 |
|
|
Виктория Анфимова
Виктория Анфимова
Заметки о III Республиканском семинаре молодых авторов
Виктория Анфимова,
Марина Матвеева
Школа осознанного творчества Заметки о III Республиканском литературном семинаре
молодых авторов Крыма 29 апреля в КРУ «Универсальная
научная библиотека им. И.Я. Франко» по инициативе Крымской республиканской
организации Национального союза писателей Украины прошел III Республиканский литературный семинар
молодых авторов Крыма. В этом году семинар собрал более 40 участников из
Симферополя, Белогорска, Ялты, Евпатории, Бахчисарая и Феодосии. Открытие
началось с торжественной речи
председателя КРО НСПУ Владимира Бушняка, который напомнил участникам,
что главным для молодого поэта во время его становления является творческая
школа и хорошие литературные учителя. Не любят критику и боятся ее только те,
кто не стремится к самосовершенствованию и не мечтает стать настоящим писателем.
А истинному таланту не страшно ничего – любые замечания он воспринимает как
стимул к дальнейшему росту. В. Бушняк также рассказал о достижениях ребят,
которые прошли два Республиканских семинара прошлых лет. В частности, он
представил молодого поэта и прозаика Елену Масленникову, ставшую, по
результатам I
семинара,
делегатом Всеукраинского совещания молодых литераторов в Ирпене и недавно принятую
в Национальный Союз писателей Украины. Сама молодая писательница пожелала
участникам семинара успехов и постоянной работы над собой.Занятия
с творческой молодежью проходили по двум мастер-классам поэзии, которые вели
поэты и критики, члены НСПУ Ирина Сотникова и Лариса Афанасьева, и прозы, ведущим которого был Владимир Бушняк.Что
можно сказать о молодой крымской прозе? Нужно отметить, что в ней замечается
уход от постмодернизма, расцветшего в нестабильные 90-е. В настоящее время, как
в сознание человечества, так и в литературу приходит стабильность или, по
крайней мере, стремление к ней, что и отражается в тематике, проблематике,
формах воздействия на читателя, используемых молодыми прозаиками. Разумеется,
юность – это всегда поиск себя, неустойчивость, эмоциональность. Но если
сравнить молодежь начала 2000-х и современную, то наших писателей можно назвать
более осознанными. У них эмоция – это вспомогательная, хоть и очень действенная,
сила в творчестве, а не то, что им правит, заслоняя разум. Именно поэтому
сюжеты стали логичными, последовательными, а характеры героев – «человеческими»,
больше напоминающими типажи классического реализма. Жанры произведений радовали разнообразием: фэнтези,
историческая проза, рассказы из жизни, эссе, размышления. Проба пера у совсем
юных частниц семинара: школьниц Анны Чепелевой, Адиле Эминовой, Александрины
Бобраковой – это поиск себя в современном мире, они пишут о том, что волнует, о
реальной жизни, которая их окружает, и делают это искренне, сопереживая своим
героям. Произведения авторов студенческого возраста и
старше часто напоминают философско-психологические трактаты. Молодежи очень
интересен психологизм. Они еще не слишком хорошо разбираются в этой сложной составляющей хорошей прозы, но в их творчестве
видно неравнодушие к миру и людям, а не только
к себе. А это – положительная черта для писателя. Хочется посоветовать
молодым авторам просто записывать свои мысли и переживания и делиться ими с
окружающими – впрочем, современные технологии это позволяют. По
результатам работы мастер-класса лучшими стали симферопольцы Ленора
Сеит-Османова, Татьяна Павленко и Анна Чепелева, а также были отмечены
грамотами за литературное мастерство Виктория Милюкова, Адиле Эминова и Ольга
Кедук.Мастер-классы
поэзии представляли собой два разных подхода к работе с творческой молодежью.
Лариса Афанасьева, педагог с большим опытом, мягко, тактично и с тонкой иронией
указывала молодым поэтам на недочеты и удачные моменты в представленных
рукописях, высказывала пожелания, давала советы к дальнейшему росту. Ребята
активно включались в дискуссию, шло оживленное обсуждение представленных работ.
Возрастной диапазон участников семинара – от 14 до 35 лет. Разумеется, поэты с
жизненным опытом, а особенно имеющие опыт выступлений, публикаций и работы в
лито, заметно отличались от начинающих уровнем поэзии. Именно такой и была
задумка организаторов: юные должны были видеть перед собой пример того, к чему
стремиться в своем творческом развитии. Впрочем, и опытные не были идеальны
– им не хватало литературной школы и
грамотного учителя. Всем молодым поэтам были указаны недостатки, исправив
которые, они смогут сделать свои стихи более профессиональными.Впрочем,
что такое профессионализм? Иногда и у пятнадцатилетнего поэта можно найти такую
строфу или мысль, что и мэтр позавидует. На настоящем мастер-классе каких-то
особо поразительных прорывов не было, но присутствовали ребята, заслуживающие одобрительной
оценки своему творчеству и вселяющие надежду на то, что крымская литература
вскоре пополнится новыми интересными именами.На
этом мастер-классе свои переводы с финского и польского представила Мария
Шуйская. Она по Интернету подружилась с молодым музыкантом-финном Яркко Калеви Ахола, участником группы «Teräsbetoni»,
что в переводе означает «Железобетон». Мария представила свои переводы текстов
этой группы, а чтобы присутствующие смогли оценить музыкальный колорит и язык
оригинала, она дала возможность и послушать произведения музыкантов. Такая широта
мышления не может не радовать, ибо, к сожалению, большинство наших юных
дарований зациклены на себе и личном продвижении, не видя ничего и никого
дальше собственного монитора. Ведь большинство из нас предпочитает размещать в
сети свои стихи, нежели читать чужие. А уж тем более, кто озаботиться еще и
изучением для этой цели иностранных
языков? Единицы. Поэтому неудивительно, что Мария, которая показала также и
свои поэтические переводы с польского языка стихотворений классика Адама
Мицкевича, была удостоена на семинаре особого поощрения. Работа
мастер-класса Ирины Сотниковой проходила очень живо. Там не смолкали
литературные споры, ломались копья, за каждый образ ребята боролись со всей
искренностью своих творческих душ, отстаивали каждую идею, одно и то же
произведение, едва ли не отдельная строка, рассматривались с самых разных
сторон – вплоть до переворачивания с ног на голову, при этом тон задавала сама
руководитель мастер-класса. Харизматичная Ирина некогда прошла жесткую, но
выковавшую в свое время немало неординарных поэтов и критиков Крыма школу, – поэтический
семинар профессора Н.А. Кобзева. Там не щадили никого, критика была
объективной, но безжалостной, однако и мнение автора не только учитывалось –
его даже целенеправленно учили отстаивать. Поэтому те, кто «выживал» у Н.
Кобзева, становились действительно сильными и яркими – и писателями, и критиками,
и личностями. Возможно, уроки этой школы действительно подходят лишь
сильнейшим, потому что на настоящем мастер-классе были те, кто этого не выдержал.
Однако, по словам ведущей, «именно после подобного психологического катарсиса у
молодого автора осознание себя в творчестве и литературном мире становится
настоящим». Тот, кто действительно хочет писать, – будет это делать дальше,
становясь лучше, а если кто-то отсеется – значит, литература не имела такого уж
большого значения в его жизни.Не
можем полностью согласится с таким подходом. По опыту знаем, что наиболее чувствительными
как раз являются самые талантливые: им сделаешь пару небольших замечаний – они
начинают жечь стихи и рыдать, что не имеют права больше быть поэтами. А
толстокожий графоман, раскритикованный в пух и прах, скажет критику «сам дурак»
или «вы просто боитесь конкуренции» и пойдет дальше писать свои бездарные
произведения.. Поэтому знание психологии и педагогики при ведении мастер-класса
имеет серьезное значение. Эмоциональные споры – это хорошо, но нужно также уметь поставить
грамотную точку под дискуссией и подвести позитивную черту под любую, даже
самую жесткую критику, что всегда удавалось Ирине Сотниковой – истинному
профессионалу своего дела.Приятно
было сознавать, что современная молодежь все же тяготеет более к поэзии смысла,
чем эмоции. Если в начале 2000-х юным больше нравилось покричать, и неважно, о
чем, поразить зрителя со сцены жесткими, резкими метафорами и образами – вплоть
до грубого натурализма, то сейчас, даже если таковые и встречаются в поэзии, то
это уже не самоцель. Молодежь стало больше интересовать, о чем и даже для чего
писать, а не при помощи каких образных средств. В стихах появились сюжеты,
идеи, глубокие мысли, хотя и, по-прежнему, очень экспрессивно окрашенные и
несобранные. Тем
не менее, обращение молодежи к психологизму и, как уже говорилось, изучение не
только себя, но и окружающего мира, не может не радовать. Особенно позитивным
является то, что происходит отход от болезненного интереса к темным и
патологическим движением души, свойственным посмодернизму, и возращение к
чистоте, благородству, ценности морали. Для современного писателя мораль – это
не шоры и рамки, против которых следует лезть на баррикады и сметать все на
своем пути, а, напротив, то, что спасет наше давно уже все сметшее и потому
оставшееся «голым и босым» на высокие ценности общество. А без них жизнь
человека – как существа разумного и духовного – теряет смысл, и потому молодые
писатели чувствуют, что именно это
необходимо их творчеству.В
связи с этим нельзя не отметить устроенного Ириной Сотниковой для всего семинара
показательного разбора одной рукописи – типичного автора-постмодерниста, все
творчество которого и есть обращение,
пусть даже не всегда осознанное им самим, к далеко не лучшим сторонам человеческой
натуры. Этот автор талантлив, его взгляд зорок и весьма чувствителен к
проявлениям мира и социума, но почему-то он видит лишь самое неприглядное и
порочное: мусорные свалки, грязные подъезды, алкоголь, наркотики, свободные и
скучные от этой свободы отношения… Даже описания природы, растений, животных у
него патологичны: они все какие-то «мясные», болезненные, «пластилиновые»… Да,
несовершенство мира должно отражаться в поэзии, но нельзя возводить его в
культ, нельзя внушать читателю, что именно таким и должен и быть этот мир, что
именно это – «хорошо». Нет, не будем делать из этого автора воплощение «мирового зла» – он всего лишь юный поэт-студент,
еще не понявший толком, ни что он хочет сказать этому миру, ни что уже говорит.
Зато уже осознавший силу своего таланта и даже малость «подуставший» от ее
успеха в своей среде, как эдакий маленький Печорин. Именно об этом и хотела сказать Ирина
Сотникова молодым авторам: осознав в
себе талант, неординарные творческие способности, не следует в это играть,
потому что иногда «игрушки» могут быть опасными. Осознанность в творчестве – и
есть одна из главных черт профессионализма. Настоящее искусство – это всегда
выход из тупика, всегда – свет, и всегда – надежда.К
сожалению, не все молодые авторы понимают ценность профессионализма и
литературной школы. Многие считают, что если являются «звездами» своих
молодежных неформально-богемных тусовок («а что нам мнение старья? – они все
равно все скоро умрут» – реальное высказывание одного нашего юного дарования),
то этого достаточно. Что ж, кто ищет быстрой славы и мыльного успеха, тот их
получит – слушатели с удовольствием «ведутся» на рифмо-ритмическое воздействие,
независимо от его уровня. Конечно же,
юный автор соберет аудиторию – ее соберет и любой графоман. Но это ничего не
даст для душевного и духовного развития –
ни ему, ни его публике. Он так и останется литературным клоуном, пусть и, что
чаще, плачущим. Единственное, что может превратить начинающего автора в
настоящего писателя, как это и происходит в любой профессии, – это наставничество, школа, тяжелая и не
всегда приятная работа над собой – как фортепианные гаммы и упражнения у
балетного станка. Кто этого не понимает, на семинаре не присутствовал. Что ж,
на мастер-классах и без того было множество ребят, желающих и умеющих работать
над собой.Активное
участие в организации и работе семинара приняла Республиканская литературная
студия им. Н. Кобзева (рук. Виктория Анфимова) – единственное молодежное
литературное объединение г. Симферополя, работа которого строится по принципу
школы литературного мастерства. Члены студии Марина Рязанова и Юлия Цисарь,
выпускницы ТНУ им. В. Вернадского, уже сами работающие с одаренной молодежью,
привели на семинар своих учениц – учащихся гимназии № 11 г. Симферополя и
Чистеньского «УВК школа-гимназия». Отдельно хочется отметить библиотеку-филиал
№ 15 им. А.С. Грина (п. Комсомольское), сотрудники которой всячески опекают
одаренных детей и передали их рукописи на семинар. Участие крымских школьников
в Республиканском семинаре – хороший признак: работа по выявлению и поддержке
творчески одаренной молодежи охватывает ребят уже со школьной скамьи.III Республиканский литературный
семинар молодых авторов Крыма завершился, по традиции, награждением грамотами и
памятными подарками лучших участников. В мастер-классе Ларисы Афанасьевой
первое место разделили Ариолла Милодан и Маргарита Шитова (Симферополь), второе
место получил Виктор Сушко (Евпатория). Мария Шуйская (Симферополь) была
награждена грамотой за мастерство перевода, а Татьяна Харская (Белогорск) – за
свой творческий голос.В
мастер-класе Ирины Сотниковой первое
место решили не присуждать. Второе место заняла Аська Коробкина (Бахчисарай), а
третье разделили Маргарита Шитова и Ольга Кедук (Симферополь). Грамотой за
яркий дебют была награждена старшеклассница Анна Третьяк (Симферополь),
номинацией «За осознанный подход к творчеству» был отмечен Антон Яценко
(Симферополь).Завершением
семинара стал небольшой гала-концерт
наиболее ярких и талантливых его участников, а также руководителей, на котором
гости, представители прессы и сами участники в очередной раз убедились в том,
что крымская литература продолжает развиваться, становится все более яркой, сильной
и профессиональной, приобретая все большее значение в жизни полуострова.
настроение: Бодрое
хочется: компота из кизила
Метки: семинар
Виктория Анфимова
Виктория Анфимова
Поэзия новой волны. Часть вторая.
Окончание статьи Николая Кобзева.
Середина 90-х годов
показала, что крымские лидеры «новой волны» высоко держат свою марку. Они
настойчиво утверждают новые поэтические критерии и принципы. Здесь и снижение
пафоса до состояния «минус материя», и «неуютное» взаимоотношение с внешним
миром, и вытекающее отсюда дистанцирование от жизни как «бытовухи», и
стремление «запереться изнутри, оставаясь снаружи» (М. Айзенберг), и вызывающее
заглядывание в энциклопедический словарь, и использование чужеродных контекстов
(центонность) и поэик, здесь и «пионерские» эксперименты по деконструкции
«лирического» (Кирилл Ковальджи в конце 80-х констатировал: «Новых лириков
почти нет. Большинство – приверженцы интеллектуальной поэзии с ее…
пересмешничеством, герметизмом, перекличкой с началом века» («Юность», 1988, №
9, с. 69), здесь и расчет на раскрепощение сознания, ломку традиционных
стереотипов, здесь и вольная игра ассоциаций и т.д. Одним словом, здесь «новая
волна» во всех своих приметах и признаках, и все это как бы в свободном
«парении», т.е. естественном (без заметных потуг и надрыва) движении и самоутверждении.
Для них, как сказано, задачи ясны и позиции определены.
Усилия лидеров крымского
поэтического эксперимента (так тоже именуют «нововолновцев») не остались
незамеченными. За ними во второй половине и конце 90-х годов буйно пошла
молодая крымская поросль. Тон здесь, как и полагается, задает столица –
Симферополь. В конце 1998 года появился коллективный сборник стихов под
названием «Молодая газета». В него вошло 9 авторов (лишь малая часть от всех!)
в среднем двадцатилетнего возраста. Они представляют самую молодую новую поэзию
Крыма конца 90-х годов. Эти молодые прекрасно ориентируются в текущих
поэтических процессах. И не только потому, что сами пристально внемлют этим
переменам, но и потому, что все являются участникми Крымского республиканского семинара
молодых литераторов, действующего уже 4 года под эгидой КЦГИ и кафедры русской
и зарубежной литературы ТНУ, а также под общей «крышей» ТНУ и Дворца пионеров.
