Аверс, реверс, гуртЯ никуда сегодня не спешу – куда глаза глядят, могу брести. На Невском перманентный гам и шум: проспект гудит, свистит, скрипит, кряхтит. От Знаменской фланирую к столпу: маршрут гуляк последних трех веков. Удваивают плотную толпу витрины бутиков и кабаков. Зовут в кондиционный холодок веселые хмельные голоса. Но нынче я по злачным не ходок – свое отпил, отпел и отплясал.
А впрочем, это долгий разговор. Скажу лишь, что устал от суеты, свернул под арку: образцовый двор – мощение, деревья и цветы. (Заслуга безусловная властей, заметить надо без обиняков). Короче, двор. Конторы всех мастей... В углу – шеренга мусорных бачков.
Под ними на завшивленном тряпье – на этом незатейливом klinē – валяется ватага небольшая. Бездомные мадамы и мосье – уверены, что истина в вине – отбросы с удовольствием вкушают. Они шмурдяк лакают – не шартрез. А выглядят козЫрными тузами.
Я мимо шел. Я в душу к ним не лез. Но невзначай мы встретились глазами...
Наморщив нос (воняют доходяги), не глядя на гнилую колбасу, глотнув изрядно из нагрудной фляги – им протянул живительный сосуд.
О том, что жизнь превратностей полна, что труден путь к родимому порогу, мы с ними проболтали дотемна. И я с трудом нашел в отель дорогу.
Но буду помнить эти имена...
Борис… безупречной службы четверть века
это жизни треть – коту по хвост.
Вот тебе, полковник, ипотека –
и решай квартирный свой вопрос…
Я, бывало, ночевал в сугробе,
на леса болота я менял,
пыль семь лет глотал в пустыне Гоби –
но всегда задачи выполнял.
Здесь иное дело, ёксель-моксель.
Хлыщ в очках, как пономарь, твердит:
депозит, импринт, факторинг, вексель,
хедж, авизо, фьючерсы, кредит…
Так меня служитель Абаддона
уболтал бумаги подмахнуть.
Взял у банка в долг два миллиона.
Оказалось, нужно пять вернуть.
Вроде бы пустяк для толстосума.
Для меня же непосильный труд.
Мне не погасить такую сумму –
и тогда жилище отберут.
Хрен бы с ним – живали и похуже,
но квартира позарез нужна:
сын в казарме – на границе служит,
и супруга тяжело больна.
Взял бутылку, мыло и веревку…
У стрехи под ропот голубиц
вспомнил я, что будто бы страховку
не дают родным самоубийц…
… и пять лет отзимовал в подвале.
Мой манёвр оправдан был вполне:
мертвым по суду меня признали,
и деньжищи выдали жене.
У нее квартира с новым мужем.
Сын застрял у родичей в Крыму.
Вышло так, что я теперь не нужен
ни жене, ни сыну – никому.
Нет меня.
А я живу, однако.
Будто свыше требуют: живи!
Водку пью. Да Жанку пялю раком –
ей ведь тоже хочется любви.
Ольга… думаешь, враки пишут про Беларусь?
Я ведь бежала к вам, чтобы жить свободно.
Был у меня и дом, и работа в Гродно.
Жить и работать там я теперь боюсь.
Правда, зарплата все же была мала:
реанимация – это ж тебе не шутки…
Сутки дежурила и отдыхала сутки.
Только в таком режиме прожить могла.
В отпуск ушла подальше бы от греха,
загодя знать бы мне из столицы вести:
перинатальный центр удостоен чести
выйти в июле флагами помахать.
Шефу сказала, что не пойду в строю:
– Хто адсыпаўся цягаюць няхай плакаты!
Не дапамогуць платныя адвакаты,
калі дзіцёнак ў змену памрэ маю…
Шеф усмехнулся и записал в блокнот.
Не расстреляли и не «ушли» в отставку.
Только с меня тут же сняли вторую ставку,
премий лишили всех за текущий год.
Жизнь с той минуты явно пошла не та:
там, где транжирил рупь – экономь полушку.
Да телефон поставили на прослушку.
Да соглядатай шляется по пятам…
Ну, и куда мне? К матери в Вишневец?
Всюду в державе признаки гипоксии.
В общем, решила счастья пытать в России.
