Лето 1942, под Керчью, Аджимушкай
Бравый обер-лейтенант Хайнц Бартлинг удовлетворенно посмотрел на заложенный фугас, показал команде рукой – уходим! Чуть выпрямился, забыв о бдительности  – голова в фуражке на секунду проявилась над каменистым пригорком. Этой секунды вполне хватило  воронежскому сержанту с винтовкой Мосина образца 1895 года… а может, и не воронежскому, и не сержанту, может, это был старшина из Сибири или рядовой из мордовских болот, а может, в прицел немецкого офицера словил бравый морячок родом из уральского города Пласт – в Аджимушкайских каменоломнях в начале лета 42 года собрался весь Советский союз, географию можно изучать, и в желающих долбануть по немецкому саперу плюквой калибром 7,62 недостатка не наблюдалось… Фуражка полетела в одну сторону, голова с усами, а также все тело – в другую… 

Лето 1984, Дюссельдорф

 Грета Бартлинг вздохнула, последний раз взглянула на выцветшую фотографию щеголеватого обер-лейтенанта, держащего на руках белокурую толстощекую девчушку, подхватила чемодан и пошла к выходу. На пороге обернулась, сказала спокойно:
 
- Vergissnicht, denRasen, Günter… zubeschneiden… (Не забудь подстричь газон, Гюнтер…)
 
Лето 1984, Аджимушкай, катакомбы, палаточный лагерь поисковой группы

 - Ох, ё… блин, откуда вас принесло?...

Витька Гордеев чесал затылок -  пятый курс ростовского истфака, член парткома факультета, начальник отряда поисковиков, так нравилось быть командиром  – мудрым и строгим… вот, только подчиненные как-то не очень  воспринимали… Виктор только что приехал из Симферополя, был горд: сам третий секретарь обкома дал указания  - а тут такое…
Группа воронежского истфака стояла у кухни нестройно, еще и покачивалась вразнобой… дышали носом…
 
- У Голенихи брали?... даже не спросил, а утвердил командир, глядя на своего зама.
- Ну… - Поляков стоял рядом в своем неизменном десантном тельнике, смотрел бесцветно, но дышал тоже носом…
- А ты-то куда смотрел? Сучий потрох! Знаешь же, что она на курином помете настаивает – для дури! Зачем брал?!
- Так ето… я и не брал! Они с приезда принесли! Завернули, значит, в поселок… им и показали! Я – что? Я им сказал – ну, потом, натурально, что надо было в крайней хате спросить…

Воронежские орлы враз загомонили, подтверждая свою вину, отмазывая Полякова…

- Ну, вот… - Мишаня показал рукой на оправдалово, - сам видишь…

Командир поморщился: он слегка побаивался своего зама – тот отслужил срочную в ВДВ, был прост и непритязателен, без изысков. Мог щипнуть за… хм… ну, это самое -  любую девицу с курса…  и те не обижались, только чуть всхохатывали, хотя кому другому за такое отвесили б полной мерой – Витька сам испытал…
Однако при чужих надо было соблюсти строгость…

- Сам-то на хрена пил??

Мишка глянул изумленно, пожал плечами, не понимая… напрягся.

- Вить, ты о чем?
- О том! Ты – пил?!
- Ну! Естественно!...
- Зачем??!

Поляков задумался – голова гудела, с другой стороны, вопрос был уж больно несуразным – зачем пил? Зачем пьют?! Да еще с новоприбывшими?

- Так прибыли же они?! Новенькие?!!
- И чего?!
- А ты что, не понимаешь? – по суровому виду Мишани читалось, что только жестокое похмелье удерживает его пока в рамках приличия. Командир понял -  от злостного физического нарушения субординации его отделяют лишь доли секунды.

- Ясно… Поляков свободен, остальные остаться….

Зам  совсем не по уставному повернулся,  взял направление на флягу с водой на кухне, пошел, бормоча вроде себе под нос, но слышно было за километр: «…во, прикопался! Ну, выпили, ну, делов… кой те хер! Гад! Взорвать тебя, что ли…».

- Работать приехали?  - ядовито-ласково осведомился командир.
- ….
- Понятно… экспедиция, девочки, костер, гитара… романтика, короче! Еще и практику зачтут, верно?
- А мне ваша практика так вообще по барабану…
- Чего?!

На правом фланге поднял взгляд новоприбывший – огненно-рыжий, худой, в фирменных джинсах и очках в золотистой оправе, смотрел печально, выпятив нижнюю губу… Виктор оглядел его презрительно, переспросил:

- Чего?
- Практика, говорю, мне по фигу… я – медик… хирург. Четвертый курс воронежского медицинского…
- А на фига ты сюда приперся?

Очкарик посмотрел внимательно, вздохнул, потеребил жидкую огненную бородку, спросил задумчиво:

- А ты?
- Я?! – командир опешил, мотнул головой, выпучил глаза, - я хочу!... тут наши деды! Герои! Тут святое место! А вы – пьете!
- Ну, вот, и я – деды! Вот… -  и я хочу,… - очкарик помялся, продолжил нудно, - тут где-то дедушка мой, Николай Трофимов. Сержант. Где-то сгинул, в этих каменоломнях… может, найду?

Командир смягчился…

- Ясно… каски хоть привезли?
- ??
- Понятно… там вообще-то подземелье… и падает сверху… в основном камни… ладно! Есть солдатские, тут нашли… ребята их отчистили – нормально, … а ватники?
- Какие ватники? Жара за 30 градусов!
- Это тут жара, наверху! А там – плюс восемь градусов зимой и летом! Ясно!?

Очкарик посмотрел направо, зачем-то налево, сказал уныло:

- Свитера все взяли…
- Ну, хоть это слава Богу…

Гордеев задумался на секунду, понимая свою вину перед замом:

- Будете на центральном завале работать – в обкоме добро дали! Поляков – старший!

Подождал пару секунд – дожидаясь, когда Мишаня услышит и оценит, спросил почти испуганно:

- Миш, а я по лагерю сегодня подежурю?!...

Мишка шмыгнул простуженным носом, однако игру поддержал – простил по мужицки «наезд»:

- Есть, командир!…
 

1984, Аджимушкай, поселок. 

     Елизавета Осиповна  довольно глянула в зеркало, пожевала губами, распределяя помаду, усмехнулась – хороша! Хоть и 38, но фигурка вполне, толстая  юбка подчеркивала роскошные бедра, а такой же вязаный жакет выделял грудь, обозначая сплошной мощный бастион. Оглянулась, поймала завистливые взоры подруг, ответила им победным взглядом: не каждый день скромного экскурсовода Керченского музея вызывают в райком и Сам поручает ответственное задание – провести по экспозиции группу немецких товарищей, причем из ФРГ.
     Елизавета Осиповна понимала, что ее выбрали не за фигуру (хотя Сам все время машинально соскальзывал взглядом с ее глаз куда-то ниже), а за умение сделать из обычной экскурсии действо. «Посмотрите на эту маленькую кроватку!!» - ее пронзительный голос поднимался до каменного потолка и обрушивался на слушающих, - кажется, она еще хранит тепло своего маленького владельца!». Экскурсанты -  обычно мужики и бабы из Тамбова или Калуги, ежились, представляя своих детей на этом проржавевшем чудовище, да еще стоящем в каменном закутке, под грозящим обрушиться скальным навесом, всхлипывали. Хотя кроватка была явно из более поздних времен, да и какой идиот стал бы тащить под землю двадцать два килограмма разборного кованого железа от наступающего врага? Однако, верили – что кроватка с клеймом «Днепродзержинский завод металлических изделий  1961» - осталась тут, в катакомбах, с начала лета 42-го… Как и новенький армейский  противогаз , лежащий на каменном выступе: «Когда началась газовая атака, только у считанных защитников оказались вот эти противогазы! Остальные спасались тряпками, смоченными в собственной моче!»…
     Елизавета Осиповна еще раз репетнула завершающую фразу, полюбовалась на себя – можно и идти, теми более, немецкая группа ожидала уже, выйдя из автобуса, а райкомовский переводчик Никита бойко описывал окрестности по-немецки … 

1984. Аджимушкай, ……. 