Руководит этим семинаром ваш покорный слуга, помогает ему Наталья Москаленко
(главный редактор сборника).
На семинарских
встречах-занятиях участники получают разную информацию по теории и практике
художественного творчества. Перед ними выступают классные профессионалы: поэты
и теоретики литературы. С циклом докладов по новой русской поэзии перед
слушателями выступил Андрей Поляков. Он же был инициатором встречи с группой
«Полуостров», во время которой ее лидер Игорь Сид рассказал немало интересного
о группе и ее творческих планах. На семинаре выступали также Валерий Гаевский и
Сергей Савинов (группа «Предвестие»), которые просвещали молодых в тонкостях
своей поэтической манеры. Новые стихи «новых молодых» Крыма обсуждались на
каждой встрече, что, собственно говоря, и стало основной формой работы на
семинаре. Среди самих слушателей образовалось ядро прекрасных критиков, которые
и ведут углубленную аналитическую работу со всеми участниками. Это Качнов О.,
Заворотняя Л., Антюфеева О., Пуреховская Л., Ибадлаев П., Иванова Л. и др. Надо
сказать, что семинар посещают не только «нововолновцы», но и «традиционалисты»,
о которых речь еще предстоит.
Как понятно, девять под
одной обложкой – это не новички в своем ремесле, но такие молодые, что имеют
полное представление о «нонконформистской» поэзии (ее и так называют). И,
естественно, каждый из них имеет неповторимый творческий облик.
Стихи Аллы Дружинович
целиком посвящены теме любви. Автор точно схватывает любовное состояние своей
лирической героини и утонченно, на уровне нестандартных ассоциаций и аллюзий
передает его. Палитра этих состояний самая неожиданная. В тексте «Другой бы меня переделать не смог»
все смысловое начало и состоит лишь в этих словах. Отталкиваясь от них, героиня
целиком погружается в стихию своих эмоций, ощущений, чувствований, состояний и осколочеых мыслей. Такое «указующее»
смысловое начало есть в каждом стихотворении Дружинович и составляет его
«задушевную мысль», т.е. основную идею, которую она и разрабатывает кропотливо
в пределах своего сюжета. Молодая поэтесса не порывает дружбы с традиционным
русским стихом, его структурой, поэтическими аксессуарами. Ближе всего ей
традиции фетовского слова с его углубленным погружением в переживание,
настроение, чувство. В основе ее метафоры лежат зрительные уподобления: «Окно
разбивается. Тысячи стрел Вылетают из темноты». Это прочитывается как множество
«стрел» Амура. А следующая за ней метафора – «И только беснуется красная мгла»
– указывает на необыкновенную силу чувства героини, сравнимого разве что с
«пожаром в крови». Стихи «Яд мой горек – сама хлебала» обнаруживают умение поэта находить чувству материальное
уподобление: «Сама лакала – не из бокала, не из фужера, а прямо с жала». Ощутимая предметика и «вещность» стиха
служат здесь надежной опорой для иносказательного изображения бури душевного
самовозмущения героини, которую обманули в любви. Умение «опредмечивать» чувство проистекает у
Дружинович от классической традиции русского стиха. Этот стих
требовал также от автора мышления образами. Дружинович демонстрирует
профессиональное владение поэтическим тропом. При этом тропы у нее, как
правило, новы, самобытны и современны. Они густо насыщают сюжет и не лишаются
функционального назначения, чего часто недостает всей новой поэзии. Стихи
Дружинович по-особому современны. Это сказывается в биоритмах любовных
отношений, в стремительности и экзальтированности самого любовного состояния,
понимания мига любви как самодостаточной величины в пределах вечности, умение
бороться за этот «миг вечности».
С классикой поэтессу
связывает и то, что она работает преимущественно в традиционном стихотворном
размере, который, по словам А. Тарковского, «дает большую свободц поэту, чем
прихотливый и, скажем прямо, манерный верлибр». Но, работая в традиционном
размере, Дружинович неустанно обновляет его звучание. Она своеобразно сочетает
амфибрахий и дактиль, хорей и ямб. Разноразмерность строк не разрушает стих, а
сообщает ему новую структуру, к тому же достаточно устойчивую и надежную. Перед
нами тоническое стихосложение в облике своеобычного паузника. Предельно
функциональна здесь и интонация.
Не менее уверенно Дружинович
владеет и верлибром. Но он мало устраивает ее в чистом виде. Она и здесь вносит
свои новации. Так, в тексте «Поезд № 026», выполненном в форме свободного
стиха, автор использует элементы рифмы и внутренней рифмы, что обогащает верлибр
и придает ему некий прикровенный
лиризм. В ее верлибрах форма опять-таки не препятствует восприятию
содержания.
Впрочем, иногда автору
изменяет чувство меры. И тогда содержание приносится в жертву форме. Так
случилось с текстом «Дочь», где «верлибренное» воплощение подавило «задушевную
мысль», погребло под собой огромный пласт эмоционального и эстетического
начала. А включенное в контекст дважды слова «безобразие» и вовсе
деэстетизировало сюжет. Замысловатость формы затмевает смысл и в таких стихах,
как «Из моего вагона» и «Логия человеческой головы». Здесь прекрасное (как
основная цель поэзии) смещено с переднего плана на задний в угоду виньеточной
стилистике, т.е. словесным узорам. Но таких стихов у Дружинович очень мало, и
это утешает.
Оригинален в своих поисках
Олег Качнов. Он работает, можно сказать, прозрачным текстом. Но прозрачность эта кажущаяся, так как у
него за верхним смысловым слоем кроется второй, глубинный. А суть именно в
нем. Тем не менее Качнов активно ищет в ритмике, в рифме и на металогическом уровне стиха. В
особенности он настойчив в работе над рифмой. В его арсенале богатая палитра
созвучий: от полных до корневых, усеченных, неравносложных, всякого рода
ассонантных. Есть у него своего рода наработки и в стилистической тропике, в
частности в связи с эпитетом и метафорой. Нередко метафора в тексте перерастает
в развернутое иносказание. Эпитет обычно не яркий, не броский, но всегда
поэтизирующий, т.е. несущий в себе преобразующее начало. Молодой автор
неравнодушен к строфе. Она у него в хорошем смысле традиционная, но внутри
известного кирпичика бурлит жизнь, не прекращается движение: здесь строки
рифмуются на все лады. А потому «кровь» в них не застаивается, они постоянно
«дышат» свежим кислородом, живут полнокровной жизнью, как важнейшая структура
поэтического организма.
Есть у Качнова и тексты с
затворенным содержанием. Здесь («Со стороны», «Воздух», «Мировая история») формальные
приемы выходят на передний план: перетягивает игра слов («Египет. Таврия.
Афины»), превалируют эфемерные строчки («с острословых скалистых гор…»),
подавляется «задушевная мысль» «цветной легковесностью» («Со стороны»), т.е.
говорением ни о чем. Такие тексты за пределами разумения. К ним можно отнестись
как к поигрыванию «мышцами» молодого автора, который осознал, что может
профессионально работать с поэтическим текстом.
Павел Гольдин активно
разрабатывает форму мини-медиты. Как правило, она строится на основе какой-то
одной мысли или даже ее фрагмента. Мысленное начало отчетливо просвечивает у
автора через своеобразную метафорическую вуаль. Его метафора всегда
рационалистична. Когда-то французский поэт Поль Верлен предложил деление поэзии
на два типа: вэр доннэ и вэр калькулэ, т.е.
на стихи дарованные и рассчитанные. Приметы второй хорошо ощутимы во
всей подборке Гольдина. И, видимо, дело не только в том, что здесь
рационалистична метафора. Известный рационализм отличает весь структурный облик
его текстов. Они внутренне фрагментарны и очень трудно собираются в единое
целое. Но, к вящему удивлению, и под неусыпным бдением автора все же
собираются!
С одной стороны, малый объем
стиха, с другой – означенная фрагментарность не содействуют смысловой нагрузке
в поэзах Гольдина. Образцом
может послужить миниатюра «Солдат уронил в пыль семечко Кремового шиповника.
Жить ставалось времечко, Пока горит шелковинка. Выкатилась козья ножка Под
новый штык врага. И роза росла сквозь подошву кованого сапога». Здесь налиуо
все характерные приметы стиховой структуры молодого поэта. Самостные метафоры с
трудом стыкуются в сюжет. Между ними ощущаются большие прораны, кои пользователю нелегко заполнить своим
воображением. «Задушевная мысль» на поверхности, очень конкретная, но в данном
случае не новая. Старая тема, благодаря образной новизне, находит некое
неожиданное решение. Но надуманность метафоры начисто лишает сюжет эмоционального
начала. Так появляются «рассчитанные» стихи. Гольдин не лишен склонности к манерничанью и красивизации своих строк
(«отказываясь быть, согласен находиться», «двурогая оранжевая Козуля твоей
души»), стремясь, возможно, таким образом перекрыть эмоциональный вакуум своих
текстов.
Тем не менее цикл стихов
Гольдина в сборнике – свидетельство его заметного роста. Новые стихи автора (в
отличие от прежних – громоздких и нестройных) становится обобщением, обретает
известную гармонию и стройность, а тропы все заметнее тяготеют к функциональной
роли. К прежней поэзии здесь близок только «Дом». Он объемен и тяжеловесен.
Хотя при всем этом он уже по-своему изыскан и доверху набит уплотненной
информацией. Постигнуть ее непосвященному читателю почти невозможно, ибо нужно
обладать высокой культурой эстетических представлений. Выпадая из общего строя
публикации, «Дом» тем не менее тоже намечает новые уровни в поэтических поисках
молодого талантливого автора.
Всего несколькими стихами
представлена в сборнике Маша Кондратова. Но это хорошие лирические строки,
исполненные открытого и откровенного чувства. Метафоры здесь удивительно мягкие
и поэтичные. В отличие от Гольдина, у которого все построено на мысленных
«антеннах», здесь все нацелено на восприятие эмоциональными нервными
окончаниями. Отсюда проистекает некое романтическое мировосприятие лирической
героини цикла: «дышать над пламенем свечи», «собрать дождем твои следы», «жду
тебя, погасив свечу». В особенности волнующе решен сюжет «Что тебе до чужой
жены…». В нем заключена трагедия юных жен всех времен и народов, ожидающих
возвращения мужей с войны. Какая глубина чувств и неизжитой страсти! А,
казалось бы, сюжетная ситуация и вовсе не нова. В «Съедобном стихотворении»
поэтесса отворяет новую грань своего стиха – юморическую. Ее юмор, легкий и
светлый, незаметно входит в сюжет лирического (увы!) текста. Он последний в ее
цикле и по-новому освещает весь его характер. Оказывается, что легкий юмор
мягко прикасается к каждому тексту подборки и подсвечивает таким образом их
содержание с новой стороны. Органичное вплетение в драматические сюжеты
элемента комичного очень тонко отражает течение и состояние современной
реальной действительности.
Ольга Антюфеева участвует в
республиканском семинаре и как поэт-авангардист и как литературный критик. Это
сказывается на общем облике ее поэзии. Она с особой тонкостью ограняет свои
тексты. Ее строки в высшей мере мелодичны. Они легко и благозвучно воспринимаются
и слухом и глазом. Здесь трудно придраться хоть к чему-то, скажем, ритму,
рифме, лексическому ряду. Здесь нет никаких диссонансов. Тематика ее вещей
многообразна, если иметь в виду не только эту публикацию, но и ранее
обсуждавшееся на семинаре.
Особенно утонченны и
многослойны по смыслу ее лирические пейзажи («Как будто пахнет терпким соком»,
«Солнце зеленой льдинкой» и др.). В них элементы окружающей среды тесно
сопряжены с душевным состоянием героини. И то и другое предстает в строках в
органическом сопереживании.
Любовные состояния выражены на уровне едва уловимых арабесков чувств. И все же эти строки, судя
по общему эмоциональному тонусу героини, о любви трудной и драматической. Но
гордость героини не позволяет проявлять грусть или печаль. Она скорей
отреагирует улыбкой или независимым взглядом, а душевной горечи прямо никогда
не выскажет. Это сильная натура, способная смеяться сквозь слезы.
Дабы закодировать содержание
и усилить туман вокруг смысла, автор идет на то, что в публикуемых стихах (в
отличие от оригинала) опускает целые строфы («Упрятать улыбку…»). Такой прием
весьма эффективно обрубает в тексте смысловые связи, и он становится плотно
затворенным, не поддающимся расшифровке.
Многие вещи Антюфеевой
написаны предельно ясно («все на русском языке»), но также и предельно
непонятно, о чем. Здесь нет парадокса. Она пишет красиво, изящно,
безукоризненно. Но этот ее прекрасный и гармонический стих так и тянет назвать
абсолютным попаданием в ничто. И тем не менее попадание есть – прямо в сердце.
А когда это происходит, тогда не важен смысл. Он рождается в самом сердце
читателя.
У Павла Бузни, помимо
стихотворения «Закон», выполненного в традициях Хармса, нет ни одного удачно
сделанного сюжета. Автор пока еще не владеет сюжетом как основной поэтической
структурой. Внутри его текстов немало удачных частностей: отдельные строки,
двустишия, спорадические метафоры, даже фрагменты. Но все это не цементируется
ощутимой «Задушевной мыслью», не лепится в поэтический сюжет. Стихи его –
преимущественно «песочные пирамидки»: ткнешь пальцем – рассыпаются в прах.
Такие стихи, скорее всего, набор мозаичного материала. Их характер можно
определить словами самого автора: «вечная мозаика ума».
Тем не менее автор тщится
нагружать их неким философским смыслом, расцвечивать красивизированными
строчками, претендовать на оригинальность. К тому же Бузни не может употребить
слова без жеманства и кокетничанья («в форточке солнце жует облака, хихикает
май»). Молодому поэту необходимо серьезно устранять композиционную размытость,
банальную рифму, стереотипную строфику, всяческую неряшливость и неуклюжесть.
«Головная» поэзия требует строгой взыскательности.
Печатью большого таланта
помечены стихи Алексея Цветкова, к сожалению, рано ушедшего из жизни. Он смело
работал со словом и приемом, намечал новые направления как в содержании, так и
в форме современной поэзии.
Анна Войтович опубликовала
лишь одно стихотворение, наполненное до краев абсурдом и алогичностью, - «Книга
перемен-ІІ». Мы знает Анну как глубокого знатока русского и зарубежного абсурда.
Видимо, то, что она пишет, имеет свое историко-литературное обоснование. И
пусть было бы так, но автор не удержался и дал своему детищу в тексте весьма
самокритичную оценку: «бесполезный стих, Надуманный, как вскрытый плод аборта».
Как говорится, автору виднее…
Особый интерес в «Молодой
газете» представляет подборка стихов Дмитрия Маркова. Из молодых – это самый
фанатичный авангардист. Он с головой в формальном поиске. Его тексты – это
медитативная лирика, где объектом изображения является сам субъект восприятия. О чем бы ни писал автор – о поэзии,
творчестве, прогулках, памяти, о раздвоении личности или о любви, - он всегда
мысленно погружен в самого себя. Это свое во многих мелочах и поворотах и
составляет приоритетное содержание его вещей.
Впрочем, само содержание
волнует его в стихах в самой малой степени. Ему неважно, насколько оно дойдет
до читателя или не дойдет вообще. Его волнует только «слово», а именно
самоценное, «самовитое» слово и его деривации. В этом отношении его тексты
«тяжелеют» неологизмами: пригрелыш, пустарелая память, секутды, птуализм,
беспотолково и т.д. В ходу у поэта сочленение и расчленение слов: «Давно уж вы
цвела как льнялая рубаха», «смилостивь ся надо мною и подо», «из вле кает
главы…», «я вполнене прерывен» и др. Центоны носят у Маркова преимущественно
аллюзивный характер: «Он вспомнил про время быть и время или не быть», «быть
или не быть этому вопросу Служенье муз не терпит», «Но не погоде нам делать
погоду», «Бывем. Куда ж нам быть?» и т.д. Центоны подверстываются в авторский
текст очень органично, вплоть до полной переплавки («Бывем…»). Такой центон теряет свою генетическую
функцию и становится особым тропом в поэтике цикла.
