Англичанен Патрик Кинманс (Patrick Kinmonth) после окончания Оксфорда, был приглашен работать в английский журнал Vogue, который помог ему сделать имя в среде консультантов мира моды. Юбилейная выставка Valentino в Риме (2007), выставка Марио Тестино, посвященная принцессе Диане (2005) – во всех этих громких проектах г-н Кинманс принимал активное участие. В 2009 Венецианский театр Ла Финиче пригласил Патрика создать... костюмы к «Травиате». А в 2011 Дойче Опер (во главе с интендантом Керстеном Хармсом) зовут Кинманса поставить «Самсона и Далилу». Нехилый прыжок из костюмера - в режиссеры! Понятно, что Кинманс поставил для цель уж если не запомниться, то хотя бы выделиться на подмостках Немецкой Оперы. И ему это удалось.

Существует порядка одиннадцати трактовок сюжета существовавших до того, как к нему обратился композитор Сен-Санс, взяв за основу либретто Лемаира. История иудейского предводителя Самсона и фелистимлянки Далилы, обманным путем выведавшей силу ветхозаветного революционера, ставит перед зрителями проблему выбора между чувствами и долгом.
Патрику Кинмансу пришлось изобретать двеннадцатую трактову, разобраться в которой не смогли ни зрители, ни немецкая пресса. Вместо библейских времен, режиссер перенес действие в эпоху франко-прусской войны 1869 года (из-за которой, собственно, и было прервано на четыре года написание оперы Сен-Сансом). Реверанс в сторону композитора, напоминает попытку взглянуть на партитуру через время ее создания. Просто какая-то оперная герменевтика!
По версии Берлинской оперы, действие происходит на богом забытой железнодорожной станции, куда еще заглядывают литерные поезда, в спальных вагонах которых, можно встретить революционера Самсона (Хосе Кура). Покинув свои апартаменты на колесах, Самсон идет в народ, призывая его на борьбу. Вспыхивает восстание. Хор расстреливают прямо на сцене, что больше похоже на хронику «крового воскресенья». Народ не сдается. Одолев врага, самое время праздновать победу, но режиссер устраивает поминки на рельсах. Платформу уставляют гробами павших героев. Стол на колесах сервируют черной скатертью и белыми салфетками. Здесь на поминках и состоится знакомство Самсона и Далилы. Оказавшись в стане врага, Далила (Васелина Казарова) произносит тост-арию. Не влюбиться в ее пение может только глухой. Кура-Самсон, а вместе с ним и весь зал, с легким трепетом следят за кантиленами певицы. Ее неповторимая манера исполнять арии не так, как все, делают Казарову одой из ярких меццо-сопрано современности.
Знатоки, конечно, слышат «что нижние ноты в Далиле не звучат волшебными низами», но даже они признают мастерство ее исполнения.
Второй акт начинает готовить зрителя к культурному шоку. С одной стороны, ария Далилы на дрезине, среди пожухшей травы – ход необычайно интересный.

С другой, здесь чувствуется какой-то подвох. И он непременно наступает. После сцены объяснения в любви, Хосе Кура довольно вяло пытается заполучить Далилу... на этой самой дрезине. Народ, своим появлением, мешает Самсону осуществить задуманное. Напряжение нарастает. К финалу зрители увидят поцелуй двух лесбиянок, залитую красной краской рубашку Самсона, голые торсы мужчин и женщин в исподнем. В конце, когда тот самый народ снимает одежду и уходит в даль на фоне приближащихся по бокам товарных составов. Невольно вспоминаешь узников Освенцима. Но при чем тут концлагерь? В этом месте публика громко протянула «Бу-у-у», высказывая недовольство и непонимание режиссерской концепции оперы. Что хотел сказать автор постановки? Какую мысль донести?
Все восприняли лишь одну устойчивую ассоциацию с концлагерем. И это в зале, где память о злодеяниях второй мировой, сидит в голове крепкой занозой вины. Довольно странный эксперимент. Вышло, как на приеме у психиатра, во время которого испугался сам психотерапевт.

Итог увиденного неутешителен. Режиссерская опера – вещь сомнительная, особенно, когда режиссер не из той оперы. Поющая на дрезине Казарова и бегающий меж рельсов Кура вызывают странные ощущения непонимания. Чтобы переварить увиденное понадобился не один день! Артисты не виноваты. Сама Казарова, встреченная мною после спектакля, сказала, что постановка «более чем странная и спорная». Но они артисты и, порой, вынуждены петь в предлагаемых обстоятельствах.
В очередной раз Дойче Опер доказала свою непредсказуемость. Говорят в этом сезоне (последнем в контракте местного директора) специально подобран репертуар, чтобы «наследить» перед уходом из театра. Чтобы помнили!