Казалось бы, сферы влияния мы разделили ещё лет 15 назад – Украине оставили Тараса Шевченко, а себе забрали Николая Васильевича, тем более что Киев признал Гоголя русским писателем. Но стало, видимо, жалко отдавать братьям-славянам столь жирный литературный кусок.  Вообще война за Гоголя обещает быть занятной, обе стороны готовятся к нападению. Юбилей Гоголя приходится аккурат на 1 апреля, вот только кто смеяться будет?

Знаменитый врач поднял к свету бабушкин желудок.
Рак! Рак! вскричал он.
Анатомический театр притих.
Ни один стажер не вспомнил об амбициях.
Рак! Все они отвели глаза.
Им показалось, что Рак сейчас выпрыгнет
и схватит их. Им не хотелось быть рядом.
Это произошло в Вильне, в Медицинской Школе.
Никому не сиделось спокойно.
Словно сидишь в присутствии Рака.
Рак присутствовал.
Рак выпустили из его бутылки.
Я смотрел в небесный проем.
Я хотел быть врачом.
Все стажеры выбежали наружу.
Знаменитый врач держался за желудок.
Он был наедине с Раком.
Рак! Рак! Рак!
Ему было все равно, слышат его или нет.
То был его 87-й Рак.

© 1993 by Leonard Cohen
© Перевод, М.Немцов, 1994-98 

Против ожидания рассказ барона показался мне несколько менее цветастым, чем обычно. Возможно, виной этому было изрядное количество грога, влитое в наши совсем не молодые желудки.
- Многие люди, - тем временем продолжал барон, - считают меня самым лживым человеком на Земле. Возможно, они и правы. Однако зацеплять строкою за строку – самое опасное в мире занятие. Плохо закрепишь – и фраза распадётся на слова, а то и менее приятные компоненты. Хуже этого бывает только поедание варёного лука. Да-да, и не надо спорить со мной! Дорогой друг, как вы думаете, какое главное качество мужчины? О, самое главное качество мужчины - это скорость! Я был близко знаком с княгиней В. - заводчицей собак и дамой весьма свободных нравов. Как-то её муж, человек богатый и недобрый, возвратился с охоты чуть раньше, чем того требовали приличия. Графиня указала мне на окно, заявив, что моё спасение только в поспешном уходе. Надобно сказать, что эти графы очень любят высокие покои, и поэтому падение со второго этажа показалось мне падением с третьего. Но я, будучи человеком быстромыслящим, тут же уменьшил ускорение свободного падения, отчего моё приземление оказалось более удачным, чем у многих иных. Айзек Невтон, мой британский знакомец, долго укорял меня за столь вольное обращение с законами природы. Он вообще решил отчего-то, что наш мир можно описать цифрами, которые имеют раз и навсегда определённое и точное значение. Глупец, он никогда не вытаскивал себя за волосы из болота. Тогда бы он понял, что земное притяжение современный мужчина может менять сколь угодно часто. Вообще управление скоростью для человека XVIII века - главная задача. По крайней мере, княгиня В. была в этом абсолютно уверена, а она в изучении скоростей достигла невиданных высот и глубин. Так вот... Когда я рассказал про эти несложные вещи сэру Невтону, тот обрадовался, как ребёнок. Помнится, мы тогда стали словно дети носится по вишнёво-яблочному саду в предместье Лондона и кидать друг в друга яблоки. Невтонов лоб получил три увесистых яблочных удара, а я - только два, да и то вишнёвыми косточками.  Что вы говорите, друг мой? Нет, Невтон свои законы придумал независимо от яблочных инъекций, я тут совершенно не при чём.
Барон М. при этих словах хлопнул в ладоши, и перед ним выросли, как из воздуха, три карлика. Двое держали в руках драчёвый напильник, а один - фланелевый платок. Карлики принялись обрабатывать напильником голову барона, отчего та стала осыпаться белым порошком. Третий карлик стал тут же вытирать обработанную голову платком, периодически смачивая его какой-то зёлёной жидкостью с запахом, кажется, полыни.
[ читать дальше → ]

Я обещал кому-то, что не буду выкладывать fiction до начала сезона. И выполняю обещание. Только вот какая фигня. У меня есть знакомая барышня, которая пишет и даже поёт немного. Только часто смущается.   И попросила эта барышня  стать её литературным агентом.   Учитывая абсурдность ситуации, я подумал немного и согласился. Ведь кроме всего прочего барышня назвала меня своим литературным учителем (!). Ну как можно было этой барышне отказать? Им вообще трудно бывает отказывать.              