Марков неравнодушен к игре
слов. Это его излюбленный прием, который включает в себя игру звуков, созвучий,
основ, корней и близких обликов слова. Здесь и «затаскана тоска», и «моя
нелепая нелепость» (тавтологическая игра), и более сложные игровые соотношения:
«И что судьба обманет «обмани» И обминет…», и более близкое по структуре: «Я
питаю попытки Пытать свое счастье». Автор не преминет разыграть лексический
арабеск, дабы подлить мала в тигель словесного обжига. Он любит переиначивать
пословицы: «Жизнь пройти – не поле переплыть». Он практикует странные
выражения, схожие с речью иностранца на русском языке: «В который раз слишком
нет любви», «Куда идет я мне не надо», несуразные словосочетания: «Он не знаю,
где я», а то и прямые нелепицы: «Раздеться в клетчатый и кожаный жилет И выйти
в альтер, видя точия и ахи», «Меня бредет меж тротуаров Навеки разведенной пары
ЕЕ бесцельная рука», «Туда, где усыпляет время Изгнаньем нежным за ворот Бока
резные», «Зачем же все искать как будто жизни, Коль все же будто как и жизнь и
тут…». Видимо автор все же уверен в том, что «в сием абсурде слишком много
смысла» («За»). Марков использует повторы рефренного типа («Сие означает жди…
Сие означает»), просто повторы («к чему бы бы», «ни-ни»), отрицательные формы
(«мир неустроен слишком непросто»), оригинальные эпитеты и сравнения («на серый
белый свет», «он теплый и, как счастье, непрерывный», «но губы защищаются, как
кнут»), эпатирующие названия поэз: «Прорывистое», «Прогулкость одиночества», «К
ода», «Каторгиальное».
Подборка текстов Маркова –
это депо деривированных слов и способов их сочетания. Молодой поэт не скрывает
своего желания искать все новые и новые формальные приемы и способы обкатки
поэтического слова. Надо признать, что ему многое удается, а найденное
смотрится убедительно и органично в контексте его стиха и поэтики.
Но даже Дмитрий Марков, этот
безоглядный поклонник формы, понимает, что без содержания поэзия обойтись не
может. А потому не перекрывает ей кислород, сохраняет жизнь «задушевной мысли»
(Белинский), хотя и сильно обременяет текст формальными аксессуарами.
«Молодая газета», таким
образом, представила группу интересных молодых имен, работающих под знаком
поэзии «новой волны». Это авторы разных почерков, манер, уровня эстетических
представлений, настойчиво ищущие новые формальные возможности слова. Каждый из
них совершенно сознательно определил свое творческое направление, каждый
работает в своем индивидуальном секторе, обозначенном наклонностями души. Но
вместе взятые (и те, кто не попал в книгу), они подтверждают не только наличие
в Крыму авангардной поэзии, но и утверждают ее и укрепляют своим творчеством.
Итак, «новая волна»
прибилась к берегам русской поэзии Крыма в конце 80-х – начале 90-х годов. За
истекшее десятилетие она пережила на полуострове примерно те же метаморфозы,
что и на «большой земле» в свое время (в 80-е годы).
Наш авангард начинал также с
отрицания классических традиций в поэзии, игнорировал содержание, кидался в
формопоиск, как в омут, отказывал стиху в общении с читателем. Эта установка на
приоритет формы осталась в той или иной мере ни протяжении всего десятилетия.
Она остается и поныне, если судить по самым молодым, хотя у последних появились
и свои представления о целях поэзии.
В области формотворчества
все крымские текстуальщики достигли значительных успехов, освоили прежний опыт
и наработали свой. А такие имена, как Валерий Гаевский, Сергей Соловьев, Андрей
Поляков, Сергей Савинов, по качеству ни на йоту не уступают сегодня известным
российским авангардистам.
Тем не менее следует
отметить: как бы крымские новые ни стремились уйти целиком в форму, им это, к
счастью, не удается. Содержание все же проглядывает сквозь пелену формальной
стихии, как Христос сквозь пургу у Блока, гонимый красноармейцами. У каждого
автора оно проглядывает по-своему, с разной степенью прозрачности. Надежда на
«священнодействующего» читателя (в наши-то бездуховные комково-челночные
времена!) как призрачна, так и утопична. Не случайно С. Соловьев, не впуская
содержание в тексты своих поэм, наводит все же на него в послесловии – в
дневниковых записках (своего рода обогащенный авторский глоссарий!). И тогда
туман рассеивается, и то, что было написано, по словам одного читателя, «для
инопланетян», - то стало уже читабельным, хотя и в окружении густого
формального антуража.
Новая крымская поэзия
набирает сил, мужает, находится в активном фазисе поисков и находок. А молодое
поколение свидетельствует о том, что силы ее растут и полнятся новыми
талантами, что у этой поэзии свое неслабое будущее на крымской земле.
Метки: память
Виктория Анфимова
Виктория Анфимова
Поэзия Новой волны. Часть первая.
Николай Кобзев
Профессор ТНУ
им. В.И. Вернадского Взгляд на
русскую поэзию Крыма 90-х годов ХХ века. Часть первая. Поэзия «новой волны» К началу 90-х годов в крымской поэзии, как и во всей
российской, четко обозначились два направления: «нововолновское» и
«традиционалистское». «Традиционалистами» тогда называли авторов, которые
работали в русле классического русского стиха. «Нововолновцами» – тех, кто
встал на путь откровенного формального поиска.Надо заметить, что
отечественные «нововолновцы» не были «пионерами» этого направления в русской
поэзии. Их корни надо искать не столько в родных традициях, сколько в
«инородных». Хотя, впрочем, в этой ситуации было бы не вполне правильно
полностью отмежевываться от элементов собственно русских формальных поэтических
корней (символисты, футуристы, обэриуты).То, что стало именоваться
поэзией «новой волны», берет свое начало в западногерманском неоавангардизме
50-х годов. Неоавангардисты объявили свое творчество «опытом конкретной
поэзии». Этот термин ввел в обиход О. Гомрингер в книге «Констелляции» (1953).
По Гомрингеру, идеальное стихотворение должно состоять из «одного слова». К
примеру, вместо описания пейзажа достаточно написать одно лишь слово «снег».
Ему возразили, мол, тогда словари немецкого языка надо называть «сводами
отборной немецкой лирики». На это мэтр ответил: «Нет. Освобожденную энергию
слова необходимо организовывать». И делать это надо, как он пояснял, не
логически или синтаксически, а геометрически. Примерами такой организации стали
его стихи «Пинг-понг» и «Озарение».Первое выглядело так:пинг понгпинг понг пингпонг пинг понгпинг понгВторое рисовало «космическую любовь»:Солнце мужчиналуна женщинасолнце женщиналуна мужчинасолнце лунамужчина женщинаребенокГомрингер утверждал, что современный человек хочет
быстро понимать и быть понятым, а потому предлагал читателю «скелеты стихов»,
которые будут обрастать «живой тканью» в сознании самого «потребителя». Вот
образец такой структуры:шевелится / краснеет / движется /касается / осязает / хватает / движим /касаем / понимает / смотрит /замечает / говоритСоратники Гомрингера всяк по-своему развивали его
идеи. Франц Мон утверждал «деклинирующую» поэзию, т.е. работал со склонениями
(«такой человек», «такого человека», «такому человеку» и т.д.). Он же предлагал
модель нанизывания одних и тех же слов с помощью союзов («слова; словесные
тела; сочетания слов и словесных тел»). Э. Яндль и Г. Рюм брали слова, рубили
их на части, собирали вновь, но в иной последовательности; или просто
выстукивали на машинке узоры из одной или нескольких букв, предлагая к этому
заумную интерпретацию. Все это они называли «реальностью в себе» и выдавали в
качестве «перлов» современной мировой поэзии.Как очевидно, практика
«конкретиков» была связана исключительно с формальным поиском. Их не
интересовала содержательная сторона поэзии. Но если в 50-е годы они не
отличались особой активностью, то с середины 60-х – в начале 70-х годов
неоавангардисты заметно оживились. Это было связано с сильным воздействием на
них «новых левых» с их эстетикой разрушения и отрицания традиционных форм
искусства. «Новые левые» стали править к искусству «сверх-я», где, как они
считали, будет полностью преодолена лиричность и вообще «чувство». Они
именовали себя разрушителями литературы, ее «могильщиками». На смену
литературе, считали они, пришли кино, телевидение, компьютеры.Неоавангардисты увидели себя
в свете теоретических положений «новых левых» (особенно активно последние
выступали в журнале «Курсбух» Ганса Энсценбергера) едва ли не практиками новой
концепции искусства, и искусства слова в частности. «Конкретики» активизировали
свою деятельность и вскоре стали ведущим направлением западногерманской поэзии.
У них появились не менее активные последователи во Франции, Италии, Испании.
Неоаваргардизм перекинулся сначала на американский, а затем и на другие
континенты мира.В русскую поэзию в связи с
защитным идеологическим полем неоавангардизм пришел явно в последнюю очередь. В
70-е годы у нас вовсю шли дискуссии о своих поэтических проблемах (о четвертом
поколении поэтов, о жанре поэмы, о «громкой» и «тихой» лирике и т.д.). И только
в 1984 году С. Чупринин в «Литературной газете» (от 18 июля) в статье «Что за
сложностью?» обратил впервые наше внимание на новые стихи, написанные в «резко
непривычной форме», подчас «в экстравагантной манере». Примеры он приводил из
первого сборника стихов И. Жданова «Портрет» (1982):Потомок гидравлической Арахныперсидской дратвой он сшивает стены,бросает шахматную доску на пол…,а также из поэмы А. Паршикова «Новогодние строчки» («лошадь, как во льду
испеченная…»)Первый накат «новой волны» в русской поэзии вызвал у
многих нервный шок. В том же году та же «Литературка» (от 5 сентября) поместила
отклики читателей на новую поэзию под заголовком: «Зачем ездят в незнаемое?».
Они оказались весьма противоречивыми: от полного неприятия «новых» до полного
приятия. Читатель из Харькова Потапенко призывал «принять решительные меры по
недопущению в печать этих стихов, ибо это шарлатанство или литературное
хулиганство». Москвичка Н.И. настаивала на другом: «В лице Жданова читающая
Россия дождалась таки нового Пушкина».«Нововолновцев» хорошо
поддержал журнал «Юность», открывший в 1987 году периодическую рубрику
«Испытательный стенд», где представлял на суд широкой публике по нескольку
«новых» поэтов сразу. В феврале того же года рубрику «Поэзия: лицом к лицу с
читателем» начала вести «Литературная газета». В ней развернулся длительный
разговор о поэзии «новой волны». Все более очевидным становилось, что поиски
«новых» поэтов не сводятся только к необычности формы, ее самоценности или
затрудненности, что у русского авангарда были свои отечественные предтечи, как
близкие (В. Соснора, С. Бобков, Ю. Минералов, С. Семененко), так и отдаленные
(футуристы, обэриуты, биокосмисты). Поэтому к нашему авангарду необходим особый
подход, объективное стремление разобраться в тех внутренних процессах, которые
так энергично развернулись в поэзии тех лет.Как в капле воды отражается
солнце, так и в русской крымской поэзии нашли свое отражение все те события,
что совершались на «великой земле», т. е. в российской поэзии 80-х годов.
Правда, «нововолновские» метаморфозы заметно охватили крымскую поэзию лишь в
90-е годы.Собственной предтечей этих
процессов в Крыму можно считать поэзию Владимира Павлова и Александра Ткаченко.
В. Павлов вел поиски обновления формы самосильно, обладая недюжинным талантом метафорического преображения мира
(впоследствии его можно было бы включить в ряды метаметафористов). Не
случайно Николай Тарасенко отметит в предисловии к последней книге поэта: «В
книге Павлова – десятки, может быть, сотня образов
и сравнений, никем до него не найденных». Мы бы сказали, что все
поэтические образы Павлова исключительно
свои, незаемные, а его стихи – это сплошной метафорический массив, ибо здесь
метафора рождает метафору, ибо это тотальное мышление образами, мышление,
доставшееся поэту в дар от природы. Павлов – автор трех сборников стихов
(«У моря – город», 1978; «Феодосийская мозаика», 1983; «Киммерийские новеллы»,
1988) – четвертый издать не успел – безвременно ушел из жизни. Обновления стиха жаждал изначально,
всегда и до последнего дыхания. Не исключено, что В. Павлов
и не ведал о поэзии неоавангарда. А вот Александр Ткаченко точно ведал. И не
только ведал, но и лично был знаком с немецкими конкретиками. На одной из
встреч в Симферопольском госуниверситете с западногерманскими студентами он
передавал приветы своему другу Гомрингеру. Это было в 1985 году. Тогда же
Ткаченко говорил о том, что близятся огромные перемены в судьбах нашей поэзии, изменится, дескать, в корне сам тип поэтического мышления. Для большей наглядности он
говорил: «Даже А. Вознесенский будет
смотреться на фоне этого мышления, как телега рядом со сверхзвуковым лайнером».
Сам Ткаченко уже тогда возводил свои «подземные мосты», навлекая на себя
шквальный огонь критики. Стихи его были
действительно необычны, трудны для восприятия, предельно угловатые, что
дало основание Зиновию Паперному закончить вступительную статью к пятому
сборнику поэта пожеланием искать «истинных, необманчивых находок». Добавим от
себя, что многие «поэзы» Ткаченко
80-х годов были настолько антипоэтичны,
что нередко вызывали у читателя зубную боль, т.е. шокировали своей
анэстетичностью. В 90-е годы Ткаченко уже не жил в Крыму.В. Павлов и А. Ткаченко
предчувствовали грядущие перемены в мире современного поэтического слова. Но
отразили их непосредственно в русской поэзии Крыма в 90-е годы Валерий
Гаевский, Елена Толмачева и Сергей Соловьев. Их книги стали у нас первыми
взводнями поэзии «новой волны».Присмотримся к ним
повнимательнее.Валерий Гаевский прекрасно
ощущает ауру нового поэтического слова.
Его книга стихов «Аккорд грозы» (Симферополь, 1992) свидетельствует о том, что он не отстает от нового эксперимента века,
хотя и не опережает его. Гаевский, как и другие новаторы, считает, что традиционная смысловая ясность теперь
отмирает, что сегодня с читателем надо говорить по-другому, рассчитывая на
большую отдачу с его стороны. Позже он такого читателя назовет «священнодействующим». Поэтому в первой книге поэта практически нет стихов,
которые бы воспринимались без усилий. Не случайно во вступлении к книге автор называет слово «энергией» и
утверждает, что поэт есть переводчик языка «нашей внутренней реальности» на
язык «чистых энергий». Гаевский совершает попытку проникнуть в истинную «природу слова». Но он, возможно,
умышленно, возможно, интуитивно, не до конца кодирует смысл своих текстов.
Это дает нам возможность вести речь о семантических
уровнях книги «Аккорд грозы». Автора волнуют
преимущественно проблемы духа и нравственные ценности. В книге нетрудно ощутить
атмосферу Крыма и в откровенных реалиях («Карадаг», «Пантикапей»), и в тех, что
связаны с рельефами души лирического
героя: «Поступь моя – как проповедь. В море сорвусь я пропастью».
