят мечты - а вот какую сумочку мне охота сшить из бархата и атласа, и очень хочется губы накрасить ярко и погулять в Ореховой роще, и погладить холодную морскую воду, и почитать живую, тепленькую книгу. Марисабель прикрывает серые глаза, сопит тихонько, я, мечтательница, пялюсь в экран и понимаю, что в этой пасторали идет не так - уже полчаса я наблюдаю за страстными интимными отношениями жуков-носорогов.
*** Вздохнув на прощание, тихо скончался мой розовый телефончик. Он был пожилой, скажу честно, и где-то даже дряхлый, но я его хранила и берегла - в его хрупкой памяти прятались дни, которые забывать нельзя - мутные кадрики пятилетней давности (да, да, забросайте меня камнями, моему телефону было пять лет). Несколько взволнованная, я кудахтала и хлопала крылышками, тыкая поочередно то в почившего питомца, то в его юного и бодрого, аж всего белого собрата. Саша разрешил мою тоску и смятение, все исправил и наладил и объяснил - хорошо все таки, если муж достаточно спокоен *** И вообще, знаете ли, планы у меня грандиозные - два пакета голубой глины для обмазывания тельца, и велотренажер - очень уж выразительно он молчит в соседней комнате, страдает, бедный, без моего внимания. А то лето наступит, Марисабель начнет соображать и поймет, что мамашка ейная - дряблая немочь, а этого ну никак нельзя допустить. *** Просыпаюсь на рассвете от тянущей такой, нудной тоски - мне снились мои одноклассники, их красивая, но так и не сбывшаяся любовь. Отчего-то хочется плакать и радоваться одновременно, потому что я вдруг осознаю, как правильно, хорошо, что я уехала так далеко и больше не хожу по знакомым до боли асфальтовым трещинам. Нельзя стареть там, где прошла твоя юность. Во всяком случае, мне точно нельзя - иначе вся моя жизнь превратилась бы в густо засыпанную солью рану-ностальгию.
Метки: мыльные пузыри
Ирина Иваськова
ЗимнеморьеВетер пахнет холодным камнем,
Вьются волны прибоем белым. Оплетёт тебя, заморочит, Околдует зимнее море. Станут ноги хвостом солёным, Серебром засияет кожа. Не русалкой, а рыбкой мелкой Упадешь ты в серую воду, И печальная рыбья песня Полетит над погасшим морем И утонет за горизонтом.
Метки: плохие стихи
Ирина Иваськова
О слонах, наверное Где-то между бакалеей и молочными продуктами я вдруг застываю, принюхиваясь. Обожаемая моя Лолита Лемпика пролетает мимо, порхает в воздухе теплыми волнами, полынно-сладкая, перечно-сливочная, золотая моя. Я кручу головой – этот аромат носят редко, считают приторным и навязчивым, глупые, глупые. Прикрыв глаза, бросив мужа у витрины с чаем, я иду на запах – очень хочется увидеть его обладательницу. Жестокое разочарование – слишком белые волосы, слишком короткая юбка и – о, ужас! – ярко-синие бархатные ботфорты в стразах. Покупает куриные крылья, чешет нос нарощенным коготком.