                МИКРОСКОПИЧЕСКИЙ РОМАН

Часть I

В субботу Ольгу Викторовну срочно вызвали в редакцию: надо было сдавать в типографию номер «Странной литературы», а правка «Микроскопического романа» не была ещё завершена. Такие авралы обычно бывали в заведениях, где главный не вылазит из загранок, держит секретаршу в строгости, а корректоров вообще в чёрном теле, не балуя их преодолением тишины. Но ведь тишину может и прорвать.

И тишину прорвало. За субботней дверью стоял самец.

Самца звали Саша, и он был знаком Ольге Викторовне.

- Саша, это правда, что тебя за аморалку с работы выгнали?

- Правда совершенная. Мне, кроме курса русской литературы, навесили анализ текста, зарубежную литературу для англичан и французов, зачем, я же не знаю ничего. Надоело всё до головной боли, врачи пугают новообразованием в левом виске. Но всё рассосалось…или не рассосалось…

- А эта Ксюша (Ксюша ведь?) – что она нашла в тебе? Ты ведь такой холодный, слова про любовь лишнего не скажешь.

- А у меня на лице написано «монголо-татарское иго», я – сдержанный восточный человек, владеющий индейскими мудростями.

- Ближний Восток у тебя на лице написан, правда, нечётко так, видно лишь, когда снимаешь очки.

Сама Ольга Викторовна очков никогда не носила – такое не свойственное женщинам кокетство, очки дамам почти всегда идут и даже делают их привлекательнее, по крайней мере, заставляют глаза блестеть, мужчины слетаются, как мотыльки на свет и пытаются отгадать, что они прячут за стеклом, эти женщины.

- А Ксюша была замужем, - сказал Саша.

- И что?

- И всё. Когда кавалер выбирает даму или соглашается с её выбором, он смотрит и на её мужчин – реальных или потенциальных. Замужняя женщина – самый простой вариант, никакой ответственности.

- У тебя комплекс Улисса.

- Скорее, Герострата. Что мне, лелеющему свой ювенализм, надо?

- Меня. Уж я-то тебя пообломаю.

- Не в этой жизни. Хотя попробуй.

- Хорошо. Только учти, что я тоже замужем, и муж зайдёт за мной не далее чем в десять. У него подозрительный подбородок и литературный талант. Я и вышла не замуж, а за талант, да и мне, собственно, всё равно.

Дальше была пустота. Ольга Викторовна никогда не могла вспомнить, что у неё бывало по ночам с Сашей. Сидела за утренним кофе и мучалась: «Господи, что же было, Господи?.. Ни мужа, ни любовника, лабуда одна». Ольга Викторовна подумала, что надо ударить Сашу в самое больное место, поругаться с ним, заставить работать его страхи и посмотреть, какой вариант предложит ей судьба.

- Давай поженимся, - сказала Ольга уныло.

- Чего тебе ещё надо? – заорал вдруг Саша, подтвердив все предположения, - Что ты хочешь? Мы трахаемся, когда придётся, я тебе изменяю, мне всё надоело! Ну, хочешь, я найду мужика и отдамся ему, чего там?

- А ты трахаешься с мужиками, - выстрелила Ольга Викторовна вслепую и поняла, что попала в цель, - Я знаю. В позапрошлом веке такие, как ты, назывались «лишние люди».

- А сегодня?

- А сегодня они называются пидорасы. Не забудь закрыть дверь за собой.

- Ну, тогда…пока. Передавай привет мужу – он страстная женщина.

- И это я знаю. Уходи. Не отдам его никому.

- Глупая. Ревнивая. Одна останешься.

- Пока.