Большинство стихов сборника – это лирические
медитации. Среди них немало таких, в которых форма старательно затеняет смысл. Вот, к примеру, казалось бы,
очень понятные слова, но что они означают, трудно сказать: «Люблю тебя. Люблю и
сгину в пучину вод, где отсвет твой. И растворюсь… И нет причины вновь
воскресать, когда живой…». Не такого ли типа затрудненные строки и стали для автора средством проникновения в
истинную «природу слова»?В целом ряде миниатюр, где не все понятно, хотя и «все на
русском языке» (Твардовский), обнаруживаются отдельные яркие образы, которым нельзя не порадоваться: «Ветви
молний плещутся светло», «был шрамом белейшей улыбки рассвет», «день – бутон
расцветающий в травах ночи» и другие.К сожалению, в поэтический
строй речи стихов Валерия Гаевского нередко проникают малоэстетическая лексика и весьма тенденциозные ассоциации: «не в
моде ли яд», «мир этот – клетка с коброй», «отрави рукокрыла-царя», «улыбку яда
в складках рта бог утаил», «Замыслы крови» вызрейте!» и т.д. Это напоминает леденящую душу стилистику. Видимо автор
не заметил порога, за которым начинается эстетизация
безобразного.В то же время Гаевский
целиком в поиске новаций и высекает их
отовсюду. Он неравнодушен к оксюморонному
началу тропа и практикует его повсеместно («отчаянья мед», «каменные моря»,
«исчадье прекрас»). Наряду с напряженной
метафорой поэт успешно применяет неожиданные
эпитеты («цветущие раны», «солярные цветы», «смертный причал»), своеобразные сравнения («в медузах
бледных звезд, как в лужах», «руки, как лотосы живородящие»), редко употребляемые слова (гюрза,
инталии, ашрам, саатва), обильно использует написание
заглавным шрифтом отдельных слов или словосочетаний, высекает эффект даже из
точных дат («22.01», «19.05»).Гаевский безупречно владеет
рифмой и строфикой. Они у него многообразны,
динамичны, самобытны. Поэтический инструментарий у поэта обширен,
оригинален, гибок и всегда подчинен воле творца. И все же отдельные строки
нуждаются в стилистической дотяжке («сказка, давняя безутешница, ты придумай
скорей обо всем», «ночь, изголившись подобьем клешни»), не бесспорны и
некоторые поэтические образы. Все это, пунктирно намеченное, и составляет
своеобразие книги Валерия Гаевского, ее сильные и слабые стороны. Хотя, как уже
отмечалось, смысловая зашифрованность речи поэта не позволяет оценить книгу
более обстоятельно. Первая книга стихов Елены
Толмачевой обратила на себя внимание необычным
названием: «Зелень снега» (1989). В нем ощутима напряженность, присущая оксюморону. Именно он и лежит в основе метафоры автора, сообщая ей новизну и
неожиданность: «сирень – продленье радуги, Продленье тишины», «К тебе
вернуться – терн повсюду»… Толмачева обильно
применяет метафору и достигает благодаря этому особого благозвучия своих строк,
хотя строки эти преимущественно нерифмованные. Елена Толмачева работает в манере свободного стиха. Но при чтении
этот стих почти не замечается. Увлекает конкретный
смысл строки, необычное мышление автора, неординарный взгляд на окружающий мир.
Большинство сюжетов книги – это сюжеты-состояния.
Как правило, они миниатюрны и фиксируют очень тонкие душевные движения
лирической героини. Развернутые сюжеты автору удаются меньше.Елена Толмачева очень много работает в области формы. В погоне за музыкой строки она нередко впускает в
стихи замысловатые сочетания слов,
затрудненные фразы и самоценные образы. В книге обилие откровенных сюжетов-ребусов, сюжетов-загадок. И тем
не менее во многих стихах имеются строки,
двустишия или тропы, суть которых понять почти невозможно: «я вровень с
циферблатом – вровень с воском», «неловко грезится мой день в плечах»,
«испытанные состояния – глотки одного равноденствия» и т.д. Конечно, такое
можно было бы отнести на счет общей
звуковой гармонизации стиха. Но, и этого ничем не прикроешь, в книге
«Зелень снега» немало элементов зауми.
Именно это, с одной стороны, и тот факт, что Толмачева ведет активный формальный поиск, с другой – и
выводит ее на четко обозначенную дорогу экспериментальной
поэзии.Сергей Соловьев не только
ближе других поэтов-крымчан к «новой волне», но и наряду с И. Ждановым, А.
Еременко, Н. Искренко, Т. Кибровым фактически пребывал у ее истоков, был в
числе тех, кого публиковал «Испытательный стенд» журнала «Юность», - одним
словом, тех, кто изначально усиливал движение этой волны. Он автор четырех
поэтических книг. Последняя под названием «Пир» вышла как избранное
(Симферополь, 1993). Вошедшие в нее
«тексты» дают достаточно полное представление о его поэтической манере. Он
пишет по преимуществу стихи, не
рассчитанные на смысловое общение с читателем. Это поэзия большей частью «в
себе» и для себя. Здесь налицо элементы многих «измов», что в итоге
трансформируется в современный постмодернизм или неоавангардизм, что одно и
то же. Из нынешних «новых» он, как и Гаевский с Толмачевой, ближе всего
к метареалистам, которые в поэтике
отдают предпочтение метафоре. Основную задачу поэта критик Эпштейн М.
видит в предельном уплотнении
«вещественной субстанции образа». Другой критик этого направления К. Кедров
стал создателем теории «метаметафоры». В умении чувствовать и создавать
крутую метафору Соловьеву не
откажешь: «Море – язык Бога», «медуз голубые бельма, вырванные из глазниц,
тычутся в лодку», «Солнце вынуть из пены, к губам поднести и пить» и т.д. В
книге есть текст даже в одну
строку-метафору: «Радуги ребро – Ева невоплощенная». Сквозь частокол трудных образов во многих
текстах все же хочется добраться до смысла. Заметнее всего этот смысл
прослеживается в любовных мотивах, которые, как правило, окрашены в эротические тона. Первоэлементом любви
для лирического героя являются «ноги» любимой, которые ему хотелось бы
«отрезать электропилой или лобзиком», а затем – «я бы под мышкой носил их ха
далью даль». Когда же любовь реализуется, тогда герой полнится откровением
типа: «Медом янтарным фалуешь мой фаллос… Вздрогнет, качнется он влево и
вправо, - губ твоих жарких сомкнется оправа». Тимур Кибиров не случайно
иронизирует над новым шаблоном своих коллег по перу: «Всего то и надо, мой
друг, описывать …, …, и …». Почему-то метафористам
( и вообще «новым») удается говорить о любви более доступно, чем о других
явлениях бытия и духа.Свои тексты Соловьев строит
по законам авторского субъективизма.
Здесь все плывет и смещается: время,
пространство, образы. Логика, естественно, игнорируется. Какова, скажем,
логика в тексте: «Рваный гром, ночь-каблук…»? Никакой, скажет проницательный
читатель, потому что это сон. Да, тут
действительно нечто похожее на сновидение.
Но ведь подобные фантасмагории
присущи многим вещам С. Соловьева. И это его не смущает., так как основная установка автора не на сознание, а
на подсознание. Он умеет прекрасно
«огибать смыслы» и общаться «точечным» образом с миром ощущений своего
читателя. Удивляет лишь то, что автор любит Хайдеггера, у которого «мысль и слово не оставляют зазора между
собой», а сам поступает с точностью до наоборот.Нередко поэт эстетизирует безобразное (вспомните
«медуз голубые бельма, вырванные из глазниц»), впадает в пошлость («саблезубый храбрец на нас прет, хохоча, и
пердит в упоенье атаки»), практикует редко
употребляемые слова (гюрза, хрокилюры, андрогинность, инцест), создает немало новых (челозаврия,
челобиль, бездног), обильно привлекает стебовую
лексику (кайф, фаловать, лафа, ботать по фене). Все это очевидные признаки становления поэтики «новой волны». Следует, однако отметить,
что в сборнике «Пир» четыре цикла из последнего раздела выполнены в традиционной манере русского стиха и, надо признать, выглядят они довольно
привлекательно. Здесь поэтическая стилистика
целиком работает на общение с аудиторией. Нет смысла на основе этого призывать автора
работать в стиле «прекрасной ясности». Пусть он ищет там, где
хочется его душе. Особое место в «Пире»
занимает раздел «Беседы». (комментарии – М.М.)
Он проливает свет на некоторые
художественные тексты книги, помогает в значительной мере понять их содержание.
Автору все-таки хочется, чтобы его понимали. Странная ностальгия по общению…
через дебри замысловатой метафорики? Когда-то А. Вознесенский в стихах, посвященных Б.
Ахмадулиной, писал: «Нас много. Нас может быть четверо». А в финале уточнял:
«Нас мало. Нас может быть четверо». Так вот и наших крымских «нововолновцев» к
началу 90-х было тоже четверо. Четвертым был Сергей Савинов. Но он настолько не
походил на других, что о нем надо вести двоякий разговор.Книга С. Савинова «Сны на
рассвете» (Симферополь, 1992) по многим параметрам написана в традиционной
манере. В ней хорошо ощущается стремление
автора к обновлению классического стиха. Оно совершается как на
тематическом, так и на формальном уровнях. (смысловое обновление стиха – М.М.): Автор заметно отмежевывается от гражданской тематики в
прежнем представлении. Книга отличается
многотемностью, при этом отсутствуют любые принципы группировки. Здесь рядом соседствуют самые неожиданные темы, и
все они носят ярко выраженный субъективный характер. Именно таковой, ибо автор озабочен выражением только личных
представлений об окружающем мире. И это свое,
личностное, густо подкрашивает каждый текст. Здесь нет чистого пейзажа, т.е. такого, где автор тонет в деталях и ощущается
только через призму общего настроения. Более того, узнаваемой крымской
природы в таких стихах очень мало, может быть, только в специально посвященных
реалиям полуострова («Демерджи»). В остальных – просто природа, вообще природа
с ее отдельными элементами («лист», «потоки резвых рек», «кузнечик сонный»,
«цветок влюбленный»). Но даже такой природы мало, больше личностного отношения к ней: «Приветствуй, человек, мир ласкового
глянца». Оценочное начало –
превалирующее начало в текстах С. Савинова. О чем бы он ни писал: о наитии,
дереве, времени, силе, мечте, дружбе, сарматах, уховертке, искусстве, тоске,
любви и т.д. – он всегда присутствует
рядом, более того, не он рядом, а все остальное рядом, а он в центре. Он и
является центром своей поэтической вселенной, где «все вращается вокруг
меня» (как у Межелайтиса, только масштабы разные – у Савинова микровселенная). К сожалению, оценочность в книге носит не эмоциональный, а рациональный характер. Поэтому стихи
автора не «прожигают», а остаются на
уровне мысленного восприятия. Они
обращены скорее к рациональной сфере читательской личности (Неправда! – М.М.). Этому
способствует и очень самостная система
поэтики С. Савинова. (формальные новации – ММ): Новаторство поэта в традиционном стихе особенно ясно ощущается в
формопоиске.
Очевидно, С. Савинов изначально не
согласился на чистый эксперимент и обозначил для себя пути обновления русской поэзии в формальной структуре классического
стиха. Показателен уже объем стиха: от одной до двух-трех, редко четырех строф. Есть двустишия и трехстишия. Последние можно
«вменить» автору как своего рода открытие. В книге как бы нарочито мало верлибров. Поэт хорошо владеет рифмодинамикой стиха. Его вполне можно
назвать мастером обновленной рифмы. Савинов
неустанно ищет в металогическом (?) ряд. Его
стилистическая тропика носит целиком
самосущностный (Даль) характер.
Неповторимы и неожиданны сравнения («волны лижут, как кость, Херсонес»,
«зеленый дымовес плюща, как знамя воинов Корана»), своеобразны эпитеты, которые поэт применяет очень сдержанно, порой
два-три на весь сюжет. Как правило, эпитет
у С. Савинова всегда несет в себе особый
признак, приоткрывает определенный предмет с малоизвестной или неизвестной
стороны. В этом плане он всегда точен
и предельно характеристичен: «саднящий крик цикад», «туман палевый»,
«безмолвные скалы», «звук цепкий», «замшелые ступеньки» и т.д. Эпитетационная палитра у поэта очень
многообразна и абсолютно функциональна. Ведущим тропом в системе авторской металогии является метафора. Она многомерна, многозначна и повсеместна. Она позволяет утверждать,
что мышление автора сплошь образное.
Все метафоры С. Савинова можно разделить на две группы: доступные по смыслу и затрудненные. Доступные, как правило,
своеобычны: «и каменный каскад – забытой повестью», «вдоль побережья, скликая
наяд, плыло скрипение хвойных громад», «я вспоминаю по приметам рассвет, что
был на сердце где-то, и полнолунье наших губ». Подобные метафоры сообщают поэтической ткани стиха особое смысловое
свечение, нагружают семантической многомерностью, обращают строки в стихи. Затрудненные метафоры не до конца раскрывают
свой смысл, хотя и не герметично его зашифровывают. Они приглашают вдумываться и пристально вглядываться в себя: «ведь
те, кто строил глазки, по сути были слепы», «из забытья, из алебастра вскипает
волн хмельная астра», «птичий контур в лучах вечно юн», «современный женский
разум стал как страз взамен алмаза», «не клади на рассвет чистотел»,
«обетованный этот берег, сберегший разум от истерик шоссейно вздыбившихся лет!»
и т.д. Здесь смысл, казалось бы, есть, но
далеко не весь. Таких шифрометафор в книге очень много, и они придают ей
особый новаторский колорит, во многом напоминающий «нововолновский». Именно
это дает нам право называть стихи Савинова текстами.
К тому же поэт в поисках замысловатой
метафоры нередко прибегает к таким выражениям и оборотам речи, что граничат с абсурдистской
стилистикой: «зачем ты в челюсть пальцы вдеваешь, как в кастет», «ночь
корчилась берестой влажной», «в любви, как в красной охре, чей в венах след
простыл», «все простить, постичь в опальности листвы палимой», «в январе в
сугроб врастаешь, словно мышь врастает в сыр», «детворою весь облеплен, под
периной ты внутри», «светом занавесь», «в той девчонке я увижу поутру судьбы
итог», «в этом мире жизнь моя – яблоко на блюдце звука» и т.д. В таких словосближениях можно обнаружить и аграмматическую речь, и алогизмы, и
шокирующие формулы, и обычные нелепицы. Все
это, естественно, совершается на пути поиска небанальной метафоры, на пути
обновления самой сути образного мышления. Именно такими находками
гордятся «нововолновцы». И здесь мы наблюдаем очевидный парадокс: поиски обновления формы традиционного стиха ведутся
Савиновым «не в том огороде». Традиционный стих требует не сокрытия смысла,
а наоборот. К числу интересных находок в
книге можно отнести лейтмотивные строки
и даже строфы: это своего рода савиновская система
рефренов. Сюда же можно отнести басенное начало в лирическом сюжете
(«Блудный сын», «Уховертка»),
трехстишия, мини-циклы, внутренние прорифмовки третьей строки в строфах
текста («Парадиз») и т.д. Сергей Савинов серьезно и
глубоко работает над поэтическим словом. Он неравнодушен к стагнации
традиционного стиха, а потому вносит весомую лепту в обновление его облика. К
сожалению, широкий фронтальный поиск
обновления формы, характерный для книги «Сны на рассвете», лишил ее (такого
необходимого для поэзии) живого эмоционального начала. В этом плане
книга получилась несколько холодноватой,
обращенной не к жизни сердца, а к жизни сознания читателя.Если говорить об
эстетической общности всех четырех авторов, то она налицо: практически все отказываются от прежней гармонии, все ищут
невостребованные ранее общности совершенно несхожих предметов и явлений. Соединяет
их также образно-стилевой поиск, звуковое
новаторство, «метаметафоризм». В конце 80-х годов
«нововолновцы» подвергались ожесточенной критике. В чем только их не обвиняли: «эклектике», «сумбурной мешанине стилей»,
«бессвязно-отрывочном конструировании стихоподобных структур», «разрушении
красоты» и т.д. Виктор Коркия («генератор эксцентричных идей») в журнале «Юность» (1987, № 7) опубликовал
обширный (123 позиции) список обвинений и упреков в адрес «экспериментальной» поэзии со страниц периодики за последние годы,
предлагая всем последующим критикам уже не утруждать себя, а просто называть
соответствующий номер. Как писал тогда Карен Степанян, «список получился
забавный, многие обвинения, помещенные в ряд, сами обнаруживают свою
смехотворную пустоту».Наши «нововолновцы» не
вызвали в Крыму никакого ажиотажа. Их попросту не замечали. Своей статьей мы
долго не могли заинтересовать крымскую периодику. Наконец она появилась в
урезанном виде в газете «Крымские известия» (19 июля 1996 года) под названием
«Мысль затворенная»… Статья носила объективный характер и в то же время доброжелательный.