Школьника-сына на время забрал отец…
Я бы и здесь трудиться могла врачом –
ну, не мести же двор медицины вместо.
В центре Алмазова мне обещали место…
Вскоре, увы, узнала я, что почем.
Толстая фея паспортного стола
мне предложила – я и не стала спорить,
и оформление жительства чтоб ускорить,
все документы в фирму одну снесла.
Дальше рассказывать,
или продолжишь ты?
Паспорта нету, денег и фирмы – нету…
Может, приказ издали – сживать со свету
шедших за правдой в империю доброты?
Я-то уйду. Пешком, но уйду домой.
Пусть несвобода.
Тут – я сыта свободой,
ложью, бездушием, хамством и непогодой.
Там же – хотя бы крыша над головой.
Через недельку.
Вот зарядят дожди –
хлынут ручьями слёз по окну в Европу –
я и рвану на радзіму автостопом.
Ну, поначалу к маме.
Там поглядим.
Как-нибудь сдюжу. Выживу.
Жаль, ребят
и не увижу больше, и не услышу…
Я у карги с косой отбивала Мишу –
всеми доступными –
целых три дня подряд…
Он пропадет. Ведь пьет. И ведь пьет не квас.
Все пропадут.
Зимой обратятся в льдинки….
Мы нереальны. Призраки. Невидимки.
Смотрят сквозь нас, не видя нас, как сквозь дымку.
Ты за три месяца первым заметил нас.
Мишка… я Микалоюс.
Это вообще-то Коля.
Ну, как Чюрлёнис – вы проходили в школе?..
Здесь отчего-то Мишкою стали звать.
Жил под Палангой. Рядышком. В Видмантае.
Впрочем, все это – так, болтовня пустая.
Мне про другое надо успеть сказать.
В общем, я понял:
жизнь не имеет смысла.
Смерть и рожденье – два конца коромысла.
А деревяшке кривой и не надо знать –
полные ведра несут на ней иль пустые.
Пусть беспокоятся ангелы да святые
и остальная горняя надознать.
В дольнем же мире будешь ты царь ли, нищий –
лишь бы тебе сегодня хватало пищи.
Завтра не существует – вдруг понял я.
Я это понял, когда у меня все было:
деньги, машины, дом был – почти, что вилла,
яхта на море – мелкая, но своя.
Люд из Литвы бежит: там работы нету.
Вся молодежь давно разбрелась по свету.
Личный же мой доход неуклонно рос:
я продавал красители для волос,
гель для укладки, импортные шампуни...
Только мои старания были втуне –
мне диагностировали цирроз.
Поздний такой привет от желтухи в детстве.
И трансплантация вроде была по средствам,
если бы продал яхту или жильё…
Я же подумал, прежде всего, о детях:
все им оставил – и пребываю в нетях.
Может, хоть так оправдаю бытьё своё.
Быть мне недолго.
Месяц-другой от силы.
Боли порою просто невыносимы.
Видишь, желтею, да и живот отёк…
Но замечаю я всякий теперь пустяк,
вижу во всем печальную красоту.
Аudra šėlsta. Vėjo daina tapo hitu
Laisvą banga…
По-русски примерно так:
Штормит. Последний хит сезона.
Волна пока еще вольна…
На злую участь Робинзона
душа моя обречена.
А где-то все легко и просто:
работа, женщины, друзья…
Но мира нет. Есть только остров.
Есть песня ветра.
Волны.
Я.
Aš ne poetas. Да и стихи – пустое.
Впрочем, вся наша жизнь ничего не стоит.
Я, не стремясь сии подрывать устои,
с трепетом и надеждой смотрю вперед.
Скромно ты прожил век или бесстыже –
все мы там будем.
И встретит нас ангел рыжий.
И по ажурным мостикам поведет.
Жанна… с мужем я развелась.
И к соседям в подполье вдвоем
мы с дочуркой спустились.
Но вот ведь, какая досада:
я на кухне забыла котомку с едой и питьем,
и помчалась назад под назойливый гул канонады.
Пробежалась по дому.
Зачем-то легла на диван.
Не лежалось, как будто пружины под ребра толкали…
Через пару минут я сидела в соседском подвале.
Задержись на секунду, и мы бы с тобою едва ли
говорили сегодня друг другу все эти слова.