Ольга Викторовна сидела в тишине, курила и знала, что ни муж, ни Саша, никто больше не придёт. Так, впрочем, и следовало из логики микроскопического романа, когда во второй части всё будет иначе, чем в первой.

ЗАВЕРНУВ НА СКОТНЫЙ ДВОР

         В начале нулевых годов нового века, тридцатого апреля, Ольга неожиданно пригласила меня отпраздновать мой давно прошедший день рождения в ресторан «Аквариум», что недалеко от вонючей речки и маленького самолёта, прикрученного к вершине жёлтого купола сталинской конструакции, и это, конечно, гармонировало с нашим общим настроением и состоянием души: полёт по лестнице в небо, когда привязан к земле за самые нежные и нужные для этой жизни органы, ведь существуют ещё леди, уверенные, что всё блестящее – это золото, да и пусть себе уверены…

         Тогда мы, кажется, ещё работали в заведении под названием «МОУДАК», что переводилось с неприличного на русский как «муниципальное образовательное учреждение дополнительной активации киноискусства», и это не имело смысла, если вообще стоит его искать в выделениях нашего Министерства новообразований. Главным киноактиватором выступала милейшая Маргарита Тагоровна, женщина, не упускавшая, надо полагать, своего шанса и дававшая жить другим. Маргарита Тагоровна той весной отгадывала загадку: спим ли мы с Ольгой, или это просто игра в Гильгамеша и Энкиду. Нет, тогда ничего не было, мы просто бегали по кедровому лесу среди тишины и одуряющих запахов. Впрочем, одуряющих запахов было давно уже  предостаточно, но до того момента, как Большой Брат отключит последний телеканал, оставалось почти два месяца, а потом… потом «она утонула в сортире» - так поётся в гебешной застольной песенке, такая вот хуйня.

         Так или иначе, в тот вечер мы с Ольгой тонули в «Аквариуме». Я научился пока только таранить головой автобусы, погружение под воду было внове: такое бархатное ощущение, залепляющее уши, рождающее молчание; и рыбы в своих изогнутых банках были, конечно, весьма молчаливы, и передать то, что говорила Ольга, не представляется возможным – она актриса, а без движения мизансцена будет напоминать парализованного Барышникова, что имеет интригу только для медиков, да и то далеко не для всех.

         В «Аквариуме» жизнь протекала, как рыбья сантехника, удалось украсть лишь две пепельницы, одна называлась «бочкарев», а другая «старый мельник», вот и всё, отныне Ольга будет коротать жизнь с Бочкарёвым, а я буду жить старым мельником.

         Но пока вода выпита до дна, а праздник продолжается. Запасшись пепельницами, мы отправились к вонючей речке, к одуряющим запахам.

         Новая идея не стала лучшей идеей: на горбатом мосту мы встретили Ирину. К тому времени Ира окончательно разругалась с критиком Петуховым, и непонятно было, что она делает в Ебурге. Должна ведь болтаться между Ленинградом и Москвой, прыткая, как Жанна Хасановна Агузарова, разве что гораздо более адекватная. Гораздо более.

         С Иркой мы были знакомы вечность, и была у Ирки особенность строить и свою, и чужую жизни по предлагаемым, и, надо сказать, весьма не плохим схемам. Но я далеко не Галатея; хотя, может быть, вылепленный Иркой образ стал бы много лучше меня нынешнего, но в одном уверен точно: боги посмеялись бы над жалобами ваятеля и не  оживили статую, сославшись хотя бы на отсутствие лицензии, которую сами недавно и отобрали.

         И я до сих пор жалею, что боги оказались глупы.

         Ирина прошла мимо, не заметив нас, вот только Ольга сделала своё па: она, будучи природным интуитом, возревновала как женщина, без особой причины, просто потому, что так надо. Полячка гордая.

         Я напомнил, что наша сегодняшняя задача – не ревновать, а рубить ливанские кедры,  а там посмотрим.

         Но пока вместо кедров нам всё попадались цирковые биллборды, с которых лилипуты сдирали старые афиши: видимо, гастроли американской дивы Марион Диксон уже закончились, а 1 мая – новогодняя программа по случаю наступления 1984 года.