Тем не менее некто Д. Жуков отозвался о ней в сентябре того года
неодобрительно, со старческим брюзжанием.Крымский «эксперимент» продолжался в спокойной
обстановке. В середине 90-х годов вышло еще три книги: Полякова А., Гаевского
В., и Савинова С.Имя Полякова Андрея стало
знакомо крымскому читателю задолго до издания его первой книги «Epistulae ex Ponto» («Дар», 1995). Андрей
Поляков – поэт милостью Божией. Университетское годы были для него не столько
учебными, как для других, сколько поисковыми. А искал он себя… в поэзии. Искал
бурно, активно, забывая нередко о своих прямых студенческих обязанностях.
Первые зрелые его стихи были исполнены строго социального звучания, а по
форме их можно было сравнивать со стихами известных мастеров, в частности, со
слогом И. Мандельштама. В них было все выверено, точно, четко,
предметно, исполнено в ключе чистого русского слова. Но то были годы
«школярства» – так называл он свои ранние искания. Затем пришел «период» И. Бродского, за ним –
погружение в поэзию «новой волны». А. Поляков – один из
активистов поэтической группы «Полуостров», самой малочисленной по составу, но
претендующей, как, впрочем, и все иные, на избранное место. Если бы им дали
возможность перечислить современные группы, то они сделали бы это крайне
лапидарно: «Полуостров» и другие.Первая книга Полякова стала
показательной во всех отношениях как для своей группы, так и для поэзии «новой
волны». Год выхода книги символизирует почти 15-летний юбилей появления в
русской поэзии этой волны. Правда, для Крыма, как для литературной провинции,
это (1995 год) было временем апогея поэзии авангарда. И если для Гаевского,
Толмачевой это время стало периодом взлета их «затворенного» поэтического слова, то для Полякова, который
прекрасно ощущал пульс новой поэзии на большом континенте, т.е. в Москве, ибо много вращался в тамошних
поэтических эшелонах, это стало временем уравновешенного отношения к своим поэтическим изыскам. Его книга лишена всякой экзальтированности в
связи с работой в новой творческой стихии. Более того, книга настолько спокойна и
созерцательна, что в ней нашлось достаточно пространства для основательной иронической оснастки.
Находим, что ирония становится
определяющей в авторском восприятии мира. Отсюда ее повсеместность: и в оценках людей и событий, и в подступах к
эстетической проблематике, и в авторских самооценках. Одной из центральных в книге
является тема поэтического ремесла. Автор никогда не выпускает ее из виду, о
чем бы ни говорил, что бы ни изображал. Уже в первом тексте-триптихе «Стихи о
российской словесности» Поляков считает свое ремесло делом крайне серьезным,
целиком поглощающим душу, сердце и разум. В то же время, поэзия подвержена
сильному прессингу со стороны бытия и может не выстоять против его враждебного
напора. Но даже «насытившись дробью», она не может изменить себе: «замертво
пой то зерном неподвижным, то пулей, спешащей в затылок», т.е. должна даже в
смерти поражать зло. Но и в сюжете,
исполненном крайнего драматизма, поэт не теряет иронического тона. Он
проскальзывает и в оценке своих «пробных саг», которые называет «соловьиным
кобзоном»; и в характеристике творческого процесса («поневоле анапестом
вывернет строку рука»), и в фамильярном обращении к Мнемозине. Ироничен общий стиль триптиха; поэзия
уподобляется «птичке», «ласточке»; по
строчкам разгуливают архаизмы
(«зело», «засим», «аз», «ея», «те»); иногда просторечия
(«алкал», «бо», «ступаю Ахиллу на пятки»).В последней части триптиха
речь идет о тяжком труде поэта, который, подобно каторжнику, прикован к листу «по
капле» собирать «кромешной музыки состав», т.е. нектар поэтического слова,
идущий из недр его подсознания. И работает он вдохновенно, если знает, что ни
править, ни ассимилировать тексты его никто не будет. Ироническое здесь достигается как за счет ситуативного решения
проблемы, так и за счет лексической сниженности изложения («дурак», «халва
архивного родства», «выплюнет», «тошно пенье аонид», «пиит»). Решение драматической судьбы поэта и поэзии в иронических тонах
сообщает триптиху особенную неповторимость и притягательность. Оно соответствует
духу нашей современности. В книге Полякова поднимаются
также другие темы и аспекты бытия. Здесь и воспоминания о Москве, тамошней
творческой ауре, и розмыслы о Бахусе, частые, навязчивые, ироничные; обращения
к «чужой музе», и раздумья о котах и «военспецах», и гномические (афористические
– ММ) мотивы, и мечты о «пантеоне», о том, что «весь ты не умрешь»
и т.д. Все это даже не столько темы, сколько некие аллюзии, помогающие поэту постоянно «наезжать» на самого себя,
говорить о своем глубоко личном и тревожащем. Говорение о себе косвенно обращено и ко времени. Хотя время
здесь размыто, носит общеисторический характер: от древних до «страны
великой, дурной и невольной», и от нее до своего кота, сбежавшего в «мышиные
эпигоны», но о котором непременно должен был сообщить Катулл: «Ворюга-Орк
погладил – и привет!». Категория времени
здесь такова, что от Катулла до своего кота – рукой подать. Правда, это не
мешает поэту «просачиваться» и на
современный социум («Какие торжества в сомнительной отчизне?», «страна
великая, дурная и невольная», «любое из имен на лезвии ножа» и т.д.).Наряду с непохожестью вышеозначенной хорошей непохожестью отличаются и
поэтические уровни книги. А. Поляков с эстетической точки
зрения предстает утонченным виртуозом поэтической формы. Он прекрасно владеет, как уже отмечалось, иронией во всех ее проявлениях. Он
мастер неповторимого центона. В
отличие от других, стремящихся подчеркнуть перекличку, Поляков совершает лишь
лаконичные жесты отталкивания: «кровавую пищу на ощупь найдешь», «а слово
бедное и так не отзовется», «с бодуна на дорогу один выходил», «что ямщик
замерзал посреди буквокладбища страшного», «Москва – в этом звуке не очень
многое, но полусвет науки», «для сердца русского и узкого», «близорукий свет
горит не сгорая», «пипл выпал, и была тусовка такова», «что лес не рубится и
щепки не летят», «подумаешь – увидел, победил» и т.д. Как правило, центоны в текстах Полякова очень лаконичны: в двух, редко в трех
словах. Они не претендуют на традицию и применяются скорее по контрасту с
мыслью первоисточника (а это вторая сторона иронии!) В них явно ощутимы не
только поэтические, но и фольклорные корни. С ними автор ведет себя весьма
вольно, вплоть до пародирования («пипл выпал, и была тусовка такова»). Они заключают в себе высокий поэтический
потенциал. Глубинный иронизм обусловил широкое применение в
книге приема контраста. Он дает знать о себе в постоянном использовании
высокого и низкого «штиля». Высокие розмыслы поэта сопряжены с элементарно
простыми и даже жизненно банальными вещами и предметами. Примером тому являются
в книге стихи под названием «Схолии». Да и не только. Антитетичность буквально
пронизывает поэтическую ткань его текстов. Этот повсеместный закон стиля
Полякова заявляет о себе уже в самом очевидном – в лексическом ряду. Тут
высокая лексика уживается со сниженной, даже очень низкой: елозит, зенки,
алкал, лабая жмура, блефубт, недобитый ромео Архаизмы здесь соседствуют с
современным языком, неологизмами и элементами стеба: аз, зело, засим, пиит, те,
ея, дольник, хронос, парадигма, корреляты, накноканный Бродским закон,
пушкиноиды, вавилонить, чифирь, мура, с бодуна и т.д.Антитетичность оксюморонного типа проинкает даже в
строку с фамилиями и сообщает ей сильную ироническую напряженность: «Чаадаев,
Дасаев, Кенжеев, Блохин».Если все упомянутое отнести к низкой лексической
ступеньке стиля, то высокой планкой будет обильное использование античных имен
и трудных словечек. Один античный ономастический ряд состоит почти из 20-и
имен! К нему следует прибавить более десятка понятий того же периода:
капитолий, форум, логос, Лета и др. Отдельные имена привлечены не в расхожем
звучании (Киприда, Кифаред), другие – в близком для автора, но менее известном
для читателя (Эвтерпа, Эрато). Но если с древней ономастикой еще можно поладить
с помощью словаря, то со словечками типа афазия, энтелехия, пиэриды, авзоний,
суккубы ( их тоже свыше 20-и) подручным словарем не обойдешься. Высокая лексика
остается в книге настолько высокой, что до смысла тут, право, не всегда легко
добраться, если не забывать, что все эти слова нередко включены в сложные
стилистические фигуры, которые сами по себе требуют дополнительных мозговых
усилий. Полагаем, что книга А. Полякова, как, впрочем, и других авторов новой
поэзии, нуждается в специальном глоссарии.Тем не менее высокий лексический ряд в антиномии с
низким усиливает присущий книге иронический тон и сообщает ей некую потаенную
привлекательность. Вся эта своеобычная «додекафония» словесного ряда наводит на
мысль о психологическом сопротивлении действительности автора, творящего столь
разорванную языковую ткань. Парадокс состоит в том, что именно такое
противоположение лексических единиц в контексте книги сообщает ей неожиданно
острое и «свежее» звучание, отлично передающее обостренно-противоречивые и
нестандартные ощущения, чувства и состояния лирического героя книги и ее
автора.Есть в книге А. Полякова трудные стихи, трудные
фрагменты, трудные образы. Но их, право, не так много. Автор тоже верит во
вдумчивого читателя. И он обязательно найдется. Главное же состоит в том, что
книга А.Полякова целиком читабельна, расчитана на общение с аудиторией и станет
ей по-своему необходимой и полезной. Она вносит серьезную лепту в утверждение
новой русской поэзии в Крыму.Михаил Айзенберг как-то подметил: «Например, не
хватило десяти лет, чтобы разобраться: концептуалист Кибров или нет. На мой
взгляд – нет». С ним можно было бы поспорить. Но вот если бы спор зашел о
Полякове – кто он, то мы не сомневались бы и десяти минут и ответили сразу: он
– полуостровитянин, что в нашем понимании означает крымчанин. И речь вовсе не о
его месте обретения и не о крымских реалиях, которые осязаются буквально кожей
в каждом его тексте, а о том, что он, пожалуй, единственный «забойщик», что не
забывает о «боспорских» планах и перспективах. Он участвует в их претворении
реально. И работает не только на словах, но и на деле ( хотя дело поэзии, как
известно, ее слово). Новая книга стихов В.
Гаевского «Ночная Ясна», вышедшая в середине десятилетия (1997),
свидетельствует о том, что автор продолжает утверждаться на избранном
творческом направлении. Это все та же авангардная
поэзия, главной целью которой остается по-прежнему сокрытие смысла, уход в
самоценную форму. В отличие от прежних стихов, эти не дают вообще никакой надежды на общение со словом, несущим хотя бы
иверни проясненности. Автор на этот раз герметически
затворяет мысль. И этой цели способствуют избранные поэтические одежды. Они как нельзя лучше драпируют содержание
текстов. По общим лексическим контурам
сюжетов можно лишь догадываться, что это поэтические медиты: розмыслы о
временном, вечном, высшем, прекрасном, бесконечном… Надо всем довлеет зороастрийская мифология, которую, по
всей очевидности, автор знает обстоятельно, и на понятия, категории, образы и символы которой опирается тотально.
Хорошо бы все это хотя юы частично знать и читателю! Хотя, впрочем,
Гаевский верит в своего «священнодействующего» читателя, надеется на него
больше, чем на дотошного критика, который выискивает повсюду лишь «мыльные
трактаты о добре и зле», сделанные только в жанре «моралите». Да, Гаевский – «зашифровщик»
– знает точный код переводимой им в слово
истины (говоря его же словами) и, по всей видимости, не лжет в энергии, которую вкладывает в это слово. И тут автор
находится на очевидной высоте. Вот жаль только нас, что мы далеко отстаем от
него, а он не торопится протянуть нам руку помощи, если не иметь в виду прекрасно говорящие, выполненные самим
автором многомерные иллюстрации к книге. Думается, что поэт мог бы стать
гениальным дешифровщиком своих могучих представлений. Конечно же, в
наших настроениях очевиден элемент утопичности, ибо автора судят не за то,
чего нет в его стихах, а за то, что в них есть. А есть в них, с точки
зрения тех законов, по которым они созданы, весьма заметные достижения. Эти
стихи с формальной точки зрения значительно совершеннее прежних. Автор
преодолел былую шероховатость строки,
нарочитость образов, музыкальное несовершенство ритмов, лексические и
эмоциональные пережимы. Гаевский новой книги достиг высокого поэтического
мастерства. Лаконичный сюжет, исполненный
глубокого иносказания, сопровождается теперь роем неповторимых тропов,
прекрасной ритмической оркестровкой, мастерской композиционной организацией
строк. Поэт утончено дирижирует
ритмом стиха, совмещая свободно льющуюся речь с версификационной строкой.
Нередко его тексты выполняются наполовину
в форме верлибра, наполовину в форме стиха. И это «не режет» глаз, так как рифма такого стиха неброская, предстающая
зачастую в облике отдаленного созвучия. Автор прекрасно владеет всеми способами рифмовки. Нередко для крепления рифморисунка он оставляет в
тексте две-три рифмы, иногда – то же количество легких созвучий. Но стихи от этого не рассыпаются, а
обретают особый строй и неповторимый облик. Заметно вырос лексический, культурный и философский
уровень стиха Гаевского и в целом. В
тематической плоскости он способен открывать абсолютно нетронутые новые пласты.
Стихи «Ночной Ясны» обретают заметную символическую
окрашенность. Это примета нового явления во всей текстуальной поэзии. Гаевский последовательно утверждает в
крымской поэзии авангардное начало и обладает неповторимым, только ему
свойственным поэтическим стилем. В новой книге «Запрокинутый
в небо» (1997) С. Савинов заметно сбивается на стезю «нововолновской» поэзии.
Нет, это еще не полный постмодерн,
но признаки его очевидны, и особенно на уровне поэтики. Поиски новых форм
ведутся автором в том же направлении, что и в первой книге. Каких-то совершенно новых открытий
нет, но продолжение находят прежние опыты и, в частности, в стилистической тропике. Двигаясь по пути
сгущенного оснащения своих текстов
образами (что весьма похвально), Савинов в то же время стремится к всемерному кодированию их содержания. Тропы автора теперь все чаще становятся «самовитыми» (Хлебников),
т.е. самоценными. Они утрачивают
свою основную функцию – содействовать раскрытию смысла. Напротив, они интенсивно затемняют его. Речь идет
прежде всего о метафоре Савинова, которая предельно герметизирует свой смысл.
Таких метафор в книге великое множество. Нередко метафора перерастает в иносказание, заметно расширяет и затеняет собою
большую часть содержания или даже все содержание. Таковы тексты «Игра в
лото», «Стансы», «В. Грачеву», «Моя Одиссея» и другие. Эти вещи не поддаются осмыслению. «Игра в лото» -
абсолютно закрытый опус: тут невозможно
проникнуть ни в символику, ни в тропику, ни в иносказание. «Цифра
два, этот резвый теленочек», «эта цифирка семь – как Зима», «выставляй для
судьбы соответствия», «обитальный наш остров не сдуть, не смахнуть» и т.д. –
такие тропы покрывают все пространство
текста и откровенно встают поперек смысла. В других (кроме названых)
сюжетах затрудненные образы не
носят тотального характера, появляются спорадически и не затмевают основного
вектора поэтической мысли. Но сами по себе в большинстве своем они тщательно зашифрованы и воспринимаются
темными пятнами на общем смысловом фоне. Наиболее заумные строки дают знать о себе здесь
чаще, чем прежде. Это такие, как «душа и разум на весах, когда грозу везут
улитки», «где хвойным лесом стоероса нас угостят в конце пути», «гуаши зимней
ознобный выдох», «и мое к тебе влеченье – мыслей белая тюрьма», «меж рук
разомкнутых блестят скорлупки тайны» и т.д. Все они претендуют на обновленную метафору, хотя на самом деле
напоминают алогичные словосочетания,
в изготовлении которых автор, как
очевидно, неплохо набил руку.Через книгу «Запрокинутый в
небо» красной нитью проходят две темы: тема поэта, творца, художника и тема
любви. Первая тема разрабатывается настойчиво, хотя и несколько расплывчато: то
он «блудный сын», то «изгой, дервиш, поэт опальный», то «последний пиит», то он
«бог деталей», то «верит в высоту призванья», то «должник Музы», с которой не в
ладу («Прощай и кончено на этом. Ты дверь прикрой. А то сквозит.»). Все это
дает основание автору подвести неординарный итог: «Когда бы не был я поэтом, то
был бы точно знаменит». Намеренно
фрагментарное развитие темы не позволяет составить представление об
авторской концепции поэта. Иное дело любовь. Она
решается в книге многомерно и ,
вопреки всем формоизыскам, очень лирично.