- Мы куда идем? - Колька Трофимов воззрился на хмурого Полякова, идя рядом. Мишаня посмотрел на воинство скептично, вздохнул, поправил ржавую, такую же, как и у остальных, солдатскую каску на голове…
- Под землю…
- Так вон же вход? – Трофимов удивился, показал рукой на громадных бетонных солдата и моряка, рвущихся в последнюю атаку…
- То центральный, для экскурсантов…

- А что, другие есть?
Поляков посмотрел недоуменно:

- Да сотни! Тут выходов… такие дыры есть – не знать, так и не найдешь… ничего, к концу экспедиции все ближние щели знать будете...
Трофимов продолжал доставать похмельного Полякова любопытством:

- А мы где работать будем?
- На первом завале….
- А что такое «завал»?
- Могила, мать ее! Братская!
- Как это?
- Ну, так… немцы ставили фугасы… ихние саперы бурили шурфы по кругу,  камень тут мягкий – песчаник… в шурфы закладывали авиабомбы среднего калибра, взрывчатку, для усиления… потом, по своему графику, взрывали… кто внизу оказался – не повезло…
- Как это?!
- Как, еб…?! Вот так – заживо похоронен, если под взрывом оказался… в  каждом таком завале пять-семь наших… мужиков…  а то и двадцать… вон, погляди, - Поляков повел рукой по дуге, очерчивая огромное поле, - где видишь на поверхности яму круглой формы – значит, внизу, в катакомбах,  могила, завал…
- И много таких завалов тут?!
- Сто… может, двести… или триста – кто их считал? каждый – тонн двадцать грунта… три Камаза… вот и считай…
- А чего государство денег не даст?!

Поляков остановился, подергал себя за ворот армейского ватника, изумился:

- На что?
- Ну… на поиски?... загнали бы сюда пару полков стройбатовских – они бы эти завалы в две недели по песчинке разобрали!
- Охренел?! Кому это надо?! Государство… они, гниды, за Афган еще медали не всем выдали, а ты говоришь… и под землей рыть не надо – все в списках есть, живые и мертвые… а-а-а… ладно!...  Они, сволочи, даже на экскурсию денег найти не могут, чтоб экспозицию электричеством осветить – экскурсоводы с фонариками маршруты водят! Романтика, бля! Зато БАМ строим!...

Колька Трофимов поправил очки, спросил грустно, возвращая Полякова на землю – точнее, под…:

– Мы-то чего сейчас делать будем?

Поляков глянул мрачно:

- Завал разбирать… центральный – рядом с экскурсионным маршрутом… так что…  «светиться» не надо…
- Как?
- Фонарь включи, му… дурило… достал… 

1984. Аджимушкай, под землей… у завала… 

     Экскурсия удалась. Иностранные туристы дрожали от холода – все-таки внизу было всего плюс восемь, а они, в отличие от утепленных экскурсовода и переводчика, одеты были под июльскую крымскую жару: шорты, маечки, солнцезащитные очки… И от страха – кромешная тьма, из освещения пяток аккумуляторных фонарей советского производства, тускловатый свет которых едва проявлял неровные каменные коридоры с низкими жуткими потолками.
Елизавета Осиповна подошла к завершающей позиции экскурсии – завалу, встала на отработанную годами точку, протянула руку с фонариком налево, осветив хвостовик авиабомбы, торчащий из земляной горки.  Хвостовиков было с десяток, на центральный завал стащили все найденные в каменоломнях  неразорвавшиеся боеприпасы, даже мины от минометов, хотя их-то точно никто в фугасах не использовал. За эти годы хвостовики бомб проржавели насквозь, выглядели устрашающе.
Елизавета Осиповна вздохнула, выдержала паузу, чтобы  Никита понял  – сейчас! Начала  прочувствованно, даже привычная слеза выкатилась из уголка правого глаза:

- Посмотрите на эту гору?! Кажется, сейчас, из толщи земли….

В этот момент крайний  хвостовик  вдруг поехал вниз вместе с рыхлой землей, открывая едва заметную щель  – между завалом и каменной стеной…
 
1984. Аджимушкай, под землей… у завала – с обратной стороны… 
Трофимов рыл увлеченно, вгрызался малосаперной лопаткой в завал – холодно, черт! Грелся движением, отбрасывая назад землю, продвигался вперед, слыша остужающее от Полякова:

- Да спокойней ты, фуфел жеванный! Не успеваем за тобой! Тут вот гильзы…

Студент стиснул зубы, вонзил лопатку на уровне груди – инструмент влетел без сопротивления. Колька услышал слезную декламацию и сопровождавший ее немецкий говор… осторожно просунул голову в образовавшуюся бойницу, замер, ослепленный бьющими в упор фонарями…
 
1984. Аджимушкай, под землей… у завала… 

Елизавета Осиповна изумленный выдох немецкой группы отнесла на счет своего актерского мастерства, закончила, вибрируя голосом, слыша параллельный немецкий перевод симпатичного райкомовского Никиты:

- … из толщи земли на нас смотрят мертвые глаза последних защитников Аджимушкая!!

 Из толщи земли  на экскурсантов таращилась освещенная тускло голова в проржавевшей каске, смотрела на немцев изумленно, часто мигая невидящими глазами -  в золоченых очках, потом выдала удивленно:

- Ух, ё… твою мать! Туристы!? …. 

     Елизавета Осиповна вдруг услышала глухой шлепок, будто мешок картошки уронили на каменный пол – это дородная фрау Бартлинг ушла в обморок…
Первым в себя пришел райкомовский переводчик:

- Врача! Доктора! Есть тут врач?!...

Голова из земли вздохнула:

- Да есть…

Задергалась, плечами расширяя щель, потом нырнула вперед. Колька скатился по земляной горке, встал, сунул физию назад в проем, проорал, но спокойно-деловито, без паники:

- Аптечку сюда! И сами! Баба тут в обмороке – тащить надо!...

Из щели мгновенно вылетела еще одна фигура в каске и защитной брезентовой куртке, держа перед собой брезентовую же сумку с красным крестом, за ней другая,  потом третья – щедро посыпая экскурсантов разлетающимся грунтом… Поляков поднялся, тут же взял на себя инициативу с ответственностью - рыком.

- Взяли! Да не по центральному, мать вашу! Направо, в расщелину – тут до поверхности по прямой семь метров! Бегом!...
- Mein Gott!.. – немецкие экскурсанты очумело моргали, глядя, как в прыгающих желтых пятнах фонарей таинственные шлемоносцы шустро подхватили безжизненную тушку, рванули с ней прямо в каменный монолит и пропали…

… Грета Бартлинг заморщилась от едкого запаха, рукой отодвинула его источник – грязную руку с пузырьком нашатыря, открыла глаза… прямо над ней нависла голова в рыжем железе, глаза смотрели участливо, в золоченную оправу очков вдруг стрельнул лучик жаркого июльского солнца… Грета перевела взгляд выше – над ней стояли советские солдаты второй мировой, упираясь головами в пронзительно-синее небо,  лица перемазаны землей,  в каком-то желто-зеленом обмундировании и ржавых касках со свеженамалеванными красными звездами… смотрели сурово и сочувственно. Один, в грязной полосато-голубой майке, был как-то особенно строг… протягивал ей открытую алюминиевую флягу в матерчатом застиранном чехле… Грета села, испуганно втянула голову в плечи:

- Die russischen Gespenster… (Русские призраки)

Очкастая голова над ней задумалась, подыскала немецкие слова:

- Nein, uns nicht die Gespenster … wir die Studenten … (Нет, мы не призраки, мы студенты)

     Немка услышала истеричные возгласы на родном языке – правее и выше, метрах в 20, у центрального входа, белый от страха переводчик Никитка пытался втолковать экскурсионной группе, что появление души русского солдата не входило в программу, что это досадное недоразумение, за которое обязательно вернут деньги… немцы начали улыбаться… Елизавета Осиповна глядела на Полякова с ненавистью – такую концовку обгадили, паразиты! Все в райком доложу!
Грета поглядела вокруг, остановилась взглядом на большой круглой воронке, поросшей травой – и вдруг взвыла…
Колька Трофимов поднялся с колен, спокойно посмотрел на рыдающую немецкую бабу, успокоил товарищей авторитетно:

- Раз ревет – жить будет!...