         Мы решили поехать на привокзальное кафе, показать партайгеноссе, как надо течь по жизни, и имели успех: два молодых человека из-за Ольги подрались, а третий позвал меня поехать на электричке в город Мухосранск пить и «ебать девок».

         Ольге хватило ума потеряться возле метро, мне – улизнуть от мухосранского мальчика, которого я всё равно встретил позже: тот был пьян, как обычно, и всё удивлялся, как можно было потеряться в таком маленьком мире.

         В таком маленьком мире не теряются. Ольга нашлась у себя дома - гибкая, в короткой юбке, она напоминала чем-то мисс Диксон из фильма «Цирк», только изрядно постройневшую и прибавившую породы.

         На кухне у нас разгорелись театрально-литературные споры на тему, что бы случилось с героиней Любови Орловой из александровского «Цирка», если бы та уехала на Запад со своим тёмным прошлым и похожим на Гитлера импресарио?

         Я умудрился упиться до полной отключки, что никак не входило в планы Гильгамеша и Энкиду, но случилось то, что случилось, и Ольге пришлось искать вход в подземное царство, чтобы поймать там мою душу и продолжить банкет, но сценарий эпоса оказался нарушен, душа нашлась вполне быстро, и снова разгорелся спор: есть ли жизнь после смерти, причём я твёрдо уже был уверен, что нет, а Ольга утверждала обратное, она умудрилась что-то разглядеть в темноте. В целом путешествие приятным не оказалось, мы оба были разочарованы результатом, хотя, что ожидали увидеть? К тому же верить женщинам можно далеко не всегда, так и Ольга не почувствовала тогда, что нулевые годы закончились, начался 1984 год, сомнений не было, как не было уже и выбора.  

         В конце концов, настоящего выбора не бывает ни у кого и никогда, Марион Диксон осталась в блистательном 1936 году, нас затормозили в дивном 1984; слава Большому Брату, время остановилось, что, видимо, было не самым плохим исходом для людей, разочаровавшихся в смерти, и, главное, не посчитавших этот факт слишком пошлым, чтобы хотя бы не говорить о нём.  

ПАУКИ ДА ЗМЕИ

                                                                         …третий, жирный, как паук,

                                                                         раскинув рук живые снасти,

                                                                         храпит и корчится от страсти,

                                                                         лаская призрачных подруг.

                                                                                                   Н.Заболоцкий

         - Кто ты? – спросил меня как-то российский поэт Олег Морзе. – Кто ты – змей или паук?

         - Паук – это кто плетёт сети да интриги? А змей – это удав, который обвивает и заползает в разные женские места и тоже, в конечном счёте, плетёт интриги? Ни тот я, ни другой.

         - Так не бывает. Спроси у Толи Лукина.

         Надо сказать, что Толя Лукин также был российский поэт. Вообще в то время меня окружали разного рода литераторы – литераторы бывшие, будущие, все как один люди пьющие или уже спившиеся. В тот вечер намечалась большая пьянка поэтического характера, но её удалось избежать малой кровью: в меня влили всего лишь бутылку портвейна…

         Выбежав из здания с колоннами, я попал под мокрый снег и наткнулся на Иринку. Она схватила меня за руку и зашептала:

         - Ты не видел Петухова? Говорят, он где-то здесь.

         - Здесь – только поэты. Красивые критики собираются в другом месте.

         Иринка не поверила и побежала продолжать свою охоту. Я же купил портвейну и отправился на улицу Новодворской, где этот портвейн найдёт своих жертв.

         Выпитое в здании с колоннами вино уже давало себя знать. Автобуса не было, остановка показалась какой-то слишком кривою, время замедлилось. Я поставил пакет с бутылками на перекошенную скамейку и с интересом даже наблюдал, как он сонно с неё сползает, падает на асфальт, где постанывает, тужится, воды отходят, они пахнут вином.