«Головная» метафора или, как назвал ее Сеченов, «мысленная конкрета»,
не смогла в этих текстах приглушить силу чувства, лишить его яркости и
выразительности. Нередко в таких стихах наличествуют эмоциональные пережимы, известная неуравновешенность состояний, но
это уже целиком зависит от характера автора и его лирического героя. Поэт пишет
о любви в разных ее проявлениях: ответной, безответной, разбитой,
несостоявшейся, опаленной, зряшной, взаимной, идеальной, воображенной (опираясь
на прием сна – «Шуранна») и т.д.
Любой аспект темы решается самостно,
оригинально, а потому привлекательно. Лирический герой ведет себя в
любовной ситуации, как подобает рыцарю. Он толерантен, выдержан, корректен,
полон страстей и переживаний, но по-мужски сдержан, и самое главное,
по-пушкински благороден. Он не склонен осуждать свою возлюбленную, хотя и не
спешит желать ей счастья с другим. «Душевная
вибрация» (Грин) у лирического героя Савинова настолько сильна, что способна достигать крайних пределов: «Мне
дана надежды нить Или неизбежность пули?». Но надежда все-таки побеждает, и
лирический герой исполняется оптимизмом, выраженным специфическим савиновским образом:
«Сгинь, изыди, ночи тьма! Ангел мой, я здесь,
с каретой» (неясно, что за карета в наши дни, разве что «скорая
помощь»?). И все же заклинание здесь
крепкое, а оттого, думается, сильное.В книге ярко запечатлены
ожидание любви («Я ни о чем не знаю, когда с тобой иду. И, как плоды, срываю
слова в святом саду»), огромное счастье человека, которого любят («Я по свету
хожу, словно в храме… Потому что ты любишь меня»), взволнованное чувство
безоглядной любви («Марине»), страстное желание любви сильной и прекрасной
(«Шуранна», «Когда луна любуется твоим…»), тоска по любви земной, а не
заоблачной («Т.А.»), наконец, восторженно-юношеская любовь («На медленной
планете мы росли…»).Убедительно решена в книге
тема несбывшейся, безответной, одним словом, трудной любви. Это лучшие сюжеты.
Они оставляют неизгладимый след в душе.
Соели них можно назвать такие, как «Взгляда грустное свеченье…», «Не забыть
вечереющий взгляд», «Это не дождь, а скольженье», «Звучит во мне твой смех»,
«М.Л.», «Мы не увидимся, наверно»… На тему трудной любви написана и сюита «Вместо послесловия», которая
воспринимается как маленькая поэма. Здесь для
изображения сложных переживаний найдены (наряду с «затворенной мыслью», т.е.
тропами) сильные и яркие образы, передающие глубинные душевные страдания и
муки лирического героя. В финале сюиты «ледовый» мотив на визуальном уровне фиксирует душевную драму лирического героя
(«поземкой затянуло плач…», «Архангел, горестный трубач, стряхнул ледышки с
деревьев… Белый страшный конь ледовым скоком…»).Можно утверждать, что лицо
книги «Запрокинутый в небо» составляют стихи о любви. А они (вопреки тенденции
к замысловатости) получились
по-хорошему открытыми, отразившими богатый духовный мир ее лирического героя.Как уже отмечалось, Савинов
в новых стихах продолжает формопоиск.
Это ощущается и в видовом разнообразии
поэзии (стансы, сонеты, верлибры, трехстишия, «маленькие поэмы», перелицовка
мифов и т.д.), и в эффективном использовании системы рефренов (однострочных,
двустрочных и строфных), и в активном привлечении приема антитетичности
(«помилуйте, я видел Кордильеры в жестяной рыбе, чищенной с хвоста) и парадокса («Ты говоришь мне: «Навеки
вместе» - перрон вокзала…»), и в обильном
звучании мотива сна, и в применении приема романтизации («Воспоминания об
Эдеме»), и в использовании эффекта
смысловой нестыковки строк («Беги вприпрыжку на биеннале»). Удачно, как и
прежде, автор работает с рифмой и ритмом,
находит самые адекватные замыслу. Очень
богата и оригинальна в книге эпитетационная палитра. И в плане ритма, и в
плане рифмы и эпитета автор продолжает самоутверждаться, как опытный
профессиональный мастер. Находим, что от заметного
заигрывания поэта с «затворенностью»
в книгу проникают такие (малоупотребительные
– ММ) словечки, как «обол», «биеннале», «Авалоны», «Басё»; неологизмы типа «дымовение»,
«обозначалуйся», «обитальный остров», «стоерос»; своевольные ударения – «хвоя»,
«суетность грачья», «они поэзии струны»; повторы
типа «у горки на закорках», «кот взведен курком» и т.д. Естественно, все это
маленькие мелочи на фоне сильно зависающего нефункционального тропа, который тотально пустил щупальца по всей поэтической ткани новой книги
автора. Если эта тенденция станет усиливаться, то поэт рискует встать на тропу «безъязыкой» поэзии, т.е. такой, которая
окончательно утратит свои комуникативные функции. А Сергей Савинов знает,
что такое настоящая поэзия и что есть в поэзии «слово - общение». Хотя книжечка стихов Елены
Толмачевой «Сияние» обозначена 1998 годом, все же подготовлена она была
значительно раньше и в гораздо большем объеме. Глядя на дарительную ( от 5 мая
1998 г.) надпись, вспоминаются ее слова: «Уже несколько лет не могу напечатать
новые стихи – нет денег. А издательства теперь за «так» – сами знаете…
Приходится радоваться даже такому буклету. Спасибо добрым людям». Как очевидно,
автор не сидел сложа руки. К середине 90-х у нее тоже был готов сборник стихов.
В «Сияние» попала лишь часть ее наработок, но уже по этим стихам можно
представить, как, в каком направлении эволюцтонировала творческая мысль поэта.Елена Толмачева к середине
90-х вошла в состав лидирующей четверки крымских «нововолновцев». Ее мини-книга
закрепляет прежние поэтические рубежи автора и является в то же время очевидным
шагом вперед. Это движение по пути свойственного лишь ей формального
эксперимента.Если в «Зелени снега» можно
было вести речь о сюжете, коротких медитах,
тематических текстах, то в новых текстах этих примет поэзии почти нет.
Поэтессе и прежде был присущ особый лаконизм в воплощении творческих идей.
Теперь он становится еще более заметным. Автор начисто отказывается от формы
традиционного сюжета. Формальные приметы стиха как произведения в книге
имеются: он может состоять из семи, десяти, тринадцати и более строк, которые
между собой ничем не связаны: ни мыслью, ни идеей, ни чувством. Вот, к примеру,
целиком текст:Весь горизонт в цвету.Вот так мы отпускаем, не увидим,Нет горечи, так и осознаем…И так идем.Со всеми листва, она есть.Росы – это есть.Вблизи – это есть.Вместе взятые строки эти ничего не выражают. Но
каждая в отдельности что-то в себе заключает. «Что-то», но что именно, далеко
не всегда возможно определить. Такие строки не собираются в целое, не творят
его, они живут сами по себе, более того, имеют тенденцию расползаться… Их можно
спокойно переставлять местами и читать в обратном порядке. Нередко строки у
Толмачевой («Разрослись дерева…») обретают фрагментарно-номинативный характер.
В таких строках нетрудно ощутить известную «скелетность» Гомрингера. Она, по
всей видимости, расчитана на «обрастание тканью» в воображении читателя.На своем направлении Е.
Толмачева работает уверенно, не сворачивает с намеченного курса ни на йоту,
твердо убеждена в том, что чем алогичнее, тем круче. И это ей вполне удается.
Это, естественно, уже не стихи, а тексты в полном смысле слова. К сожалению,
бессвязность строк лишает их образности, т.е. того, чем был так богат сборник
«Зелень снега».Стихи Валерия Гаевского
внутренне целостны. Все они – сюжеты-настроения, сюжеты-состояния. В них есть и
мысль, и чувство, и образ. В них лишь закодировано общее содержание высшим
знанием. Но до этого знания можно двигаться и достигать его. А здесь, в
«Сиянии», поэзия умирает на корню – в самой строке. Все это эксперимент в
чистом виде.Такие стихи уже не могут
вызвать ни мысли, ни чувства. Они лишены эстетического начала.Тем не менее они удаются
автору. Он дорожит ими и, как очевидно, лелеет их. И если они служат ему
адекватным самовыражением, то Бог в помощь… Гляди, и на эти строки найдется
свой «священнодействующий» читатель.
Метки: память
Виктория Анфимова
Виктория Анфимова
Цыпленок табака на 23 февраля
Было очень вкусно!
настроение: Веселое
хочется: еще курочки:))
Виктория Анфимова
Виктория Анфимова
Про меня
настроение: Благодарное
хочется: спать пора уже
Виктория Анфимова
Виктория Анфимова
14 февраля на Салгире
настроение: Внимательное
хочется: весны
Виктория Анфимова
Виктория Анфимова
|
|
|
|
Меня приняли в Национальный союз писателей Украины!
|
|
|
|
|
Виктория Анфимова
Виктория Анфимова
С днем студента!
настроение: С чувством выполненного долга
хочется: чая с чабрецом
Метки: праздник
Виктория Анфимова
Виктория Анфимова
1 января 2012
 Фруктовый пирог для 1 января - вкусный и легкий! Всем приятного аппетита! Праздники - это всегда вкусно!!!
настроение: Веселое
хочется: шампанского
Метки: праздник
Виктория Анфимова
Виктория Анфимова
С новым годом!!!!
Поздравляю всех с наступающим новым 2012 годом!
Желаю, чтобы в этом году исполнились все желания. Но - чудеса творятся только своими руками, так что...Все зависит от нас. Исполняем свои желания! Ставим цель - и дружно топаем к ней! С новым годом!!!
настроение: Боевое
хочется: шампанского!!! Ананасов! и Маслин. Так, пошла к холодильнику....
Метки: праздник
Виктория Анфимова
Виктория Анфимова
С днем святого Николая!
Сегодня мы в приюте отмечали день святого Николая:
Хорошая репетиция нового года и лишний повод получить подарки под подушку! Каждый из ребят обнаружил подарок утром сегодня. У кого мягкая игрушка, у кого машинка, у кого яблоко.
Святой Николай сам заглянул на праздник и поздравил ребят. Хотя и был одет как Дед Мороз. Но это ничего, никто не заметил. И вообще, должен же быть он во что-то одет. Не в белые же одеяния, как у привидения.....
Дети дружно спели песенку всем гостям. И даже самые маленькие обитатели приюта были в образе звездочек.
А вот это мы уже с подарками от святого Николая. Все счастливы. Конфет хватит на всех. А что еще нужно ребенку? (Многое, конечно, но пока жизнь подсластит шоколад, а потом, глядишь, и все наладится. Надо только верить!)
настроение: Веселое
хочется: ура! праздник
Метки: наблюдения
Виктория Анфимова
Виктория Анфимова
Чудо-дерево
В доме-музее Корнея Чуковского растет и ныне чудесное дерево с башмаками и носками. Сама видела!
ЧУДО-ДЕРЕВО
Как у наших у ворот
Чудо-дерево растёт.
Чудо, чудо, чудо, чудо
Расчудесное!
Не листочки на нём,
Не цветочки на нём,
А чулки да башмаки,
Словно яблоки!
Мама по саду пойдёт,
Мама с дерева сорвёт
Туфельки, сапожки.
Новые калошки.
Папа по саду пойдёт,
Папа с дерева сорвёт
Маше - гамаши,
Зинке - ботинки,
Нинке - чулки,
А для Мурочки такие
Крохотные голубые
Вязаные башмачки
И с помпончиками!
Вот какое дерево,
Чудесное дерево!
Эй вы, ребятки,
Голые пятки,
Рваные сапожки,
Драные калошки.
Кому нужны сапоги,
К чудо-дереву беги!
Лапти созрели,
Валенки поспели,
Что же вы зеваете,
Их не обрываете?
Рвите их, убогие!
Рвите, босоногие!
Не придётся вам опять
По морозу щеголять
Дырками-заплатками,
Голенькими пятками!1926
настроение: Веселое
хочется: Декабрь... новый год скоро...
Метки: наблюдения
Виктория Анфимова
Виктория Анфимова
Увидеть клад и...
9 декабря, в пятницу, в в Центральном музее Тавриды, открылось несколько новых выставочных проектов, в том числе - открыт новый зал "Золотой кладовой". Людей очень много пришло на открытие, выставки вызвали большой интерес у всех, но, конечно, изюминкой была "Золотая кладовая". И там я увидела наконец то, что давно хотела - на всеобщее обозрение был представлен клад из Чуфут-Кафе, точнее, найденный чуть ниже Малых ворот, уникальный клад, самый большой в Крыму на данный момент, состоящий из золотых венецианских дукатов и серебряных монет времен Крымского ханства.
Я с криками "Наконец-то я его увидела!" прилипла минут на 10 к стеклу, внимательно его изучая.
 Конечно, клад производит неизгладимое впечатление, и очень здорово, что его наконец выставили, после изучения и реставрации, в экспозицию. Я была на том месте, где его нашли, это недалеко от колодца Тик-Кую. Мечта всех археологов и кладоискателей - найти когда-нибудь что-нибудь подобное....
настроение: Бодрое
хочется: рассматривать
Виктория Анфимова
Виктория Анфимова
Время, лес и партизаны
Казалось бы, война давно прошла и все партизаны давно сидят на печках, но нет. Если поискать, то можно еще найти в наших крымских лесах бородатых суровых парней с автоматами времен Второй мировой:
Шапка с красным околышем, плащ-палатка - и в лес, в землянку. Лесников пугать, что ли... И туристов.
настроение: Веселое
хочется: курочка в духовке скоро будет готова
Метки: наблюдения
Виктория Анфимова
Виктория Анфимова
Новая книга Галины Печаткиной
Виктория АНФИМОВА
«Мир сложен – и все же прекрасен!»
О новой книге Галины Печаткиной «Поговорим о странностях любви…»
Каждый
раз, когда я открываю новую книгу Галины Печаткиной, я не устаю удивляться тому, как мастерски она умеет сплести грубую пряжу реальности в удивительное
полотно литературных произведений. Долгая, полная разнообразных событий жизнь, мудрость, сочувствие и сопереживание – вот главные составляющие ее
писательского таланта. А главное: трудолюбие, потрясающая способность творить и
черпать вдохновение из окружающего мира, каким бы сложным, непредсказуемым и
даже порой жестоким он ни был, потому что всегда в нем можно найти доброту, искренность, участие и, конечно, Любовь.
В книгу «Поговорим о странностях любви…», вышедшую в издательстве «Бизнес-Информ», вошли новые произведения писательницы: рассказы, воспоминания, эссе, очерк и пьеса. Сборник проиллюстрировала Татьяна Филатова, а на обложке помещена репродукция
картины В. Борисова-Мусатова «Дама в кресле». В предисловии Галина Александровна говорит: «Я назвала свою книгу «Поговорим о странностях любви…»,
позаимствовав слова Пушкина. Ибо большая часть рассказов – о любви, счастливой и не очень, с её страстями: ревностью, разочарованием, радостью. В наше время это чувство потеряло сокровенный смысл. Мне захотелось отмыть чувство от грязи,
защитить, вернуть ему утраченную высоту».