Поляков поскреб грязный тельник на груди – сориентировался…

- Так, блин! Сейчас «скорая» придет, а с ней начальство! Таких звездюлей выпишут - мало не покажется! Уходим! Пардон, мадам!

     Фрау Бартлинг взвизгнула, увидев, как к ней наклонился тот самый строгий призрак, к рыхлой талии потянулась грязноватая лапа – но всего лишь выдернула из-под нее рывком поношенную солдатскую телогрейку…  
Немецкие туристы уже без всякого страха  наблюдали, как эти странные подземные  русские на бегу построились в цепочку, шурша брезентом штурмовок, почти бесшумно втянулись по одному за скалу и растворились в каменной стене… Только чуть звякнула о камень каска, да знакомый флегматичный голосок едва слышно мяукнул напоследок:

- Бля…
 
 
 

 

Вьюга снегу на стекло намела, черный ворон прилетел на окно - и выкаркивает мне номера телефонов, что умолкли давно.
Вот и сходятся во сне полюса, отзвенели над огнем топоры, возникают в тишине голоса телефонов довоенной поры.
И внезапно обретая черты, шепелявит в тишине шепоток :
- Пять-семнадцать-сорок три, это ты ? Ровно в восемь приходи на каток !
Пляшут галочьи следы на снегу, ветер ставни простучал на бегу.
Ровно в восемь я прийти не могу... Да и в девять я прийти не могу!!!
Ты напрасно в телефон не дыши,на заброшенном катке не души,
И давно уже свои "бегаши" я старьевщику отдал за гроши.
И вообще я говорю не с тобой, а с надменной телефонной судьбой.
Я приказываю: 
- ДАЙТЕ ОТБОЙ!
Умолюяю:
- Поскорее "ОТБОЙ"!!!!
Но ответом из ночной темноты, как надежда, как ответ, как итог:
"Пять-семнадцать-сорок-три, это ты??? Ровно в восемь приходи на каток...."
 
***

В полях, под снегом и дождем,
Мой милый друг,
Мой бедный друг,
Тебя укрыл бы я плащом
От зимних вьюг,
От зимних вьюг.
А если мука суждена
Тебе судьбой,
Тебе судьбой,
Готов я скорбь твою до дна
Делить с тобой,
Делить с тобой.
Пускай сойду я в мрачный дол,
Где ночь кругом,
Где тьма кругом,
Во тьме я солнце бы нашел
С тобой вдвоем,
С тобой вдвоем.
И если б дали мне в удел
Весь шар земной,
Весь шар земной,
С каким бы счастьем я владел
Тобой одной,
Тобой одной.
 

 

В "Избранное" добавлена новая запись

Автор записи:  Прохожий Прохожий.

На серебряный юбилей супружеской пары, фея решила исполнить по одному желанию мужа и жены.
Жена попросила: "Хочу путешествовать по всему миру с любимым мужем!"
Фея палочкой взмахнула - билеты в руках женщины!
А муж попросил: "Конечно, это все романтично, но я, дорогая, хочу путешествовать с женщиной на тридцать лет моложе меня!"
Взмахнула фея палочкой, муж превратился в восьмидесятилетнего старика!
Мужчины, может быть, и сволочи, но фея-то - женщина! 

 
Зима была. Точнее, самый конец зимы, февраль. Он и Она. И у Него ЭТО было впервые…
Он лежал на спине, обнаженный… Сердце уже прекратило бешенный свой бег с препятствиями, только чуть подрагивало, успокаиваясь – тук-тук, тук-тук… Он уже освоился со своим новым статусом, уже улыбался почти спокойно, пытаясь выглядеть мудрым и снисходительным – ну, нормальный мужчина, подумаешь…Она… Она заглянула ему в глаза:
- Все нормально? Вам хорошо?…
Он усмехнулся в душе этому «Вы», однако принял его как должное, прошептал едва слышно:
 – Все нормально…
- Ну и хорошо…
Она откинулась, кокетливо-привычно поправила длинную светлую прядку, заправила ее за ушко, погладила Его по руке. Встала.
Он лежал, осторожно-счастливая улыбка гуляла по его лицу. Он проводил Ее взглядом – тугие бедра подчеркивались движением, колени касались друг о друга при каждом шаге.
Ему в Ней уже нравилось все. Даже тонкие, несмотря на помаду, губы, даже неуложенная прическа – явно могла ведь взбить высветленные волосы, сделать роскошную челку, подчеркнув загадочный взгляд голубых глаз, однако, не захотела, почему-то...
Она сейчас казалась ему ангелом… не то, чтобы подарила жизнь, все-таки жизнь Ему подарила другая женщина… и намного раньше. Но Она подарила ему что-то, почти равноценное жизни – новое ее ощущение, понимание…
Он уже осознавал, что эта ночь не последняя, скорее всего, будут другие - и сердце снова будет бешено бежать куда-то, оставаясь в груди, и холодная испарина будет проходить ледяным наждаком по всему телу... Он понимал, что уже не будет прежним, что он уже стал другим, что узнал что-то такое, что недоступно обычным смертным…  что уже сможет в кругу таких же, как он, чуть устало и снисходительно рассказывать о пережитом. Подумаешь…
Он вдруг вспомнил, как Она «колдовала» над ним… как ее нежные, но сильные  пальчики взлетали над его руками, ногами, телом… Он вспомнил, как разглядел в этот момент ложбинку меж двух ее больших крепких грудей…  Он понимал, что она засекла его откровенный  взгляд – даже чуть усмехнулась привычно…
 
Он внезапно вспомнил виденный когда-то по телевизору концерт молодых исполнителей: "Николо Паганини "Каприз №24" ля-минор" - объявил диктор. Тринадцатилетняя девчушка поклонилась испуганно, прижалась щекой к скрипке  и - началось! Тонкие сильные пальцы, прежде сжимавшие безжизненный смычок, вдруг начали порхать над струнами, оживляя их, заставляя трепетать, вибрировать… жить! - выстреливать в зал  пронзительный звук, который выбивал слезу даже из равнодушных глаз над обвисшими рыхлыми щеками. Так и Она порхала пальцами над Ним, потом включала какую-то самую современную технику, а он стеснялся своего дряблого голого тела, округлого животика, белых кривоватых ног…
Он вспомнил, как она склонилась над ним, вспомнил поглаживание по руке… резкий запах алкоголя… их первый диалог…
- Не больно?
- Нет, приятно…
Она улыбнулась радостно… но ответ был для Нее явно привычным. Он понимал, конечно, что Она всегда  так улыбается в подобных случаях… но ему почему-то показалось, что теперь Она улыбнулась особенно – только Ему. Правда, когда Она отвела глаза, улыбка тут же погасла. Не медленно, как гаснет догоревшая свеча, а мгновенно – так пропадает свет у выключенной лампочки.
- Э-э-э…
- Да-а?...
Он увидел, как улыбка включилась снова – добрая, искренняя…
- Ничего…
…Потом Она заснула… даже не заснула, а задремала… нет! – забылась чуть, готовая вскинуться на любой звук, любое, самое немыслимое желание… Он смотрел на Нее, любуясь – свет лампы чертил границу ниже глаз, давая Ей отдохнуть, освещая руки с коротко стриженными, но! – все равно накрашенными ноготками…
 
«Вот интересно, Она меня вспомнит потом? Вряд ли! Сколько у нее таких было…» - кольнула слева в груди ревность… а может, и не ревность вовсе…
Он-то знал точно, что будет помнить ее до конца жизни… Он знал, что будут еще такие же ночи, будут еще такие же… профессионалки – добрые, искренние, сочувствующие… но ЕЕ, первую, Он уже не забудет никогда…
 
… Зима была. Точнее, самый конец зимы, февраль. Он и Она. Ей – 22 года. Ему – 56. У Него – первый инфаркт. У Нее – 357 дежурство. В реанимационной палате кардиологического отделения 29 больницы…
 

В "Избранное" добавлена новая запись

Автор записи:  Юлия Брагина.