         Очнувшись, я вытряхнул из пакета осколки, смёл их руками под скамейку, конечно, порезался, любовь-кровь, правда, заметил среди винного озера пятисотрублёвую бумажку, оброненную ещё большим  шлимазлом, чем я, окропил её тут же липкой краской, брызнувшей из порезов, чем моментально увеличил номинальную стоимость дензнака. Так-так, судьба компенсировала мне не только стоимость портвейна, но и потерю крови…

         Когда я подавал бурый листочек ларёчной барышне, та заметила:

         - А я не беру кровавые деньги.

         - А я даю собственную кровь, не чужую.

         - А тогда вот твои бутылки!

         - А тогда вот тебе ещё немного крови!

         В автобусе встретил знакомую кондукторшу – монументальную, кудрявую, похожую на тренера по метанию молота. Она всё пыталась меня женить, и её варианты при небольшой доработке смело можно было сдавать в Кунсткамеру – начиная с беременной девушки-сироты (так было сказано) до больной туберкулёзом без одного лёгкого, зато с трёхкомнатной «сталинкой» в центре, «бери, пока не съели». Сегодня кондукторша посмотрела на мои руки и поинтересовалась:

         -  Как охота?

         - Да так... Жертвы трепещущие, кровью истекающие, сплошное беззаконие.

         - А у меня новая партия.

         - Что на сегодня? Барышня без головы?

         - Без головы. И между ног – сплошной кожный покров.

         - И выхода нет?

         - Ни выхода, ни входа… Но не сегодня, а то у тебя такое настроение – задушишь; к чему тебе тогда вход? Да, ты сегодня определённо похож на удава.

         - А удав – это змей?

         - Змей. И немножко паук.

         Хозяйки дома на улице Новодворской не оказалось, зато образовались гости: чья-то бывшая жена, имеющая старого ребёнка и молодого мужа; в кабинете была странная возня – это Иринка нашла-таки Петухова, и они продолжали свои сексуальные опыты. Наблюдать за играми зверьков было как-то не с руки, и я отправился на кухню, где в дыму сидел Годунов и курил что-то подозрительно напоминающее каннабис. Приход портвейна Годунов принял с великой радостью:

         - Ты сегодня кровавый. Опасен твой приход.

         - Так ведь, Годунов, полнолуние.

         - Да-а-а… Луна мертвенным сиянием залила «Опытный завод».

         - Какой завод?

         - «Опытный». Спроси у МакЛауда – он слушает музыку со своей пожилой женой, заняли супружеское ложе, между прочим.

         Годунов закричал протяжно, удлиняя гласные, призывая всех на кухню. Отскрипев диваном, пришли Петухов с Иринкой и МакЛауд с печальной старухой. Не было только хозяйки, и я всё ждал, когда она придёт, чтобы устроить изящный скандал, расставить всё по своим местам, указать всем на своё место. Однако ничего не происходило, лишь Иринка смотрела туманно, приглашая в гости.

         Действительно, вскоре Толя Лукин позвал меня к Иринке, благо, что Петухов уехал в очередную свою Москву. К делегации присоединились мой однокурсник Миша и Андрей Геласимов, российский поэт.

         Иринка была рассеяна. Волосы растрёпанные, глаза чёрные, сидит и выводит бесконечно на бумаге букву «ф».

         Пауки да змеи окружили бедную девушку, не подозревающую об опасности. И никто из гостей не понял, что сам пойман хозяйкой серпентария, что она всех обманет, все останутся довольны, ситуация выйдет почти сказочная: этому не дала, этому не дала, этому не дала, а тебе и подавно.

         Голубиной почтой мне прислали записку: «Я скоро спать пойду. Я возьму тобя с собой, if you want. А что будут делать Миша, Лукин и т.п., мне по фиг…ффффффффффффффффффффффффффффффффффф».     

         Я, не выдержав положенного по этикету времени, умчался в спальню, выдав версию о больной голове. Никто не поверил.

         Через пару часов появилась Иринка, посветила белой кожей, улеглась. Только тогда до меня дошёл злодейский план, но я всё же спросил:

         - А что, мы делать ничего не будем?

         - Ничего. Будем просто лежать и молчать. К тому же мне перед ней, правда, будет очень неудобно. Ничего не надо делать. Лежать, будто змея, излучать покой. А ты думал, что ты паук?