А я так давно уже пахну Марисабель тем временем обзавелась роскошными соплями, развесистыми, качественными – эта девочка все делает тщательно, даже насморк. И мамуля ейная умудрилась страшно простудиться – уж так горло болело, хоть плачь. Все эти болезненные недели жил у меня в голове рассказ. И все никак не падал с пальцев, и не потому, что некогда, а вот потому что не падал. И я перестала настаивать, и просто расскажу вам, о чем он должен был быть – уж если не суждено ему жить в нормальном литературном виде, так пусть хоть в виде сюжета валяется в бложике. Ну, своими, как говорится, словами. Заблудился мужик в лесу. Чего его туда занесло, не совсем понятно, но мужик такой вроде адекватный, молодой, но не юный – такой, знаете ли, в джинсиках и куртеечке, небритый брюнет – жена у него, и пара любовниц и плюс неопределяемая внутренняя тоска и недовольство собой. Брел он, брел по лесу и выбрел к избушке. Оттуда старуха – стааарая, стааарая. Ну наконец-то, говорит, ты пришел. Щас вот чаю попьем и я тебе все покажу. Мужик в удивление – чего она, ждала его что ли? Но возражать не стал, чаю выпил – думает, выведет меня бабка из лесу, а я ей тыщу рублей дам, чтоб чаю нормального купила. А старуха его приводит к огромной-огромной пропасти посреди леса – ни конца ни края не видно, только туман кругом и в пропасти тоже пар клубится. Вот, старуха говорит, каждый вечер, ровно в семь часов кидай туда пару охапок листьев, да посочней выбирай. Только не опаздывай, а то сдохнет и повалится – а уж этого никак нельзя, сам понимаешь. А я пойду, старуха ему говорит, а то устала очень. И шагает в пропасть, беззвучно так, словно не умирать полетела, а спать пошла. Мужик, конечно, весь в шоке. Бежит обратно в избу за рюкзаком, чтобы смыться поскорее – уж больно все это тягостно, и неприятно – а дома ведь жена и любовницы дозвониться не могут – сотовый-то недоступен. Будут потом психовать и кривиться, и не объяснишь ведь, что заблудился, а дурацкая старуха тут просила кормить кого-то каждый день листьями, а сама и вовсе накренилась в ущелье. Бежит, он, значит, в избу, за рюкзачишком своим, и видит вдруг на стене картинку, стааарую-старинную. Там земля нарисована, плоская. Держат её, как там полагается по легенде – три слона. Ушастые такие, с хоботами, толстые старые слоны. И два из них – зачеркнуты. Угольком из печки перечеркнуты – один только остался. Ну мужик тут соображает, о чем старуха толковала, плечами передергивает, рюкзак хватает и дёру дает оттудова. Бежит, бежит, сочные зеленые листья его по лицу хлещут, ветки в ноги бросаются, потный весь, запыхался. И слышит вдруг позади себя звук, и тут же останавливается, потому что этот звук всем очень хорошо с детства знаком – жалобно, требовательно, гулко где-то трубит слон. Мужик на часы глядит – семь часов. И собирается бежать дальше, но останавливается снова. Потому что вспоминает жену, любовниц, и как они все требуют, и ноют, и обижаются, и плачут, и гундят постоянно, жилы тянут и подарки. А потом представляет старого, седого, с дрожащими ногами слона, одинокого такого – все братья давно померли, скучно, земля такая тяжелая и ужин отчего-то запаздывает. И тогда мужичок выкидывает рюкзачок и бесполезный сотовый в кусты и бежит обратно к пропасти, торопливо обрывая по пути сочные, свежие листья.
Метки: сказки для взрослых, болтовня ни о чем
Ирина Иваськова
Безымянные файлы Жить будем где-нибудь в Испании. Или в Италии – названия красивые, благородные, жизнь утонченная, чистенькая. Так она рассуждала, играла в модную игру – составляла в подробностях цветной пазл вымечтанной жизни – если все-все предусмотреть, придумать все-все в подробностях, и очень сильно постараться – так и будет, так и сбудется. На чистом листе безымянного файла, по пунктам, аккуратно в столбик – даром что служила бухгалтером – составляла облик будущего.