 
ТИЛИ – ТИЛИ ТЕСТО…

Маневровый тепловоз свистнул, подъезжая к переезду, замедляя ход. С передней открытой платформы резво соскочил молоденький парнишка, подлетел к невысокому бетонному столбику, положил на него крохотную шоколадку «Аленка», развернулся тут же, побежал обратно, ежась под пронизительным февральским ветром. Товарищи подхватили под руки, втащили наверх, сунули в руки АКС. Тепловоз гуднул протяжно, тронулся…

Спецпоезд инженерной разведки являл собой  сооружение фантастическое. Первой шла платформа для сыпучих грузов с низкими железными бортами, на ней низкие огневые ячейки из мешков с песком, посередине задумчиво уставилась в небо двумя стволами «Зушка». За платформой следовал  маленький, вполовину обычного, пассажирский вагончик, также обложенный изнутри мешками с песком.  Толкала всю конструкцию маневровая «кукушка» с навешанными по бортам изношенными автомобильными покрышками – на случай, если из «зеленки» вдруг вздумают баловать гранатометом.

Витька Самойлов сидел на передней платформе, развалившись на мешках с песком, как в кресле - стащил верхний и умостил его себе под «пятую точку». Жарко! Отхлебнул из фляжки, снова уперся взглядом в белый лист, перечитывая:  «…Танечка Качалина тут заходила, торт принесла, пили чай, тебя вспоминали – как ты в учительской стекло высадил, а потом из рогатки в завуча стрелял. Она тебя ждет, кажется. Ты береги себя сынок, недолго осталось…». Витька хмыкнул, сложил лист вчетверо, по сгибам, вложил в конверт, стал засовывать письмо в нагрудный карман гимнастерки, натолкнулся на твердое, улыбнулся… у сердца лежала шоколадка «Аленка»  – вчера получил посылку от мамы. Как только принес от почтарей, тут же ребята из взвода накинулись, выгребли все, удалось себе ухватить последнюю – с детства любил именно этот шоколад, вот матушка и расстаралась, набила ящик сладкими прямоугольничками, спрятав в них двухлитровую пластиковую бутылку с водкой. «Аленки» можно было купить запросто на местных рынках – что в Ханкале, что в Грозном, но эти были особенные, из дома, детством пахли.

Витька вздохнул, припоминая  – Танечка?… да, из параллельного, целовался с ней на выпускном, любовь-морковь… никого лучше… а сейчас даже лицо вспомнить не смог…

- Во, аборигены!.. - Старшина Быстров, зам командира взвода инженерной разведки, он же Серега – друг детства,  еще в песочнице дрались, навис, заслоняя солнце. Витька поднял взгляд, прищурился.

- Чего?
- Аборигены, говорю!
Самойлов приподнялся, вытянув шею над бруствером из мешков с песком – на переезде стояли двое, дожидаясь, когда странный состав тронется. Впереди стоял мальчишка-чеченец лет десяти, в камуфляже и темной тюбетейке с бордовым шитьем по краю. Чуть позади невысокая женщина в поношенной  мешковатой, явно не по размеру, темной одежде прятала лицо под темным же платком.Витька вскочил,  двинулся по платформе. Быстров смотрел изумленно:
- Ты куда?
- А пойду, с местным населением пообщаюсь… Скучно…
- Да брось ты!... Виктор, не слушая,  прошел по платформе, спрыгнул, сделал два шага… и остановился. Перед грудью запрыгала сталь, пуская лучики: мальчишка-чеченец откуда-то из-за спины выхватил нож, что-то выкрикнул гортанно и воинственно, оберегая честь спутницы.
- Ты чего раздухарился-то, приятель? – Виктор посмотрел на металл спокойно, пожал плечами.
- Я ж вас не трогаю… Поднял глаза над клинком – и замер. Заготовленная шутливая фразочка вылетела из головы, показалось, со звоном.

Женщина оказалась совсем молоденькой, лет 15-16, не больше. Внезапный порыв ветра облепил точеную гибкую фигурку, обозначив созревающие бедра и грудь. Солдат склонил голову набок, прошептал очумело:
- Какая же ты красивая…
Девушка смутилась, отвела взгляд, тут же закрыв низ лица краем платка. Витька глядел остолбенело, вдруг вспомнил  – заторможенно протащил руку, вынул из кармана «хебешки» свою последнюю «Аленку», протянул вперед, над отполированной кованой сталью…
- Вот… Держи… А меня Витей звать…Мальчишка-чеченец прокричал что-то, отрицательно замотал головой, глядя злобно, но из-за его плеча выпорхнула тонкая ручка, схватила шоколадку и исчезла в потрепанной одежде. Сзади свистнул тепловоз. Парень очнулся, кинулся назад, прыгнул на трапик платформы, обернулся – за ним наблюдали две пары глаз, одна с ненавистью, другая изумленно…

Следующий день

Спецпоезд, как обычно, остановился на переезде, ожидая, когда саперная группа даст сигнал – чисто! Ребята впереди шли медленно, проверяяполотно дотошно: двое с металлоискателями, один с собакой, сзади группа прикрытия. Скоро пойдет поезд «Грозный-Москва», за это время нужно прочесать  свой кусок маршрута от разъезда до разъезда, мало ли - за ночь «духи» вполне могли фугас заложить. Мир, блин!
- Эй, русский! Русский! Витя!
Вдоль поезда бежал вчерашний мальчишка-чеченец в тюбетейке, крича громко.
- Тебя, похоже, Вить? – Серега Быстров толкнул друга в бок. Витька повернулся, глянул вопросительно.
- Русский! Витя!
Виктор подошел к краю платформы, наклонился.
- Ты меня?
- Тебя!
Мальчишка смотрел недобро, губы свел в нитку. Протянул руку вверх.
- Вот! На!
Солдат машинально подхватил бумажную трубочку. Ребенок развернулся и побежал прочь по пыльной дороге.Виктор развернул листок. Прочитал выведенное карандашом крупно и неровно «Меня зват Мадина»…