Произведения о любви всегда близки читателям, потому что каждый испытывал это прекрасное чувство хотя бы раз в жизни. Сборник открывает рассказ «Цветы запоздалые» – история искренней любви, возникшей в зрелом возрасте. Эпиграф А. Апухтина
«Осени поздней цветы запоздалые» предваряет повествование. В тексте неоднократно появляются стихи, которые главные герои – интеллигентные, образованные, тонко чувствующие люди – читают друг другу. Такие трепетные и одухотворённые
отношения вряд ли возможны в 20 лет, но люди, имеющие позади большой жизненный
опыт, только так считают возможным строить свое общение. Когда уже пришло осознание того, что на самом деле ценно и важно в жизни, человек не
разменивается на обыденное.
«Маленький роман» – немного грустная история о том, что не нужно искать встречи со своим
прошлым. То, что ушло, что потеряно, – исчезло из жизни навсегда. И не надо ни о чем сожалеть, искать свои следы на старой дороге – тот путь, который тебя
увел, был наиболее правильным. Главная героиня, Лина, в ожидании встречи с бывшим возлюбленным вспоминает свою жизнь, а увидев его – так и не окликнула, осознав, что только старые чешские ботинки связывают их прошлое и настоящее.
Мне хочется отметить, что писательница обладает чутьем, когда именно нужно ставить
точку: чуть-чуть недоговорив, оставив на
усмотрение читателей дальнейшее развитие событий, и в тоже время пунктиром обозначив то, как будут развиваться судьбы героев дальше. И вот здесь происходит настоящее волшебство: каждый строит дальнейший сюжет в зависимости от своего
жизненного опыта и собственных надежд.
Сильное впечатление произвел на меня рассказ, давший название сборнику, – «Поговорим о
странностях любви». Каждый писатель в своём творчестве пытается отразить жизнь того времени, в котором живёт. Но, хотя действующие
лица рассказа – герои нашего времени, которых мы можем встретить на улице, история, произошедшая с ними, могла происходить и двести лет назад, и может
повториться в будущем. Это история любви художника Алексея – творческой,увлекающейся личности, и Натальи – успешного хирурга, жёсткой, современной
женщины, которая расчетлива и душевно холодна даже в любовной страсти. Рассказ глубоко психологичен, Печаткина открывает читателю человеческую суть рисуемых образов. Мы видим перед собой героев как реально существующих людей.
Писательница признается, что неоднократно читатели ее книг спрашивали о дальнейшей жизни
героев, как сложилась их судьба, как они вышли из той или иной жизненной ситуации или конфликта, которые с ними случались в произведениях. «Я думаю, что
без воображения не написала бы большинства своих рассказов. Своих героев я помещаю в реальные обстоятельства, расселяю по конкретным адресам и городам, наделяю чертами знакомых людей. И чем больше в них вкладываешь вымысла, тем они
правдивее. Вот такой парадокс».
Читатели отмечали необыкновенную легкость языка автора, что всё читается на одном
дыхании – это ли не лучший комплимент? Тем, кто не знаком с писательской кухней, и в голову не придет, каким упорным трудом достигается подобное. Небольшую завесу этой тайны Печаткина приоткрывает в своем эссе «Доктор Пауст», где пишет: «Дар от Бога – это ещё не всё. Если не будет постоянного напряжённого труда над словом, над стилем, над обогащением и пополнением знаний о жизни, о
культуре, об искусстве, природе, то есть постоянного совершенствования – то не видать писателю мастерства». Это эссе очень интересно – Галина Александровна размышляет над «книгой о писательском
труде» К. Паустовского «Золотая роза». Я сама, по рекомендации Печаткиной, прочитала эту книгу, где нашла много поучительного для себя.
В книгу также вошел очерк «Наследники Гиппократа» – о крымских тружениках здравоохранения. Автор рассказывает о своей работе в Областной медицинской
библиотеке, о встречах с представителями
«старого», легендарного дореволюционного поколения земских врачей, имевших прекрасные книжные собрания, о многих блестящих советских врачах,
представителях династий медиков.
Одним из самых трогательных рассказов является «Память сердца» – история многолетней дружбы с «родственной душой» Лилей. Для себя я не раз отмечала удивительное свойство Галины Александровны: сохранять и беречь в своей памяти события, города, людей, встречи с ними, всё то хорошее, что дарило общение, – и потом дать этому вторую жизнь на бумаге, тем самым обессмертив. «Воспоминание об Алупке» – характерный
тому пример. «Алупке я посвящала и стихи, и статьи. Она вошла в моё сердце навсегда, став частью моей жизни, моего прошлого. Она воспитала мою душу,
привила любовь к красоте, любовь к природе, к Крыму».
Как истинная крымчанка, Галина Александровна любит природу, она наблюдательна. Вот как она описывает дождь в рассказе «Цветы запоздалые»: «За окном шёл дождь. Медленный, нерешительный, мелкий, даже легкомысленный. От его капель вздрагивали листья, их стряхивали соцветия флоксов, цветущих в
палисаднике. Попадая в цветы петунии, капли выгоняли из них пчел».
Печаткина давно и заслужено снискала любовь
читателей. Чем же интересны ее произведения? Например, в рассказе «Окно» писательница
показывает мир, далекий от благополучных домов и официальных приемных. Герои – незаметные, замученные бытом люди, тихо страдающие в своих
неприглядных дворах и квартирах. Привычные для каждого читателя картины помогают автору поднимать и решать серьезные нравственные проблемы.
Рассказы писательницы заставляют задуматься над
глубиной их проблематики и объемом жизненного материала. Насыщенность сюжета,
на мой взгляд, говорит об огромном напряжении душевных сил автора. Да и как можно оставаться спокойными, когда речь идет об одиночестве среди людей, о бесприютности, неустроенности человеческих судеб, о драматических стечениях
обстоятельств, ломающих устоявшийся порядок жизни. Печаткина видит и изображает трагизм мелочей, угнетающую власть повседневности, непросветлённую надеждой, искажающую сознание человека.
В книге представлена и пьеса «Клиника доктора Робертсона». Галина Печаткина обращается к новому для себя жанру, затрагивая актуальную тему жизни обреченных людей в хосписе. Действие драмы, написанной в духе старых английских пьес, происходит в Шотландии, в 60-70-е годы ХХ столетия. Несмотря на драматизм ситуации, герои пьесы живут,
любят, интригуют и всё же надеются на лучшее. Напряженный сюжет, неожиданная развязка, яркие образы – эта пьеса готова к постановке, и я надеюсь, что мы когда-нибудь сможем увидеть ее на крымской сцене.
Галина Печаткина занимает особое место среди современных крымских писателей. Ее произведения заставляют человека думать о жизни, о смысле и цели существования. Она пишет, прежде всего,
о проблемах, волнующих людей. Печаткина нигде не позволяет себе морализировать – она просто рисует жизнь, но лаконичное повествование прекрасно сообщает все, что хотел сказать автор.
Галина Александровна рассказывает: «Мои герои, в большинстве своем, люди нравственные,
верящие в идеалы добра и справедливости, хотя жизнь сталкивает их с негативными явлениями: корыстолюбием, бездуховностью, жестокостью, насилием. Мне всегда хочется передать читателям положительные эмоции, ибо негатива и так достаточно
вокруг, но такова жизнь: в ней переплелись добро и зло, высокое и низкое, трагическое и смешное». И эта положительная настроенность всех ее произведений
– одна из важнейших составляющих ее читательского успеха.
Истинный мастер всегда находит путь к умам и сердцам своих читателей. Выходят книги Галины Александровны, часто можно встретить ее публикации статей и
стихотворений на страницах «Литературного Крыма» и других изданий. Недавно в поэтическом клубе «Вдохновение» при КГМУ состоялась презентация двух ее новых книг: «Поговорим о странностях любви…» (проза) и «Купель» (поэзия).
Совсем скоро, в декабре, мы будем отмечать 80-летний юбилей Галины Александровны. Хотелось бы пожелать ей творческого долголетия, крепкого здоровья, душевных сил, и чтобы писательница продолжала радовать нас новыми книгами.
Симферополь
настроение: Боевое
хочется: спать пора...
Метки: статьи
Виктория Анфимова
Виктория Анфимова
Холодный ноябрьский вечер....
Как хорошо ноябрьским вечером выпить горячего чаю с корицей и гвоздикой и вкусными печеньями вдвоем с хорошим человеком!
настроение: Довольное
хочется: чтобы ноябрь не кончался:))
Метки: наблюдения
Виктория Анфимова
Виктория Анфимова
Первый снег
настроение: Внимательное
хочется: чаю с корицей и гвоздикой
Метки: розы
Виктория Анфимова
Виктория Анфимова
Задуматься...
В Москве видела вот такой плакат:
Повергает в ступор... И заставляет задуматься о жизни.. К чему все это? Вообще, если так, глобально взять...
настроение: Бодрое
хочется: осенних яблок
Метки: наблюдения
Виктория Анфимова
Виктория Анфимова
Листопадный кот
Когда в Переделкино мы шли в Дом-музей Окуджавы, то в палисаднике я увидела вот такого чудесного кота, который сидел среди желтой опавшей листвы, почти сливаясь с ней совершенно:
Он сидел грустный, одинокий, задумавшийся о бренности бытия... Кто знает, какие мысли бродили у него в голове... Он сидел, и совсем не думал, какую чудесную картину составляет вместе с осенним лесом, опавшими листьями, голыми стволами деревьев и своими мыслями, которых я никогда не узнаю... Да и его вряд ли когда-нибудь увижу снова...
настроение: Под впечатлением
хочется: спать уже пора, наверно
Метки: наблюдения
Виктория Анфимова
Виктория Анфимова
Лучшее фото этого года
Это Белая скала в Белогорске. Снято 2 мая 2011 года.
 Ак-Кая и желтые одуванчики сквозь первые листики....
настроение: Сонное
хочется: да спать уже пора
Метки: фото
Виктория Анфимова
Виктория Анфимова
Осенний Салгир
Шла вчера вдоль Салгира, смотрю - нахохлившиеся голуби на ветру расположились живописной группой:
Упирались порывам ветра...
Последние теплые солнечные деньки. Скоро ноябрь, и будет пасмурно, холодно, неуютно...
Держитесь, голуби!
настроение: Внимательное
хочется: работать надо...
Метки: наблюдения
Виктория Анфимова
Виктория Анфимова
Ура!!! я лауреат конкурса "Литературная Вена -20011"
ИТОГИ КОНКУРСА "ЛИТЕРАТУРНАЯ ВЕНА 2011":
в номинации "ПУБЛИЦИСТИКА"
победитель:
Пшеничная Вита (Россия, Псков) «Страна, которой нет»
лауреаты:
Анфимова Виктория (Украина, Крым, Симферополь) «Мой Грин»
Евстигнеева Валерия (Латвия, Рига) «История ленинградки»
Приятно.... Хоть я в Вену и не попала, но ничего....Приеду в следующий раз:))
настроение: Веселое
Метки: конкурс
Виктория Анфимова
Виктория Анфимова
Литературный Вудсток
Виктория АНФИМОВА
«Литературный Вудсток»
Заметки о Первом Международном совещании
молодых писателей в Переделкино
13-17 октября 2011 г. в подмосковном Доме творчества писателей «Переделкино» состоялось Первое Международное совещание молодых
писателей. Руководителями семинаров были известные современные российские поэты
и писатели. На этом престижном мероприятии наш полуостров представляли пять
поэтов: Юлия Котлер (г. Керчь), Ксения Дербалюк (г. Феодосия), Артур Мукомилов
(г. Симферополь), Галина Скворцова (п. Гвардейское) и автор этих строк.
Когда-то давно, в детстве, у меня была пластинка – «Приключения Бибигона». Сказка,
которую читал Корней Иванович Чуковский,
начиналась так: «Я живу на даче, в Переделкино». Тогда мне, восьмилетней, казалось, что это, должно быть, удивительное место. Время прошло, и я узнала, что в Переделкино жили и работали многие замечательные писатели.
Еще в 1934
году, по совету Максима Горького, советское правительство выделило землю
под постройку городка писателей на правах безвозмездного и бессрочного
пользования. Переделкино связано со всей
историей литературы 30-90-х годов XX
века. В Доме творчества
писателей «Переделкино» в разное время жили и работали профессиональные
литераторы: прозаики, поэты, критики, драматурги и переводчики. В 1988 году посёлку был присвоен статус историко-культурного
заповедника.
Поэтому, когда мне пришло приглашение приехать на Первое Международное совещание молодых
писателей в Переделкино, я не раздумывала ни минуты. Совещания, подобные нынешнему, были обычной практикой работы с молодыми писателями, они проводились
Союзом писателей СССР раз в 5 лет. И вот, впервые после двадцатилетнего перерыва было созвано Первое Международное совещание молодых писателей. Инициатором мероприятия стало Международное сообщество писательских союзов, которое считается
правопреемником Союза писателей СССР и было образовано после его распада в 1992
году (сейчас в состав МСПС входит около 50-и писательских организаций бывшего
СССР и Дальнего Зарубежья).
После долгого пути, едва выйдя на перрон, я сразу ощутила особую атмосферу осеннего
Переделкино: тишину, запах мокрой листвы, необыкновенную свежесть, которая
сразу же наполнила легкие. Открытие совещания намечено было на завтра, поэтому,
поселившись вместе с другими участниками в Доме творчества писателей, я отправилась на прогулку по чудесному осеннему парку.
На следующий день, 14 октября, состоялось
торжественное открытие, на котором присутствовали руководители писательских объединений современной России: председатель Исполкома МСПС Иван Переверзин, председатель Союза писателей России Валерий Ганичев, первый секретарь Правления
Союза российских писателей Светлана Василенко, главный редактор журнала «Наш
современник» Станислав Куняев и др.Зал был полон – в этот раз в Переделкино приехало около ста молодых литераторов,
пишущих на русском языке. Приятно удивила география: присутствовали авторы из
Армении, Молдовы, Украины, Кыргызстана, Татарстана, Литвии, Беларуси, Азербайджана, из непризнанных республик Абхазии, Южной Осетии, Приднестровья,
из множества областей и регионов России, а также из Дальнего Зарубежья: Афганистана, Германии и Франции. Организаторы оплатили участникам проезд, питание и проживание в Доме творчества писателей.
За пределами России в настоящее время живёт большое количество людей, которые говорят и пишут на русском языке. Для развития их творчества очень важно
общение с современными российскими литераторами, которые и определяют лицо русскоязычной литературы начала XXI века. В независимых ныне государствах, а ранее – республиках СССР, – живут и пишут
произведения на национальных языках замечательные поэты, прозаики, публицисты,
которым необходимо общение друг с другом. И в связи с этим на совещании неоднократно
поднимался очень актуальный вопрос о возрождении российской школы перевода – с русского на национальные языки и наоборот. Это чрезвычайно важно для взаимопроникновения культур и полноценного развития диалога между Россией и странами Ближнего и Дальнего Зарубежья.
Все три дня работы совещания проходили семинары поэзии, прозы, детской и военной
литературы, критики, публицистики. Региональная литература, как правило, замкнута
на себе, и поэтому приехать на такой семинар – большая удача для каждого, а для
многих – едва ли не единственная возможность пройти настоящий мастер-класс.
Руководителями семинаров были такие известные писатели и поэты, как Станислав Куняев,
Лариса Баранова-Гонченко, Владимир Бояринов, Светлана Василенко, Николай
Переяслов, Николай Иванов, Владимир Коробов, Владимир Силкин, Борис
Леонов, Василий Макеев, Татьяна Брыксина, Владимир Чертков, Сергей
Арутюнов.
Я попала на семинар Василия Макеева – известного волгоградского поэта, который много лет руководил литературной студией при Волгоградском отделении Союза писателей. За три с половиной десятка лет ему удалось воспитать несколько поколений литераторов. Вместе с ним проводила семинар Татьяна
Брыксина, талантливый поэт и прозаик. Я благодарна им за благожелательные отзывы о моем творчестве и за те пожелания и наставления, которые получила, – я
обязательно приму их во внимание.