Вижу, словно вчера все случилось – в деталях –
и как мне
ни хотелось забыть, память эту ничем не сотру.
Разметало мой дом.
Не осталось и камня на камне.
Лишь пружины дивана катались в пыли по двору…
Годы наших мытарств из-за водки мне помнятся хуже.
На дороге утрат бюрократа сменял казнокрад.
Слава богу, что дочь приютилась у бывшего мужа.
Ей понравился Лондон.
А я предпочла Ленинград.
Впрочем, все по порядку.
От дома остались руины.
Документы и деньги буквально сгорели в огне.
Так российская бомба ударила точно по мне,
развалив мою жизнь на несхожие две половины.
В первой – город над Сунжей. Веселый, зеленый, живой.
Пациенты, стабильность, достаток, друзья, перспективы…
На вторую мне слов не хватает – одни инвективы.
Голод, холод, ночлег под мостами над сонной Невой…
Тут чинуши учтивы,
и стражи порядка ретивы,
а в делах – безнадёжно, безбожно и тошно, хоть вой!
Год мы жили у тётки, теснились в ее коммуналке.
Только нового паспорта так мне никто и не дал.
Из Чечни – тишина (впрочем, тут не ходи и к гадалке).
А без копий архивных – не можно,
скандаль – не скандаль.
Говорили: сама поезжай, привези дубликаты,
и оформим тогда мы тебе все бумаги в три дня.
Понимаю. С меня ни подарка не взять, ни «отката».
Вот и слали домой. В дом, которого нет у меня.
Прежний город остался картинкой цветной на открытке.
Вместо скверов и улочек – оперативный простор.
Но в развалинах нет ни архивов, ни прочих контор.
И куда было ехать? Под бомбы? К чеченам в шахидки?..
В общем, тётка скончалась от рака.
И выперли нас.
Хорошо, дозвонилась до мужа. Забрал нашу Валю.
Я жила на вокзале. Зимой ночевала в подвале –
там, где тёплые трубы: вода, отопление, газ…
Пообвыкла за годы. Притерлась вот к этим ребятам.
Мы тут все – из приличных…
О, Господи, что я несу?
Жить, как мы тут живем, не пристало и вшивому псу.
Мне работать бы. Зубы народу лечить. Да, куда там.
Вечный тремор в руках.
Я давно алкоголик завзятый…
Если хочешь, давай, за бутылку тебе отсосу?..
Через неделю… погода испортилась. Что же, тем лучше, чем хуже. Шагаю по лужам без зонтика и без пальто. И пусть я сейчас никому абсолютно не нужен – в такие минуты мне тоже не нужен никто. Что ты одинок, ощущаешь особенно остро. И то, что в толпу возвращаться уж нету резона. Что каждая жизнь в нашем мире, действительно, остров. Единственный остров…
А как там мои робинзоны?
Бреду в подворотню. У стенки – бачки по ранжиру. Тряпье испарилось, и хлоркой засыпан газон. Похоже, знакомцам моим в этот раз не до жиру. Они разбрелись по подвалам на зимний сезон.
Как будто их не было.
Я возвращаюсь к вокзалу – к приюту мечтаний, к порогу диковинных стран. Над площадью тускло мерцает громадный экран. На нем президент обращается к полному залу.
Государство гарантирует участникам
накопительно-ипотечной системы
жилищного обеспечения военнослужащих
выделение денежных средств
на приобретение жилых помещений…
Следует внимательно проанализировать
нормы законодательных и иных нормативных
правовых актов Российской Федерации,
которые определяют возможности
участия сторонних организаций
в предоставлении государственных и муниципальных услуг…
В Чечне завершается выплата
компенсаций за утраченное жилье и имущество.
Выделены финансовые средства,
предназначенные для последней группы
получателей компенсации, в которую
включены десять с половиной тысяч жителей республики…
Наша политика должна быть нацелена
на улучшение условий жизни человека,
адресное решение социальных проблем…
Заслушаться можно. Предвыборный льётся елей. Проникнуться должно и самой задолбанной клуше, что жить нам становится лучше. Все лучше и лучше. И завтра, как водится, станет еще веселей.
А мимо снуют избиратели: кто-то смеется, а кто-то кривится, кому-то вообще наплевать. Однако они в неминучую сю благодать, конечно же, верят…
Нам что-то еще остается?
Г.Рябов