Через три месяца

- Ну, ты понимаешь, что это – все!? Кончился ваш роман, кончился! Роман – мать твою! Письмо на три строчки cшоколадкой раз в день и свидание раз в две недели на три минуты – когда ее опять пошлют к старухе убирать! – Серега Быстров выплескивал недовольство, вышагивая по платформе.
 – Мы же через два дня увольняемся! Нам осталось два раза прокатиться – сегодня и завтра! И все! И хрен ты ее больше увидишь! Даже написать некуда будет! К тебе домой, на Кирпичную, Аслан уже не прибежит!
- Чего ты предлагаешь?
- Того! Она завтра на переезд придет?!
- Завтра… должна…
Старшина помедлил, решился.
- Утащим Мадинку – и все! А послезавтра дембель – уже приказ вышел! И послезавтра же на Ростов пойдет эшелон с техникой, на ремонт. Я с нашими мужиками из сопровождения уже договорился -  они нас возьмут втихаря, посидим сутки в побитом танке. А там уже билеты возьмем и в родные Кимры!
-Ну!?
Виктор посмотрел на друга внимательно, шмыгнул носом.
- А Аслан?
- И его утащим! Делов-то!- Дурак, что ли… он нас всех потом зарежет, на фиг…
- Да нет… не насовсем же… прокатим его завтра туда-сюда, потом, на обратном пути, перед Ханкалой, выкинем. Уже вечер будет, пока он до дома доберется, пока то-се – нас тут уже не будет… Да и не станут они ее искать, ты сам же говорил - Мадинка сирота,  все родные погибли еще в первую, а эти даже не родственники… только тейп один… и обращаются с ней хуже, чем с собакой… один Асланчик – человек, маленький потому что еще… Пропадет ведь тут девка!
- Не, Серег… не по-людски это… нельзя так…
- Чего – «нельзя»?! Да они всю жизнь баб воруют! А мы чем хуже?!
- Мы – не они… Нет…- Пень ты, Вить…, - почти простонал на выдохе Быстров, зашуршал пачкой «Дуката».
-  Иди - вон, бежит твой «почтальон»…
 
…Самойлов вернулся быстро, как обычно – Серега даже не успел выкурить сигарету.

- Ну, чего пишет-то? Придет она завтра?
Витька смотрел мимо, в пустоту.
- А?...
- Я говорю – придет Мадинка завтра?! Вить, ты чего?!
Виктор медленно-медленно повернул голову, с трудом сфокусировал взгляд на друге.
- Не придет она… Ее замуж отдали…
- Чего?!
- Да… Аслан сказал…
Быстров вытаращился, заморгал часто, не веря услышанному.
- Да иди ты?!... Когда?!
- Ночью сегодня… под утро… пришли какие-то люди с оружием и забрали…
- Бред какой-то!... Ты толком говори?! Чего Асланчик сказал? Дословно?
Витька чуть пожал плечами.
- Вот так и сказал. Ты же знаешь, он по-русски и так через пень колоду… так и сказал –  замуж отдали… да! еще что-то… что она давно была там чьей-то невестой, что так Аллах решил… Повернулся и убежал… ни записку не взял, ни шоколадку…
- Вот, суки, а?! Да ей же семнадцати даже еще нет! А ты говоришь – « не по-людски»! А это – по-людски?! Ночью девчонку уволочь к какому-то боевику на потеху! «Невеста»! «Аллах решил»! Твою мать! Уроды! Тьфу! – Быстров яростно сплюнул за борт платформы, туда же полетел высосанный до фильтра окурок.

…Бой начался внезапно, когда инженерная разведка уже возвращалась с задания. Да и боем-то назвать его было трудно – так, какая-то несуразность. На крутом повороте тепловоз замедлил ход, вписываясь в изгиб полотна, тут-то и стегануло. Четыре звонких удара, будто кровельщик простучал молотком, прошли по железному бортику влево-вверх, очередь перешла на мешки с песком, пули глухо чавкнули. Быстров взматерился, пригнувшись, засек движение за единственным кустом в поле, метрах в двухстах, проорал расчету «зушки», показывая направление стрельбы. Нужды в команде не было – расчет был опытным, мгновенно опустил стволы, одновременно разворачивая установку, поймал в прицел куст, щедро полил его крупнокалиберными очередями. Движения больше не было. С платформы соскочила маневренная  группа, медленнопобежала к огневой позиции противника, но не по прямой, а огибая с фланга. Передние внимательно глядели под ноги, опасаясь «растяжек», задние прощупывали автоматами пространство перед собой, готовые на любое движение ответить огнем…

…Возвращались по прямой, уже без предосторожности. У «штабного» вагончика нетерпеливо прохаживался лейтенант Немчинов, командир спецпоезда.
- Ну?- Двое… «щенки»… лет по 15… у них там РПК и АКМ…, - старшина дышал тяжело после пробежки в бронежилете с АКСом, по лицу стекали струйки пота.
- Живой кто остался?
- Какое!?... оба - в фарш! Сходили на «халтурку», полудурки! - Старшина не скрывал сожаления.
- Твою мать!!! – Лейтенант выматерился, предвкушая писанину, полез в вагончик, к рации – докладывать о боестолкновении на маршруте и вызывать следственную бригаду. Мир, блин!
Быстров оглядел ребят – в горячке не обратил внимания, а сейчас дошло, что Виктора не было в мангруппе. Полез на платформу, холодея… 
Витька сидел на своем излюбленном месте у края платформы, прислонившись к мешкам с песком, смотрел куда-то в небо задумчиво и печально, вот только не мигал… Тяжелая пулеметная пуля прошила угол мешка, теряя скорость, пробуравила каску и уже окончательно обессилев, протиснулась в наголо бритую голову. Сзади негромко зазвякал металл. Старшина обернулся – подошедшие бойцы стягивали каски, опускали их вниз, касаясь автоматов. Серега стащил свою каску, присел на корточки, вытянул из руки друга маленький блокнотный листок, прочитал уже виденное: «…я хочу с тобой увидет Маскву…».

Полгода спустя…

- Экстренный выпуск новостей на канале ГТВ! Последняя информация о теракте у метро «Рижская» в Москве! Как стало известно нашему корреспонденту из источников в Федеральной службе безопасности, уже установлено, что участницами теракта действительно были «живые бомбы» - две женщины, осуществившие самоподрыв. Личности смертниц пока установить не удалось. Известен лишь приблизительный возраст террористок – одна 30 – 35 лет, вторая моложе двадцати. ФСБ России продолжает расследование. Оставайтесь с нами на канале ГТВ!...
  

сент. 2009...

МОНГОЛО-ТАТАРСКОЕ ИГО НА РУСИ - ВЕЛИКАЯ ГАЛЛЮЦИНАЦИЯ ИСТОРИИ
 
Так утверждают современные историки Дмитрий Калюжный и Сергей Валянский.С ними беседует наш кореспондент
- Устоялся хрестоматийный факт. 300 лет длилось монголо-татарское иго на Руси. В 1380 в битве на поле Куликовом Дмитрий Донской разгромил татар. А спустя сто лет Иоанн Третий окончательно отказался платить им дань. И что же - все не так?
- Не все. Но многое.
- Но битва на поле Куликовом была?
- Была. Как была и битва на Калке в 1224 году, с которой ведется отсчет так называемого монголо-татарского ига. Только весь вопрос - кто с кем воевал.
- То есть...
- Татар в современном представлении и монгол , как организованной военной силы, в 13 веке просто не было.
- Но кто-то же разорял русские города? Кто-то наводил ужас на наших предков. Не татары?
- Татары, в том числе. Но не те, племена которых уже после "иговых" событий стали "находить" повсюду - от Крыма до Сибири.
- А чьи же татары?
- Обыкновенно название народов происходит от их места жительства. На карте средневековья никакой Татарии к востоку от Руси нет. Есть горный хребет Высокие Татры на Балканах - границе Галиции, Моравии и Венгрии. И есть Нижние Татры. Жителей венгерских Татр, которые нападали на рыцарей-католиков, называли тартарами, адскими людьми. И когда католические рыцари с территории Татр сваливались на окружающие народы, их тоже называли выходцами из ада - тартарами. В переводе с греческого (на нем тогда писались документы по всей Евразии) Тартар - это нижняя часть преисподней, в которой томились богопреступники. Вообще же 13 век - это век крестовых походов латинян против православия. Рим пытался заключить унию с русскими княжествами, что стало одной из причин внутреннего раздора на Руси. Одни князья выступали за унию с католиками, другие против. Крестоносцы, которые шли усмирять непокорных, и стали теми тартаровцами, адскими людьми, которые спустя столетия вдруг превратились в монголо-татар.
[ Читать далее... → ]

