*    *    *
Скучный алгебраический город
топчет геометрический лёд.
Ушлым смогом прохваченный холод
до усталых сердец достаёт.
Ежедневный прогноз обоснован.
Вновь заморский циклон за окном.
Но зимою иной очарован
ты бывал на кочевье земном,
той, степной, словно яблоко сочной, 
и наивной, как первая страсть,
где стремился из бездны полночной
прилепиться к Руси и пропасть,
порождённый роящейся тучей,
и отправленный в нежный набег,
сладко тающий, льстиво текучий,
в колеях замирающий снег.

*    *    *
Весёлые кладбищенские лисы,
в могилах старых сделали жильё.
Заброшенного кладбища кулисы
освоило бесстрашное зверьё.

Когтями глина рыхлая разъята, 
разбросана трухлявая щепа.
А огненные гибкие лисята
грызутся и катают черепа.

Пусть ближние не вырубят сирени,
пусть валятся забытые кресты,
но не скорбят разбуженные тени -
невольные соседи суеты.

И я порой догадываться рада,
что и могила - праху не тюрьма.
За гробом нет ни рая и не ада,
а только эта лисья кутерьма.

* * *
Революции быть комфортной?
Буржуазной? Да что за бред –
с либеральной крысиной мордой
всенародных искать побед.

Рвутся флаги из потных ручек.
Притязаний набор не нов
у циничных богемных сучек
и прозападных болтунов.

Отхватить у державы область,
зарубежный освоить грант –
вот иных диссидентов доблесть,
и новаторство, и талант.

Мы – бездомны. Вам – терем тесен.
Не родня, говоря всерьёз,
революция ваших песен
революции наших слёз.

Вам бы – мирно, без перестрелок.
Нам – уже никого не жаль.
На Рублёвке был жемчуг мелок.
На Руси закалялась сталь.

*    *    *
Песни по дням, как вода по корням.
Дух устремлён к высоте.
Можно молиться колёсам и пням,
пламени и пустоте.

И признавать, и отбрасывать власть
мифов, пьянящих в пути.
Но помогают лишь ярость и страсть
снова себя превзойти.


*   *   *
Щекой к стеклу.
                   Развеялась дремота.
Пока восход ещё не начал спеть,
Хайфа ночная с высоты полёта,
как золотая спутанная сеть,
унизана живыми огоньками,
мерцает в невесомости ночной,
незримыми забыта рыбаками,
нечаянно замеченная мной.

*   *   *
Мне мало знаний, знаний,
божественных секретов,
а не земных догадок,
не мутных заклинаний,
а истинных ответов,
являющих порядок.

Оскомина от песен,
где злоба, бунт и голод.
Молчите, род и предок!
Мне русский космос – тесен.
Мне русский этнос – молод.
Мне русский мёд – некрепок.
 

*   *   *
Как друг на друга смотрят косо
народы Солнца и Луны
и евразийские вопросы
не разрешают без войны.

Зияй, придуманная бездна.
Бурли, пустая клевета.
До звёзд возгонит злобы тесто
гнилая мёртвая вода.

Остры клинки, камчи упруги,
арканы крепко сплетены.
И видят мерзкое друг в друге
народы Солнца и Луны.

Опустоши за Рода чашу,
и сродников благослови.
…Но жгуче притяженье наше
к иному богу и любви.

Не громом мечным, звоном лирным,
но страстью к чуждому больны,
порой мы свяжем в мире мирном
народы Солнца и Луны.

 
*   *   *
Переполнен ульями оставленный дом,
где прошло моё детство своим чередом.
Там рои от морозов хранят.

Запах мёда и небо за пыльным окном,
грезят в сотах личинки младенческим сном,
зреет в жалах целительный яд.

Засыпая, невнятные хоры поют,
прославляя простой насекомый уют,
ожидая весенних лучей.

…Обречённость и необратимость судеб
ощущаются чётче от мысленных скреп
с жалкой грудой чужих кирпичей. 
 

* * *
Уходят в землю стёкла чёрных луж
на древней развороченной дороге,
и ветер по-медвежьи неуклюж
и ты едва передвигаешь ноги.
Куда? Зачем? Вот ржавой крыши скос
и космы яблонь желтовато-буры,
там родина тяжёлых русских грёз,
ты не спасёшь её облезлой шкуры,
врагу сдаётся старый жалкий зверь,
он и сожрать-то не имеет силы,
а уж понять… Тотемной крови зернь
рассыпана у логова-могилы.