         - Нет, оставим фауну Петухову, пусть он продолжает свои опыты, злой татарин. А мы будем играть в Лопухова и Веру Павловну.

         Ночью ко мне пришли жрецы и предложили охранять невинность одной весталки, благочестивой Павлы. Во сне соглашаешься на любую глупость почти так же часто, как наяву. Стоит ли говорить, что нас скоро разоблачили, и мы с беременной Павлой бежали в Нью-Йорк, где нас нашла римская мафия и расстреляла на декадентском «Опытном заводе». Я чувствовал, как пули впиваются мне в грудь, истекал кровью.

         (Умудрённая психологией Надежда Константиновна скажет по этому поводу, что таким образом моё «оно» посылало моему «я» месседжи о латентной гомосексуальности, и Фрейд в тот момент перевернётся в гробу на двести сорок градусов).

         Проснулся я от боли. Иринка не спала и улыбалась, как благочестивая Павла:

         - С МакЛаудом беда, с тобой так не будет. Жизнь кривая, скоро все мы начнём меняться партнёрами, закружит французская карусель, кости сломает, перемелет, и выйдут все чистые, будто ничего и не было. Очень обидно: все будут думать, что мы трахались сегодня, а мы просто провели вместе ночь.

         - Но это ещё хуже, чем что-то.

         - Но лучше, чем совсем ничего. Давай сдадим бутылки и купим много пива.

         - И приедет твой Петухов и спустит меня с лестницы.

         - Может, и спустит, но не сегодня. Кстати, на улице Новодворской тебе не простят сегодняшней ночи.

         - А там штаб моих неясных грехов?

         - Да. И заведует штабом очень умная женщина. Она не прощает, когда в жизни делаются лакуны. Их нечем заделать, а ты не голландский мальчик и не Александр Матросов, твоим телом дырку не заштопаешь. Да ты и не дашь.

         - Ты тоже.

         - Я? – Иринка искренне удивилась. – Дам, конечно. Но только весной, или лучше летом. Тогда мы сдадим-таки  бутылки, и всё пиво будет наше. Лето, «…зной, да комары, да мухи…».

         - Да пауки, да змеи, - закончил я мартиролог.

МАЛЬЧИК И ДВА ЕГО ДИББУКА*

         «Никогда не делай этого, Марик», - сказала бабушка строго и прошлёпала плоскими ступнями в коридор. Там она остановилась возле зеркала, взяла рейсфедер, поворчала отчего-то на своё отражение,  принялась выщипывать усики над верхней губой.

         Мальчик знал, что у многих женщин растут внутри волосы, которые с жестокой периодичностью выходят наружу (над верхней губой, как обычно), но это считается нестрашным, потому что запаха не издаёт и не претендует ни на что. Вот тётки, заполненные снегом, представляли большую опасность. Бабушкина соседка тётя Йентцер Шмак была даже со льдом внутри, и Марик увидел случайно, как она однажды оседлала унитаз и принялась выдавливать свой лёд. Йентцер долго кряхтела, затем натянула розовые панталоны и умчалась в свою комнату. Мальчик покинул свой случайный наблюдательный пункт у смотрового окошка на кухне и принялся исследовать туалет: из унитаза несло холодом. «Я, наверное, ненормальный»,  - подумал мальчик.

         Туалет, место научных изысканий, был врезан в коммуналку, намертво закреплённую в длинном коричневом доме. Дальше прочность конструкции заканчивалась: старый дом плохим клеем прилепился к одному из переулков, торчащих из проспекта Майорова в самом центре Ленинграда. Сегодня учёные доказали, что такого проспекта нет, как нет уже и самого города, остался лишь новодел на болоте, заледеневшем до весны. Что будет весной, когда лёд растает, мальчик думать совсем не хотел. Он спросил:

         - Бабушка, а когда лёд расплавится, мы все утонем?

         - Конечно; только придёт Мессия, и все получат своё – и евреи, и неевреи тоже.

         - И я получу, и ты, и дедушка?