 
Босния, начало 90-х…
 
 Казачье пополнение было «аховым». Все взрослые, за 30 уже (реакции, ясно, никакой), когда-то и где-то служили «срочную», пузатые в основном мужики, пили отрывно, без тормозов – завтра в бой!  Подогревали себя и друг друга рассказами о своем «боевом» прошлом. Но больше всех раздражал Рыпулу худощавый скуластый парень, который весь вечер не  выпускал из рук гитару – пел, правда, отменно, хорошо поставленным голосом, но и трепал о своих подвигах -  уши вяли!  Отто Скорцени! Боец, едрена кочерыжка! Послушать, так еще в Великую Отечественную немца голыми руками гасил! 
Рыпула вздохнул, пожалев, что капитана и Соловья вызвали в штаб, взял протянутый ему стакан, улыбнулся умильно – на публику, отхлебнул, отставил. Обвел взглядом разношерстную толпу в черных и голубых беретах, произнес спокойно, стараясь не заводить пьяную братию:
- Ладно, ребята, завтра вставать рано, давайте спать –  продолжим, когда с задания придем…
 
Босния, начало 90-х… На следующее утро
 
Задание-то было пустяковым. Босанцы откатились после боя неделю назад, и все, что требовалось, это выяснить, где они закрепились. «Казачки» шли по осеннему полю как по парку после танцев, болтая, попивая после вчерашнего местное винцо – стволы вниз, даже не предохранители не сняты. Рыпула продвигался впереди с одним из этих «терминаторов», матерился сквозь зубы как черт, но себя наружу не выставлял – работал, как надо… Когда «стегануло» - упал перед очередью, почуяв ее за долю секунды. Засада была серьезной, явно не местные крестьяне – казачий напарник «отошел» сразу, не успев даже вскинуть АК. Рыпула порскнул, как заяц, в маленькую выбоину за кустами, изготовился, благо, с такой оравой бояться нечего, через  минуту радист вызовет артиллерию, а пока постреляем, поиграемся в войнушку. Прапорщик оглянулся, ожидая огневую поддержку из всех стволов и с изумлением увидал, как казачки «бодро»  улепетывают с поля к деревне, а некоторые облегченья ради бросают оружие.
«Та-ак… - Рыпула  втянул воздух через ноздри. – Во, попал!».
Разведка точно намеревалась взять его живым. Трое босанцев шли грамотно, перебежками, остальные их прикрывали огнем – над головой прапорщика постоянно «чирикало», не давая даже высунуться, не то, что ответить.
«Ну, и хрен ли?» – Рыпула дернулся вверх на долю секунды, глянул на приближающихся врагов, тут же втянул голову, задумался на секунду, - говорила же мне мама: зря ты, сынок, отхарил директорскую дочку в кабинете ее папы…». Вытащил «феньку», разогнул усики, плавно вытянул кольцо со шпилькой - дожидаясь подхода группы захвата.
Однако, когда боевики были метрах в пяти и уже улыбались легкой добыче, слева, метрах в 30, вдруг з а з в у ч а л о.
Из-за чахлого дубка во весь рост появился вчерашний скуластый парень, тяжелый ПК держал, как легкую «воздушку», приклад в плечо. Тремя короткими очередями положил нападавших и перенес огонь на прикрывающих босанцев, распевая при этом громко, во всю глотку: «Разлука, ты разлука! Чужая сторона...», явно вызывая огонь на себя…
Засада тут же перенесла огонь на этого придурка… Рыпула, не медля, привстал, отправил заготовленную «феньку» в сторону автоматных огоньков, добавил еще одну – рядом, третью метрах на 15 дальше, чтоб всех зацепить, высадил туда же полный рожок,  кинулся влево, оглядываясь на засаду - бывшую.
Уже не стреляли. Парень сидел, не выпуская из рук пулемет, наоборот – силясь его поднять, а из головы текло темное и густое. «Скользяк,  - определил прапорщик, выдирая из наколенного кармана комбеза бинтпакет, - не страшно…»
Прошел взглядом вниз – остолбенел. Справа, из маленькой дырки в груди, толчками выплескивалась бурая жижа…
- Твою мать! – заорал Рыпула, - ты какого хера не лег!
- Как же я вас, хохлов, ненавижу… Учили нас… погано… я ж не спецназ… ракетчик… - парень криво улыбнулся, заваливаясь на бок, и ушел в «бессознанку».

Босния. Там же, где то в обед, госпиталь.
 
- Доктор! – Прапорщик энергично тряс немолодого серба за рукав халата, - доктор, скажите, он жить будет?
- Не знаю! – Врач смотрел сочувственно на перемазанного кровью Рыпулу, однако отвечал спокойно и бесцветно – профессионально. – Мы сделали все возможное. Но! Очень тяжелое ранение, большая потеря крови. Спасти его может только чудо…
- Я могу к нему пойти?
- Нет.
- Я все равно пойду!
- … Ну, хорошо. Только халат наденьте…
 

 
[ Читать далее... → ] 

Материал 2007 года, но актуален и поныне... Нетрадиционный взгляд автора вызвал много споров в интернет-пространстве.  Нашумевшие статьи были удалены с первоисточника - http://www.burocrats.ru/cgi-bin/search.cgi?search=%E8%E2+%EC%E8%F2%F0%E8%F7

Автора уже нет с нами, но у него осталась возможность заставить нас думать.
 

 
Белорусская теща.
 

Анекдот помните? Стоит толпа мужиков и орет, задравши головы наверх: "Изверг, паразит! Ты зачем женщину с балкона выкидываешь!?" Сверху ответ: "Да это не женщина, это теща!" Толпа: "Вот тварь, еще и цепляется!". А что, очень подходящий анекдот. Примерно такой была первая реакция российского руководства на известие о введение Беларусью пошлины на транзитную российскую нефть – изумление с негодованием. "Вот тварь, еще и цепляется".

[ Читать далее... → ]

 
Апрельское утро. Пригородная  утренняя электричка ленинградского направления. Час пик уже прошел -  десятый час. Народу немного, направляются  из области в Москву: кто на работу припозднясь, а кто по магазинам прошвырнуться – в будни-то посвободней.

Контингент подобрался разный. Напротив бабушка с внуком, пухлым карапузом. Сидит он очень важный, насупившись, пирожок жует - весь в крошках, а радостная бабушка их заботливо смахивает. У окошка парочка студентов конспекты читают – весна, сессия на носу. Ближе к середине вагона две тетушки в длинных, черных монашеских одеяниях с запыленными подолами. На головах черные платки, по баулу у каждой рядом стоит. Обувь на ногах повидала много дорог, свой срок давно отслужила. Сидят, тихо молятся, читают Акафист - паломницы. Видно едут в один из московских монастырей, припасть к святыням. Едут неспокойно, частенько поднимая бесцветные усталые глаза на двери тамбура.  Билеты нынче недешевы…

В последнее время с безбилетниками начали бороться сурово. Спуску не дают. И на перрон не пройдешь – стоят на проходе по паре бугаев в синей форме - билеты проверяют,  и в вагоне не расслабишься.  Только книжечку откроешь на оставленной с вечера странице, да или просто глаза закроешь помечтать под стук колес, как вдруг, в одно мгновение, народ в вагоне резко поднимается как стая птиц от внезапного хлопка, и направляется потоком  к тамбуру в следующие вагоны.  И всем понятно - идет контроль.
На этот раз пронесло. Справа и слева показались  древние облупившиеся кирпичные постройки с арочными окнами, выкрашенные ядовитой розовой краской с чёрным подбоем железнодорожной сажи, давно позабывшие шелест кринолинов и цокот копыт от проезжавших мимо экипажей, уж лет сто и поныне с молчаливой покорностью поступивших на службу  РЖД. Впереди замаячил шпиль Казанского вокзала с блеснувшим на миг в весеннем луче безобидным драконом, некогда грозящим супостату с древнего герба казанского кремля. Приехали. Столица.