Высокий, конечно. Глаза синие. Профессия какая-нибудь приличная, с романтическим отливом – ну, там, пилот авиалайнера или директор банка. Слабости ему придумывала, пусть, допустим, будет фальшиво петь в душе, а на ночь пить молоко. Сочиняла ему тонкий шрам на подбородке, смуглые пальцы, детские обиды, подростковые драки, а для интриги какую-нибудь необычную деталь – пусть седая прядь будет в его черных волосах, как свидетельство тонкой душевной организации и высокого градуса сердечных порывов. Пусть увидит её - в самом лучшем платье, дышащую духами и туманами – да, да, она и стихи почитывала, готовилась. Она откладывала туго открывающийся томик и доставала то самое платье, давно уже заготовленное, отглаженное, синее – как раз цвета его глаз. А пока синеглазый бродил где-то по Европе, тосковал без нее, прихлебывая свое вечернее молоко, можно и к Пашеньке сбегать, для тонуса – тихий, беззвучный почти, славный Пашенька – вот написать ему и такси вызвать, все равно он дома, ждет. Пашенька дрожащими пальцами набирал приличествующий мужественному самцу ответ – «Ок, жду» и готовился к свиданию - мыл ноги, причесывал кота и поливал растрепанную герань – а ну как она глянет на подоконник, а там герань, свежеполитая, цветущая, и кот ходит причесанный, ласковый – и она растает, осознает, какой хозяйственный, животных любит. Герань, правда, слегка чахла, а кот после причесывания обижался и прятался под диван, там и сидел весь вечер, в пыли и огорчении. Впрочем, даже если на Пашином подоконнике цвел бы гигантский кактус, а по полу бегал бы кто-нибудь экзотический, навроде игуаны – она бы не заметила. После неловких постельных игр она курила тихонько на кухне, отказывалась от чая, убегала в свою жизнь - разноцветную, искрящуюся – так Пашеньке казалось, и добавляла к своему волшебному списку еще пару пунктов – пусть будет татуировка около ключицы – шалил в юности, и пальцы, пальцы на ногах пусть будут красивые, ровненькие. А Пашенька, глупый мальчик, вздыхал и украшал по ночам безымянные файлы бессвязным, нескладным: писал, что дышит её дыханием, хранит в ладонях тепло её кожи, слышит даже, как она открывает глаза в темноте и хлопает ресницами, и любовь его, тысячелетняя, тяжелая, бриллиантовая, неслышно машет над ней теплым крылом.
Метки: сказки для взрослых, мои рассказы
Ирина Иваськова
…Неохотно выбравшись из тёплого ситцевого тупика детства, оказались в отрочестве, где неуютно и сквозит. Странно – будто в том мутном времени не было солнца, только недоброе небо, колкий ветер и замерзшие колени. Ледяная река, равнодушная и серая, плавно неслась мимо гранитной набережной – там гуляли, продуваемые насквозь, вечно юные – и могло ли это измениться? Неверные убежища – полуразломанные беседки, чужие подъезды – так хотелось спрятаться от надвигающейся жизни, грозно сдвигающей учительские брови.
Однако на быстрых, бодрых, вечно чем-то озабоченных взрослых людей смотрели свысока. Пусть они не мерзнут где-то у воды, а с полным правом, крепко сидят в автомобилях и так основательно занимают широкие скрипящие кровати – спят, открыв рот, и больше не смотрят с надеждой в лицо небесам – жалкие, окаменевшие, никуда не попавшие. В нас же, неприкаянных, некрасивых, таких неудобных – шмыгают носом, вечно простужены и странно одеты – билась тонкая живая жилка – смутная уверенность в блистательности будущей судьбы. Молодые зверьки с блестящими глазками и шелковистой шкуркой принюхивались ко всем ветрам, следили за рваным полетом облаков, ёжась и скалясь. Ничего конкретного не ждали, ничего и представить себе не могли – слишком чистыми были души, слишком наивными умы. Лишь будущая блистательность, лишь ожидание чуда – уверенность в нём. Много позже научились носить теплые шапки и термобелье, растеряли стаю – теперь каждый поодиночке, опустив голову, брел по своей тропе к ясным, определенным целям – не чудесам. Только изредка колкий ветер, бившийся грудью о плотные заросли, доносил до нас запах холодной реки, но не было в ответ сияния глаз, не было надежды, только досада – вдруг продует, а завтра так рано просыпаться..
Метки: Отрывки |
|
|||||||||||
Фото
Видео
Ответы
Ставка за Лидера