         - Дедушка… - бабушка замялась, - дедушка твой совершил большой грех. Когда его угнали в Германию, он выдал себя за малоросса. Я уж не знаю, как, но он жив остался, но стал мешумед, выкрест. Ты тоже мешумед, но это не страшно сейчас, когда Бог отвернулся от нас. А Барух мучился страшно, пил много, что для еврея нелепость, кушал трефное, потом переживал, что некошер ел, и снова пил, пока не умер в пятьдесят четыре года от рака лёгких. Когда умирал, схватил меня за волосы, замычал: это Малехамовэс, Ангел смерти, не принял дедушкину душу, и она застряла меж миров, заблудилась, но отыскала меня. Ты знаешь, еврей всегда остаётся евреем, даже окрестившись, и теперь дедушку не  берут  ни в наш, ни в христианский ад. А, может, пророк Даниил и придумал свой Ойлем-Хаэмес, и нет никакого загробного мира. Вот  только диббук  давит на меня всё больше, будто ношу не только чужую душу, но и второе тело. Одиноко от этого очень, - бабушка рассмеялась, - будто ходишь вечно беременная и никак родить не можешь.

         - Бабушка, зачем я еврей? – спросил мальчик.

         - А затем, что ты лучше всех. Когда-нибудь, очень не скоро, ты окажешься в раю и найдёшь там меня сидящей в золотом кресле. Увидимся.

         - А Виолетта Никифоровна где будет?

         - Ну, если будет вести себя хорошо, то, может быть, станет моей рабыней и научится мыть мне ноги… и себе тоже. Но хватит тебе Виолетты Никифоровны и в этой жизни, беги в школу, опоздаешь ведь, пионэр!..

         - А где же наш жидкий жидёнок? – спросила Виолетта Никифоровна. Класс, как всегда, дружно засмеялся удачной шутке. По школьным меркам антисемитизм Виолетты был лёгким, ненатужным и весьма остроумным.

         Все дети были построены шпалерами, поправляли пионерские галстуки, толкались, шушукались. Фотограф морщился. Когда он в третий раз ставил свет, вбежал красный и запыхавшийся Марик.

         - Пришел… - прошипела Виолетта Никифоровна. Мальчик посмотрел на свою первую учительницу – он уже твердо знал, что внутри неё лёд, смешанный с мочой. – Встань рядом со Светой! – кричала Никифоровна. (В учительской говорили, что она окончательно сдурела, когда у неё удалили матку. Эта информация выдавалась первому встречному, и непонятно было, к чему все эти мадридские тайны, когда все всё знают. Говорили также, что бешенство перекинулось в голову и застряло там меж мозговых столбиков. Дети понятия об этом не имели, но многие, кажется, догадывались). – Встань рядом с другой Светой, Петровой!

         Мальчик вздрогнул. Это было слишком. Петрова – рыхлая девочка с пятачком вместо носа казалась вылепленной из небольшой свиньи, а это, кроме того, что противно, было ещё и не кошерно.

         - Быстро, Марик! – торопила Никифоровна, - вот…вот…вот так. Хорошо. Нет, вы посмотрите, какая у нас дружба народов! Black and White! Кто написал?!.

         - Маяковский, - хмуро ответил класс.

         Мальчик подошёл к Свете – та подозрительно часто хлопала белыми ресницами.

         - Мальчик, а, мальчик, почему у тебя такой большой нос? – спросила девочка.

         - А это чтобы лучше нюхать тебя, - ответил Марик.

         Через час он шёл по тёмным уже улицам и смотрел на близкое небо. Мальчик думал о том, что хорошо бы вот даже с этой некошерной Петровой…ведь у него в тех местах, что не показывают, растут волосы…был бы он как пражский ребе Лив бен-Бецалель, и сотворил бы своего Голема, только женского рода. Вот только где взять столько глины? И к чему всё это приведёт в конце концов? Марик не вынимал руки из карманов, пряча там скомканное желание. Он даже не сразу заметил, как его осветили фары ближним светом, отшатнулся и упал в грязный снег. Мальчик сидел в вонючем снегу, как в утробе ледяной тётки, и думал о том, что проехал вовсе не автомобиль, а взглянул парой из тысячи своих глаз Малехамовэс. Ангел смерти искал кого-то, и мальчик вдруг понял, кого.