* * *
Артюр Рембо торговал рабами.
Без угрызений совести завышал цену,
ощупывал мускулы,
экономил на кукурузной каше
для ослушников, сидящих в подвале.
Возможно, бил плетью,
возможно, клеймил,
не блюл христианской морали,
прав человека не чтил.
Когда меня обвиняют в нацизме,
думаю: «Бывает…
Рембо торговал рабами».

* * *
Когда ударит в дверь ислам
и ключ врагу ариец вынесет,
узнают веру по делам
и христианство мир не вывезет.

Владельцы нефтяных болот
намашутся зелёным знаменем,
но среди им родных широт
отступятся перед Израилем.

И завершив великий круг,
из отданных арабам гарвардов
Европы просвещённой дух
вернётся в Книгу Книг от варваров.

*   *   *
Наша классика - Пушкин и АКМ.
Мало для решения всех проблем,
но хотя бы это осталось здесь,
чтоб немного сбить мировую спесь.
Все ушло  к чертям да ко всем смертям,
разгулялось  времечко по костям.
Шпалы - в гниль, да в крошево весь кирпич,
разлетелось всё, что смогли достичь.
Тлеют клочья фото, расчётов, схем...

Наша классика - Пушкин и АКМ.
Посмотрю я Родину на просвет:
где стоит дворец, там России нет,
по подпольям мы, по дворам трущоб,
посреди камней городских чащоб.
И Европа, эх, дрессирует нас,
тыча пальцем в грязный больной Кавказ,
и ей все не так, и везде бардак,
и она умна, а Иван - дурак.
Не отводит жадных холодных глаз,
а нужна ей эта земля без нас.
И огонь войны, как закат, доспел,
но для наших душ и для наших тел
есть защита круче любых систем:
наша классика - Пушкин и АКМ.

1.
Утром легко и беспечно
дух уничтожит тюрьму.
Жизнь человека - конечна,
но я бессмертье возьму.

Неколебимо и  прямо
на внеземные круги                           
Будда выходит из храма.
Свиток прочитан? Сожги.

Видишь? - Отброшена маска.
Веришь?  Не имидж - судьба.
Рядом  шальную развязку
подстерегает толпа:

"Это писатель Мисима,
он заигрался в войну"...
Разуму невыносима
низость предавших страну,

трусы, бойцов презирая,
ждут заземляющей лжи.
Если ушли самураи,
значит, пришли торгаши!
2.
Может быть, в родине дело...
Может быть, в родине сна -
недостижимостью тело
испепеляет она,

небом чарует бесцельно,
мир погружая во тьму.
Власть совершенства смертельна,
но я бессмертье возьму!

Нужно героя доверье,
или мечта дурака,
чтобы вонзить в подреберье 
длинную искру клинка?

Ждал утонченную прозу
апофеоз простоты,
тело раскрылось как роза,
высшей стяжав красоты.

И по лицу на мгновенье,
молнией, зримой едва, -
судорога наслажденья,
судорога торжества.

* * *
- Для России рожай! – Назидают друзья.
- Для России рожай! – Упрекают враги.
Мол, иначе спастись в лихолетье нельзя,
понаедут чужие – из дома беги.

Здесь давно все проблемы решают за счёт
женщин, их отвечать за разлад приучив, -
наклепают ещё, коль Кремлю припечёт,
наплодят, словно кошки, мозги отключив.

В нищету, на войну, в лагеря, на правёж.
И потом, как запахивают урожай,
так детей в эту землю уложат за ложь.
А сейчас говорят: для России рожай!

Черных дней прошло немерено
через русское жнивье
только песня не потеряна,
я напомню вам ее.

Эту песню  беспокойную,
заводящую в петлю,
звероватую, разбойную
пел Есенин во хмелю.

              "Что-то солнышко не светит,
               над головушкой туман,
               видно пуля в сердце метит,
               видно близок трибунал.

               Каркнет ворон на осине,
               комиссар, взводи курок,
               заведут тебя в трясину
               и прикончат подшумок".

От костров, что в землю втоптаны,
раскатились огоньки.
Там, где армия безропотна,
будут вольные стрелки.

Через  чащи, поле дикое,
хутора и  городки,
бродит воля всевеликая,
волчьи сузились зрачки.

              Что-то солнышко не светит,
              пашни схвачены в бурьян.
              Кровь отцов тебе ответит
              почему ты  местью пьян.

              Враг гуляет по России,
              да не знает всех дорог...
              Знает ворон на осине.
             "Комиссар, взводи курок".