Люди неспешно поднимаются. Выхожу из вагона. Ищу в сумке билет - без него в город не выйдешь,  предстоит проход через турникет.  Хотя… и без билета  выйти, конечно, можно. Сомнешь «десяточку» в кулачке, чтоб краешек торчал, и идешь себе, смотришь уверенно и прямо, только руку не опускаешь. Проходя мимо турникета держишь её на уровне пояса и чувствуешь, как твоя десяточка с тихим шелестом перетекает в руку встречающей дамы в синей пилотке с золотистым гербом. Да… взяточники будут всегда… Пока дают.

Перед собой, у правого турникета, замечаю паломниц из вагона. Топчутся как-то неуверенно, суетятся, баулы из руки в руку перекладывают, копошатся в глубоких складках черной помятой сутаны. Зашуршало…  Первая, очень неуверенно, смущаясь, тихонько протягивает пухлой контролерше с малиновыми, густо-перламутровыми губами, пару бумажных знаков. Вторая, которая уже проскочила препятствие, встречает подругу усердно крестясь, с поклонами и крестным знамением слезно  взывая к прокопченному вокзальному потолку: «Господи, прости! Прости нас, Господи! Это ж все ради тебя, Господи!»
 

АДЮЛЬТЕР=АД+ЮЛЬ(КА)…

Глаза васильковые, свитер вишневый, на груди брошь, за окном солнце…
- Так это Вы и есть та самая страшная съемочная группа из Москвы?
- Почему – «страшная»?
- Так все наше начальство тут уже неделю на ушах… может, чайку? С морозца-то? С коньячком!...
- Ну… с морозца - с коньячком – сам Бог велел…
……..

Глаза васильковые, на груди мокро, за окном луна…
- У тебя ведь в каждой командировке, небось…
- Нет… ты первая…
- Врешь ведь! Всем так говоришь!...
- Нет…
- Да ладно!
- Юль, я… ладно! не хочешь – не верь…
- Правда?
- Да…
- Мне двадцать три…
- Да, я знаю…
- А тебе сорок один?..
- Да…
- Между нами восемнадцать лет…
- И шесть тысяч километров…
- И я не знаю теперь, как жить – без тебя…
- И я… как вообще…
- Правда?
- Да…
- Ты послезавтра улетаешь??
- Да…
……..

Аэропорт примороженный, джип местной администрации, две недели нас возил, курим с шофером – вылет задерживают…
- Сереж, я позвоню по радиотелефону?
- Конечно! В город – сначала «шестерку»!... Ты – Юльке?...
- Да…
- Вань… ты… не обидь ее… она – хорошая…
- Да, Сереж…
Дверь хлопает – водитель тактичный, вышел…
…..

Глаза васильковые, свитер вишневый, в груди – мокро, над самолетом солнце…
- Здравствуй…
- Ты? Ох… Привет… у тебя же самолет еще час назад должен был…
- Вылет задерживают… вот, только сейчас посадку объявили…
- Позвонишь мне из Москвы?
- Нет…
- Жена?..
- Нет…
- Сын…
- Да…
- Прости меня…
- И ты…
Швыряю трубку, кусаю губу до крови… и иду на посадку….

Зима, мороз. Зима – Мороз.
Ленка. Мороз. Фамилия?.. Двадцать два года... Полгода у Славы Зайцева – потом сбежала. Одиннадцать лет в борьбе – сначала в дзюдо, потом шесть в карате, кекусинкай, последние три года айкидо… Рост 187, удар пушечный, глаза карие… когда на каблуки встает – у меня комплекс…. Талия в рюмочку и бюст четвертого номера… Малыш… мой милый любимый Малыш… Гуляем… вечер…оба в пуховиках бесформенных.

- Эй, мужики!

Останавливаемся, смотрим недоуменно – чего тебе?….

Явно пьяный… ну, так – крепко выпивший… говорит, запинаясь: "Мужики! Я вот тут заблудился… мне как на проспект выйти?"

Объясняю подробно, рукой проворачивая все изгибы маршрута… смотрит не на меня…

- Ты чего волосатый-то такой?

Малыш глядит изумленно, не понимая…

Протягиваю руку, притягиваю ее за талию, целую в щеку – демонстрируя пьяному придурку его ошибку…

- Да вы – пидоры??!!!

Уходит, обиженно махнув рукой….

Малыш выворачивается из объятия: "Я ему сейчас рожу расшибу!"

Хохочу…

- Да забейся, Малыш… смешно ведь…

- Да-а, смешно… первый раз в жизни пидораской назвали!

Хохочет… Потом вдруг грустнеет.

- Поцелуй меня?...

Тянусь… запах свежести, деревенского молока… и апельсина!

Виновато: "Ну, да! Жвачка! Ну ты же куришь!.."

… Выныриваю из поцелуя – глаза закрыты, волосы сбиты в капюшон…

- Еще!...

… Малыш позвонила…а  я не стал отвечать…

Очень интересный материал...по телевизору вы это не услышите... :)
http://newsland.ru/News/Detail/id/442031/cat/86/

                        
Беды ничего не предвещало.
Обычный теплый июльский день, за окошком деревенского дома птички чирикают да шмели жужжат. В доме за столом бабушка Клава и две ее дочки – обе взрослые уже, за тридцать, приехали на лето с своими детьми – бабушку порадовать. Дети тоже поблизости, во дворе играют: семилетняя Катя и ее двоюродный брат Тимоша трех лет – только-только говорить начал связными фразами. Со двора доносится крик Катюши:  «Волк, волк, за мной гонится волк!» и счастливое рычание мальчишки.

- А Колька-то Михайлов, помнишь, за тобой ухаживал в школе? Так ведь совсем спился, - делится
деревенскими новостями Клавдия Ивановна.

-  Да, я знаю, мне Танька Иванова звонила, рассказывала, - отвечает младшая дочь.

Со скрипом открывается дощатая покосившаяся дверь, в комнату вбегает Катя, вопит: «мультики, мультики!»,
включает телевизор, плюхается на старенькое кресло. Через минуту на пороге появляется ее брат. Смотрит внимательно на сестру, идет к ней медленно, чуть косолапя. Подходит, наклоняется к руке, лежащей на подлокотнике кресла – и вдруг впивается в нее зубами! Больно, до крови, изо всей силы своих маленьких челюстей. Катя захлебывается в крике.

Педагогические меры принимаются сразу же – самые радикальные. Во-первых, ребенок получает увесистый
шлепок от своей мамы и громкую нотацию от тетки. Во-вторых,  лишается мороженного и конфет на всю
оставшуюся жизнь. И в-третьих – самое страшное – отправляется спать днем.

Потом женщины собираются за тем же столом на консилиум, между прочим, все педагоги.

- Ну, вот что в этой голове, а? – начинает старшая сестра, мать девочки. – Ведь ни с того ни с сего – взял и
укусил! Вот правильно пишут, что в каждом мужчине живет самец, который должен самку подавить!

- Может, ему не понравилось, что Катя на кресло села? – пытается оправдать сына младшая сестра. – Он же на нем всегда мультики смотрит…

- Ну, так сказал бы! А то, вишь – не понравилось, так сразу зубы распускать! Я ж говорю – самец!
Территорию свою столбит!

- А я думаю, что все дело в генах, - авторитетно вступает в разговор бабушка, заслуженный учитель
республики, тридцать лет педагогического стажа. - Весь в отца своего. Тот тоже, если что не по нему – как рявкнет! Того и гляди – ударит… вот она, натура… с малых лет проявляется!

