Самоубийца...

Он стоял, уперев карабин прикладом в бруствер, стволом - в грудь, напротив сердца, вдавив гимнастерку и оставив на ней отметины ружейного масла и копоти. Большой палец левой руки уже побелел от напряжения на спусковом крючке, который медленно поддаваясь усилию, был все ближе и ближе к смертельной точке… Жить ему оставалось около миллиметра этого движения. Его светлые русые волосы слиплись от пота, который струйками стекал по лицу, выедая глаза. Но он этого не чувствовал, он хотел жить, а жизнь ему предлагала сдать экзамен. Экзамен быть человеком. Экзамен который он выбрал сам.
Мы стояли в оцеплении и прекрасно все видели. Видели как он получив патроны для стрельбы, рванул к откосу и начал кричать, что убьет себя если к нему не придет командир части и не отправит его на войну. Видели как забегали офицеры, как оцепили стрелковый полигон. Как примчался на «бобике» командир части и начал его уговаривать не губить себя. Самое интересное, нам не было его жаль, да и веры в его решительность тоже не было. Мы знали, что толкнуло его на этот шаг. Это был его выбор изменить жизнь. Его не удавшуюся жизнь в армейском коллективе. По другому он не умел. Эпатажность и юношеский максимализм рисовали ему именно такой, как ему казалось красивый выход. Уйти или умереть…
А началась эта история за три месяца до того рокового утра, когда ему, уже прослужившему год и проводившему своего «деда» и наставника на дембель, из пополнения дали белорусского пацаненка, со светлыми добрыми глазами и святой верой в семейные традиции. Он верил, что старший, должен не только давать задания, требовать исполнения и почитания, но и защищать младшего, помогать в беде и быть образцом для подражания. Как же он ошибался. И если с мелкими унижениями он в общем смирился, то унижения его семьи, святых для него чувств к отцу и матери были выше его сил. Через два месяца он был похожим на тень, молчаливую и покорную. Посылки родителей съедались «наставником» в кругу друзей, под видом собственного угощения. Ему уходило все, включая зубную пасту и мыло. Об этом стало известно потом. Но последней каплей были часы, подарок отца, присланные ему на день рождения. Он их не успел даже одеть на руку. Зато «старший» вечером уже щеголял в обновке и рассказывал о посылке от своих родителей. А «молодого» на построении не оказалось. Нашли его в лесу, в окружении берез, с зубовным скрежетом смертельной обиды и веревкой свернутой в петлю. Он не был «стукачом» и он не мог ударить старшего. Так его научили родители… А нам предстояло вернуть его веру…
Ничего нет злее армейского коллектива, «черпаку» за такие дела полагался солдатский суд, но никто не хотел мараться и его просто вычеркнули из списка людей. Он стал никто, нелюдь, с которым и разговаривать не полагалось. Выдержать этого он не смог, был слаб и низок и придумал себе геройский выход…
Командир части забрал у него карабин и отвел в штаб, к себе в кабинет. Потом приехали «особисты» и его увезли. Больше его никто не видел. И никто не верил, что его взяли в боевую часть. Там такие гибли в первом же бою и чаще всего от своей пули в спину. Скорее всего его ждали психбольница и «белый» билет на родину.
Он не умел быть старшим.

Видно не давали ему в детстве напитка под названием совесть.

*«Черпак» - военнослужащий прослуживший двенадцать месяцев
**«Белый» билет – заключение о психическом заболевании

настроение: Вспомнилось...
хочется: Курить...
слушаю: Себя...

Поиск по блогу

Самоубийца...

Комментарии