         Бабушка умерла весной в три часа с четвертью вскоре после того, как ей ввели морфин. Диббук заметался в остывающем теле: всем известно, он не любил холодной крови. Пометавшись, он стал искать себе новое убежище. Приехавшие медсёстры были так себе вариант – от них пахло спиртом, дешёвой ветчиной, несло несвежим морозом. К тому же они ругались (на одной из наркотических ампул стёрлась надпись): «Ведь всё торчкам продадут, и смерть им не смерть, мудакам жидовским!..».

         Мальчик напрягся, плюнул в тёток, с размаху повалился на пол, стал скрести ногтями облупившийся пол, мелко затрясся, изо рта пошла розовая пена. Пришла бабушка, поправила мальчику галстук и сказала: «Марик, ты бы лучше этого не делал – ни через два года, ни через десять».

         Когда наутро мальчик очнулся, его тошнило, голова была свинцовой, но, главное, он понял, что бабушка говорила ему не всё, она сама потерялась в своей вере, говорила языком, который забыла, пела колыбельную «виглид» придуманными словами и любила своего мёртвого мужа. Марик тоже любил свою усатую бабушку и простил ей навалившуюся тяжесть: это диббук поселился в его душе, а, может, сразу два диббука, но про это в Книге ничего не написано.

         Ровно через два года девочка Света Петрова неожиданно возникла в темноте.

         - Знаешь, - сказала она, - слякоть такая на улице, лёд чёрный, а я пива выпила, посмотри, мне что-то в глаз попало.

         Её свиной пятачок вытянулся, обвис и стал вполне походить на нормальный нос.

         - Я знаю тут рядом совсем светлую лестницу, давай посмотрим твой глаз.

         - А я люблю тёмные парадные, там теплее.

         Через пару минут мальчик пыхтел, пытаясь проникнуть в Свету целиком, но, как в том мультфильме про Вини-Пуха, шарик входил в горшочек только когда лопался, а это в планы Марика никак не входило. Он пытался растопить пахнущий рыбой лёд внутри девочки, но не вполне успел – нахлынул обычный дикий страх, и мальчик вывалился куда-то наружу, ударившись головой о неожиданно мягкие ступени.

         «Ничего интересного, князь Мышкин, ничего необычного, - ворчала Света, поправляя юбку, - и всё это слишком даже для меня». Она на всякий случай легонько пнула Идиота своей сформировавшейся ногой и хлопнула дверью.

         Марик вскоре затих, придавленный тремя жившими в нём душами. Ни с гопниками, ни с ментами его пути не пересеклись сегодня.

         Дальше женщины в его жизни летели, как в кино – по двадцать четыре в секунду, но ни одна не зацеплялась надолго за его крючок. Впрочем, если бы это и произошло, получился бы размытый стоп-кадр, а мутной картинки мальчик не потерпел бы.

         Терпел он только своих диббуков, носил эту тяжесть, как силач в старом цирке, только зрители не смеялись – они ждали Клоуна.

         Клоун возник на экране как всегда неожиданно, смотрел своими рыбьими глазами, хохмил: «Господа россияне! Цирк мы достроили до Инженерного замка, Большой дом расширили до Соляного городка, соединили всё тайными подземными ходами, по которым будем ходить, ходить и ходить. Мы поимели успехи в жилищно-коммунальном хозяйстве: евреям мы уменьшили цену за газ, а скоро он обойдётся им и вовсе бесплатно. И станет после этого невыносимо хорошо. Правда, мальчик?».

         Марик посмотрел на свои ломающиеся руки и тут же придумал, что все его диббуки переселились в Клоуна и налаживают связи с его христианской душой. Для верности мальчик послал Клоуну и свою душу: самый честный способ отомстить судьбе, как видно.

___________________________

*Диббук (иврит) – душа умершего, поселившаяся в душе живого, и не всегда бескорыстно

 (с) Староверов. 2001.