- Да-да, а он еще и балует его, - согласно кивает младшая, - не наказывает никогда, все ему позволяет.
Никакой строгости! Я, говорит, мужика ращу. Ну, придет, я ему устрою! Я ему выращу!

Тут же принимается решение – ребенка сводить к детскому психиатру, чтоб выписал успокоительных таблеток. Любые проявления детской агрессии подавлять сразу и жестко. Отцу строго указать на огрехи в воспитании сына.

Вечером приходит отец. Ставит удочки в угол в коридоре, кричит счастливо:

- Тимча! Смотри, каких плотвов мы с дядей Юрой наловили! Сейчас такую уху сварим!... Тимоша?! Ты где?

Из дверей появляется жена – решительная. Сзади выглядывают теща и сестра жены – губки поджаты, смотрят осуждающе… Жена – язвительно:

- Наловил рыбки?

-Ну…

- Чего – «Ну»! Сынок твой опять такое отмочил! Сестру укусил! До крови! Ни с того ни с сего!

Отец столбенеет, смотрит недоуменно.

- Тимоша? Да, ну… зачем? Маленький же…. Ну, играли просто… вот, заигрался, наверное…

- Какое там – «заигрался»?! Да она сидела – мультики смотрела! Воспитание твое! Специально укусил! Подошел к ней – и тяпнул! До кости! Все ты! Воспитание твое! В строгости его надо, в строгости!... Вот иди и разбирайся!
….

Тимоша лежит в кроватке, вид несчастный, вертит в руках любимую плющевую собаку. Скрипит дверь – ребенок медленно тянет одеяло к носу. На пороге отец. Подходит к кровати, садится на край.
Миссию выполняет. Вздыхая…

- Ну, ты понял, за что тебя наказали?

Ребенок смотрит настороженно-испуганно…

- Та…

- За что?

Ребенок вздыхает, медлит, потом «выдает», как на исповеди, из души:

- Я Тату кусил…

- Сильно?

- Та…

- Зачем??

Ребенок задумывается, ответа не находит, тянет одеяло до носа. Отец смотрит внимательно, поправляет одеяло, встает, идет к двери. Толчком открывает ее от себя, переступает порог – и в этот момент  ему в спину вонзается отчаянный детский крик – первой в жизни непонятости.

- Я был вок! Вок!!! А воки – кусают!!!

11/12/2008

http://www.burocrats.ru/comment/050728145721.html


http://www.burocrats.ru/cgi-bin/search.cgi?search=%E8%E2+%EC%E8%F2%F0%E8%F7
 

http://www.burocrats.ru/cgi-bin/search.cgi?search=%E8%E2%E0%ED+%E0%ED%E4%F0%EE%ED%EE%E2

 
 
- Я яблочки хочу есть! Я яблочки хочу есть!

Двадцать минут переполненный вагон пилит и сверлит этот визгливый детский голосок.

Обычный древний плацкарт, еще с деревянными крашеными скамьями, люди не только на третьих полках, но и битком во всех проходах – завтра Новый год! Прицепной вагон Бологое – Андриаполь, в вагоне лежат, сидят, стоят и висят нынешние москвичи и питерцы, все родом из этих мест, выбрались раз в год припасть к деревенской родине. А до этого: весь день по магазинам, многочасовые вахты в очередях за шпротами и лососем в собственном соку, колбасой краковской и московской, сыром советским и зефиром в шоколаде – перестройка! Конец восьмидесятых! Без очереди – только уксус столовый…

А потом – четыре часа на поездах до станции Бологое, поздним вечером, чтобы успеть на андриапольский в два часа ночи, который раз в сутки – иначе не доедешь никак… Усталость. Раздражение…

- Я яблочки хочу есть! Я яблочки хочу есть!!!

За окном ели в белоснежных шубейках, мороз – зимняя ночная пастораль. В вагоне тоже все  шубах, а также дубленках, пальто зимних – и снять некуда, только расстегнуть… Проводник еще постарался – подтопил на
совесть… В жарко натопленном вагоне вместо положенных пятидесяти человек едет под сто пятьдесят. Духота… ароматы…

- Я яблочки хочу есть! Я яблочки хочу есть!

Злыми огоньками вспыхивают негромкие диалоги.

- Мужчина! Вы своей колбасой мне прямо…

- А что, надо криво?!

- Ну, так поставьте свою сумку!

- Куда?!

- Дама! Вашими духами можно клопов морить!

- А тебе с таким перегаром надо в КПЗ сидеть! Хам!

- Да я вообще не пил! Сама ты!...

- Товарищ! Из вашего мешка мне на шубу кровь капает!

- Мясо разморозилось – жара-то какая! – отвечает виновато.

- А мне что делать?!

- Холодной водичкой смойте – когда приедете… только ни в коем случае не горячей!

- Я тебе смою! Я сейчас тебя самого смою! – это уже муж вступается за честь жены и ее шубы.

И весь этот тихий раздраженный гомон пронзает непрекращающийся громкий визг ребенка.

- Я яблочки хочу есть!! Я яблочки хочу есть!!

Малышу года три. Сидит на коленях у мамы. Устал: всю ночь по поездам, пересадки, задерганные истеричные
родители – впервые везут внука к бабушке с дедушкой. Духота, сплошной занавес из пальто и шуб перед глазами. Переутомление: спать уже не может. Зациклило – яблочки.

- Вадик, ну, потерпи, скоро приедем – будут тебе яблочки… ну, нету сейчас яблочек…

- Я яблочки хочу есть!! Я яблочки хочу есть!!

Тусклый желтый свет из допотопных ламп начинает давить на глаза. Всеобщее раздражение и усталость
густеют, выдавливаясь агрессией.

- Да заткнется он когда-нибудь?!

- Это родители – придурки! Куда потащили ребенка?!

- Дайте ему ремня! А то я сам дам!

Спертый воздух электризуется ненавистью, угроза распирает, кажется, в вагоне становится еще теснее… А тут еще эта!...

В одном  из купе вдруг поднимается маленькая старушка – повезло, сидела пятой на краешке сиденья - и начинает пробиваться к середине вагона. Молча. Зеленый солдатский ватник, серые валеночки, вязанный заношенный платок – явно деревенская.

- Ты еще куда намылилась, старая?!

- Чего не сиделось-то?! Вот, дура!

Молчит, сопит, губки сжаты в куриную гузку, ввинчивается в гущу людских тел, прет упорно, не обращая
внимания на толчки и оскорбления. Платок на голове сбился, обнажив седой пух…

- Куда тебя несет?!

- Да она сумасшедшая! Или пьяная!

Прет…

- Я яблочки хочу есть!!!

Детский крик становится невыносимым…

- Я яб…

И вдруг – тишина. Из темной стены пальто и шуб прямо перед глазами малыша является сухонькая старческая
ладошка, а в ней – яблоко. Большое, красное, с желтоватым бочком… Ребенок смотрит, не веря глазам, открыв рот, потом хватает яблоко и притискивает двумя ручонками к себе. Крепко…

- Яблоко ему дали…, - шелестит от середины к краям вагона объяснение.

Мягкий свет, стук колес. В переполненном вагоне бродит добродушие – Новый год ведь завтра!

- Мужчина, давайте, я немного подвинусь, а Вы сумочку свою поставите… а то эта Ваша колбаса…

- Ой, спасибо… Вы уж извините…

- Ничего…

- Это, между прочим, Шанель… французские…

- Да-а? Надо же… А где достали? Может, и мне поможете – сестре на 8 марта подарить хочу…

- Давайте после Нового года созвонимся…

- А почему горячей водой кровь нельзя смывать?

- Так ведь белок же! Заварится…

Маленький Вадик сидит молча, обнимая яблоко, иногда подносит к глазам, смотрит, нюхает – и снова прижимает к груди. Даже не надкусил…


11/01/2009