Мне как человеку, работающему с молодыми начинающими авторами, очень интересно было
посмотреть и поучиться, как проводят разборы рукописей люди, имеющие многолетний
опыт, поэтому на следующий день я посетила еще несколько семинаров. Что я могу отметить? Прежде всего – доброжелательное и внимательное отношение
руководителей семинаров к каждому из авторов. Постоянно говорилось о необходимости
много читать, совершенствоваться, мастера слова рекомендовали молодым авторам
необходимую литературу: это и классический «Поэтический словарь» А. Квятковского, и четырёхтомный Словарь великорусского языка В. Даля, также «Алхимия слова» Яна Парандовского,
«Алмазный мой венец» В. Катаева, «Золотая роза» К. Паустовского и др. Писатели
постоянно напоминали о том, как важно слушать своих товарищей по литературному цеху. Приятно отметить, что обсуждения произведений часто превращались в
активные философские дискуссии, которые отражали огонь, горящий в сердцах творческой молодежи. Отмечалось, что на совещании не проводятся примитивные разборы слов и строчек на уровне лито, а определяется место автора на ступенях
писательского мастерства.
Такое совещание очень полезно, на мой взгляд, для обеих сторон: и для молодых писателей, чьё творчество подвергается тщательному разбору и анализу, и для
руководителей мастер-классов. Внимание и дружеская поддержка необходимы, как воздух, молодым, потому что, опираясь на опыт предшествующего поколения, они смогут двинуться дальше, стать наследниками и продолжателями тех идей и традиций, которые были заложены их учителями – или, возможно, создать свои
литературные течения. Старшему же поколению становятся видны пути, по которым двигается новая литература, создаваемая людьми, сформированными в эпоху интернета и новых технологий.
Председателем оргкомитета Международного совещания молодых литераторов был прозаик, руководитель семинара в Литературном институте им. А.М. Горького Александр Торопцев. Во время одной из бесед я напрямую задала ему вопрос, мучивший меня
все эти дни: «Александр Петрович, руководители семинаров – люди, сложившиеся в
советское время, современные классики, – как вы думаете, смогут ли они понять молодежь начала XXI века, которая думает и пишет совсем по-другому?». Торопцев рассказал о своей молодости,
участии в подобных совещаниях и о том, что проблема разных поколений существовала и тогда. Молодые и ершистые юноши и девушки всегда пытались выйти за рамки существующих представлений о том, как надо писать. Но время расставляет всё на
свои места, а после протеста наступает период взросления и осмысления. В
заключение своего рассказа Александр Петрович сделал вывод: «Главное – терпение.
Только оно поможет найти общий язык представителям разных поколений».
За дни работы совещания молодых писателей я познакомилась со многими авторами, и
мне было интересно узнать их мнение о происходящем. Должна сказать, что впечатления были разными. Светлана Гийо, член Ассоциации российской литературы
в Париже имени Анны Ярославны (Франция),
признаётся: «Совещание произвело на меня большое впечатление, приехало много
талантливых людей. Я отметила для себя Дмитрия Ханина из Ростова, Ксению Ващенко из Волгограда, понравились руководители семинаров Николай и Марина Переясловы, Александр Торопцев. Мне поступили интересные предложения донести до
русского читателя голоса современных французских поэтов и писателей, предложили
сотрудничество в интересном проекте «Россия-Франция: стирая границы – открывая сердца», где издаются сказки о детстве великих людей, книги выходят
одновременно на двух языках – русском и французском. Совещание мне много дало в творческом плане, было очень интересно».
А вот Андрей Чернов, литературный критик, зам. главного редактора литературно-художественного альманаха «Крылья» (г. Луганск) отмечает: «Я ехал
на подобное совещание впервые. Информации в интернете было мало, я не знал, кто
удет проводить семинары и мастер-классы. Я сделал вывод для себя, что все присутствующие здесь
писатели – представители старой советской литературной школы, со сложившими не
один десяток лет назад литературными представлениями. Насколько актуальными
могут быть их взгляды в нынешнее время? Вряд ли они смогут понять нынешнюю молодежь и то, как и о чём пишут современные молодые авторы».
Действительно, я обратила внимание, что некоторые руководители семинаров неодобрительно
отзывались о нетрадиционной поэзии молодых, в частности, верлибре, называя такие произведения «недостихами». Но поразмыслив, я поняла, что речь шла о недостатке мастерства, о том, что молодые авторы не владеют элементарными приёмами
работы со словом – и идут по пути наименьшего сопротивления. Как в школе вначале изучают отдельные буквы, потом учатся писать слова и лишь затем – предложения, так и в писательском деле есть основные этапы, которые нельзя
миновать. И лишь затем, изучив классическую школу стихосложения, имея соответствующую подготовку и начитанность, можно приступать к новаторству и
авангарду.
Особенно яркий след совещание оставило в душах совсем юных, неискушённых молодых
авторов. Екатерина Щербакова, член Ассоциации русских писателей Молдовы (г. Кишинев), с восторгом делится впечатлениями: «Я очень довольна, что приехала. Мне 17 лет, и руководитель моего семинара, известный поэт Станислав Куняев,
уделил мне дополнительное внимание как самой младшей в группе. Этот человек –
настоящий литератор, живая легенда. Не могу сказать, чтобы он к кому-то отнёсся
необъективно, всё было очень душевно и человечно. И сама атмосфера этого
совещании просто потрясающая. Я не думала, что в XXI
веке может быть такое. Я до этого писала просто в стол, а тут встретилась со
столькими талантливыми людьми. Я думаю, что у этого совещания большое будущее.
Молодежь из разных стран собралась в одну команду. Я понимаю, что такие
семинары проводить очень дорого, но они нужны. Интересен национальный колорит,
каждый пытается сказать новое слово. Здесь собрались люди, мастера, которые
видят суть человека, проникают в самую глубину. Я многого ещё не знаю – и обязательно буду работать над собой, чтобы
достичь лучших результатов. Хочется обязательно приехать в Переделкино ещё
раз».
Рабочие
дни совещания были насыщенными, поэтому презентация литературного журнала «Вестник российской литературы»
(Магнитогорск), основателем и главным редактором которого является известный
писатель Николай Воронов, состоялась в один из вечеров. Этот журнал публикует как
материалы именитых московских авторов и магнитогорских писателей и поэтов, так
и авторов из других регионов, готов к сотрудничеству с зарубежными писателями.
Как нам рассказала Елена Евгеньева-Кулакова, готовится к выпуску крымский номер
журнала «Вестник российской литературы». Все участники совещания были
приглашены к активному сотрудничеству с изданием.
Семинары проходили каждый день, с утра и после обеда. Но нам удалось найти время на
экскурсии. В Переделкино находится несколько домов-музеев известных писателей. Один
из них – Дом-музей Булата Окуджавы. Дорога к нему по тихим осенним дорожкам,
засыпанным жёлтыми листьями, настроила меня на лирический лад. Ожидание того,
что я окажусь в доме, где жил этот легендарный человек, заставляло сердце
сжиматься от волнения.
Из рассказа экскурсовода я узнала, что сначала, в 1998 году, музей былсоздан как народный, общественный. Толпы людей, прошедшие через него за год,
показали, насколько он интересен, и в 1999 году музей приобрел статус
государственного. Экспозиция делится на две
части: мемориальная часть посвящена жизни и творчеству Б. Окуджавы. Другая
представляет собой «Музей для друзей», посвященный окружению Б. Окуджавы и его
эпохе – попытка создать музей литераторов-шестидесятников, друзей Булата
Шалвовича. В музее проходят клубные встречи с поэтами, писателями разных
поколений, людьми искусства, молодыми современными литераторами, в частности,
поэтами с гитарами. Эти встречи – «Булатовы субботы» – проходят с мая по август.
После рассказа о жизненном пути известного барда нам,
небольшой группе молодых писателей, показали фильм, смонтированный из
фрагментов интервью с писателем, выступлений Б. Окуджавы разных лет. И произошло чудо: с экрана негромким голосом
пел Булат Шалвович, и каждое его слово находило отклик в наших сердцах. Хрупкая
черноглазая девушка из Тернополя, рафинированный молодой человек из Москвы,
сидящие рядом со мной, – все они едва слышно, одними губами, повторяли строчки
песен, написанных десятки лет назад. И это было ярким подтверждением того, что
настоящая поэзия не имеет ни границ, ни времён, ни возраста.
После этого экскурсовод отвела нас в небольшой
деревянный дом, где жил писатель. В 1987 году этот дом был получен
Окуджавой от Литфонда в пожизненное пользование. Здесь он провел последние 10
лет своей жизни. В доме всё подлинное. Я обратила внимание на скромность
обстановки: овальный стол, диван с маленькими подушечками, на
стенах огромное количество картин и фотографий, которые были повешены самим
Булатом Шалвовичем и его женой. В кабинете – рабочий стол, много книг,
коллекция колокольчиков, подвешенная к потолку – самый первый колокольчик,
положивший начало коллекции, подарила Окуджаве Белла Ахмадулина. Они были
добрыми друзьями. Дача поэтессы находится совсем рядом. К сожалению, после
смерти Беллы никто пока не проявляет интереса к дому, где она жила,
и вряд ли со временем он станем мемориальным музеем.
Когда мы вышли из дома Окуджавы, уже стали сгущаться осенние сумерки.
Говорить не хотелось, и только осталось сожаление, что с уходом этого
замечательного человека закончилась целая эпоха.
На следующий день мы, участники
совещания, отправились в Дом-музей Б. Пастернака. Двухэтажный дачный дом со
всех сторон был окружён высокими соснами, палисадник усыпан палыми листьями с
коричневатыми пятнами. «Это именно то, о чём можно было мечтать всю жизнь», – так
писал Пастернак о своём доме. Цикл стихов «Переделкино»,
законченный весной 1941 года, Пастернак считал лучшим из всего, что было им
когда-либо написано. На втором этаже находится рабочий кабинет – большое,
светлое, просторное помещение. Именно здесь писатель заканчивает роман «Доктор
Живаго», пишет стихи к роману, переводит Шекспира, Гёте. Здесь же, на даче, он
узнаёт, что 23 октября 1958 года ему присуждена Нобелевская премия по
литературе «3а выдающиеся заслуги в современной лирической поэзии и на
традиционном поприще великой русской прозы». В музее на почётном месте хранится
фотография, на которой поэт запечатлен именно в этот день. Скончался Пастернак 30
мая 1960 года в одной из комнат первого этажа. Дача в Переделкине обрела статус музея только
в 1990 году – через тридцать лет после смерти поэта, в столетие его рождения. В
музее полностью сохранена обстановка и атмосфера, в которой жил и работал Борис
Пастернак. Писатель был похоронен на Переделкинском кладбище, и вскоре мы
посетили это место последнего приюта многих известных людей. От оживлённой
трассы по сырой, скользкой тропинке мы спустились вниз, на кладбище, к могиле
Б. Пастернака. Мы ожидали видеть монументальный памятник, бюст, поставленный
поклонниками, но это оказалась невысокая скромная белая стела с рельефным
изображением поэта. И казалось, из глубины прошедших лет звучал его голос,
словно обращённый к нам:
…И вы прошли
сквозь мелкий, нищенский,
Нагой,
трепещущий ольшаник
В имбирно-красный лес кладбищенский,
Горевший, как
печатный пряник.
С притихшими его
вершинами
Соседствовало
небо важно,
И голосами
петушиными
Перекликалась
даль протяжно…
Цветов у нас с собой не было, и мы, отдавая дань
памяти поэту, по очереди читали
стихотворения Пастернака на его могиле…
Недавно в Переделкино
появилось еще одно памятное место – Музей-галерея, хозяином и создателем
которого является знаменитый Евгений Евтушенко. Двухэтажный музей расположен на
дачном участке поэта. Экспозицию открывает фотовыставка «Мое человечество»: 300
фотографий, сделанных самим Евтушенко во время поездок, – ведь поэт побывал в
96-и странах мира. Отдельный зал отведен под зарубежную живопись, где висят
работы Пикассо, Фернана Леже, Марка Шагала, Жоржа Брака и произведение Макса
Эрнста, чьих полотен нет ни в одном российском музее. Русское искусство
представлено работами Михаила Шемякина, а также малоизвестных, но, по оценке
поэта, щедро одарённых художников. На втором этаже
музея – зал, посвященный творчеству самого Евтушенко. Там собраны литературные
архивы и документальные материалы. На память о посещении музея-галереи я купила
вышедшую в 2011 году в московском издательстве «Эксмо» книгу Евгения Евтушенко
«Можно всё еще спасти» с размашистым автографом автора. Я думаю, что эта книга займёт
почетное место в моей домашней библиотеке.
Недалеко от Дома творчества писателей расположен еще один замечательный музей – Корнея Ивановича Чуковского. Мне посчастливилось
попасть туда на экскурсию вместе с первоклашками, для которых это была первая
встреча с миром писателя. Дом-музей
Чуковского в Переделкино хранит не только его личные вещи, но и частичку личности
самого писателя. Здесь собрано множество забавных предметов, которые имеют свои
собственные легенды – например, ожерелье «из зубов страшного африканского
дракона». В доме-музее все осталось таким, каким было при жизни писателя. Именно сюда пришло известие об избрании Чуковского доктором литературы Оксфордского университета (до него такой чести
из русских писателей удостаивались В. Жуковский и И. Тургенев). На своей даче Корней
Иванович собирал детей, проводил знаменитые костры (эта традиция сохранилась до
сих пор, вход стоит 10 шишек), читал ребятам свои произведения, играл и
беседовал с ними. Посещение музея оставляет очень доброе, тёплое чувство
сопричастности к миру детства.
Экскурсии
в литературные дома-музеи произвели большое впечатление на всех. Елена
Ямова, член Берлинского литературного
общество (Германия) упомянула об этом, рассказывая о себе: «Я не была в России
с 1994 года и приехала с большим удовольствием. Мы все познакомились, каждый собой
представляет очень интересную личность. Я побывала в литературных Домах-музеях,
особенно запомнилась замечательная библиотека, организованная ещё при жизни К. Чуковского.
Хранительница этой библиотеки ещё девочкой знала писателя. Вся библиотека полна
кукол, на стенах висят детские рисунки пятидесятилетней давности. Здесь, в
Переделкине, вообще очень творческая обстановка, и хотелось бы, чтобы подобные
совещания проходили и во второй, и третий раз. Если и были какие-то
недоработки, я думаю, все они будут учтены организаторами».
Наверное,
одним из важнейших аспектов совещания в Переделкино было то, что молодые
литераторы знакомились друг с другом, обменивались книгами, адресами,
налаживали творческие контакты, получали предложения о публикациях и различных
совместных проектах. До глубокой ночи не гас свет в окнах Дома творчества
писателей: никому не хотелось спать, ребята читали друг другу свои стихи и
рассказы, делились впечатлениями, рассказывали о литературной жизни в своих
городах. Спорили и общались на равных, несмотря на различия в возрасте: на
совещании присутствовали как двадцатилетние, только начинающие идти по
тернистой дороге жизни и литературы, так и сорокалетние, имеющие определённый
опыт.
Ирина Вахитова, член творческого объединения «Светоч» (г. Рига, Латвия) в разговоре
со мной отметила: «В кулуарах фестиваля уже появилось выражение – «литературный
Вудсток». Сюда приехала творческая молодежь, представители различных жанров и
направлений, со своими вкусами, все разные. Хочется познакомиться с каждым.
Например, я услышала поэта из Якутии – как он читал стихотворения на своем
родном языке! Я ни слова не понимала, но ощущала потрясающую энергетику, что-то
шаманское и первобытное. На совещании я узнала много нового: как живут люди,
как пишут – это хороший толчок к развитию. Я по себе знаю: разбор – словно
скальпелем по стихотворению. Обсуждение с разных точек зрения твоего творчества
очень полезно – ты будто начинаешь смотреть на себя другими глазами. Хотелось
бы отметить очень мягкое отношение к каждому. Это большое везенье, что я сюда
попала».
По итогам совещания планируется выпуск альманаха, где будут опубликованы лучшие
произведения молодых литераторов (в этот альманах войдут и стихотворения автора
этих строк). Несколько участников совещания были рекомендованы в Союз писателей
России и Союз российских писателей, а также для поступления в Литературный институт
им. М. Горького, некоторым вручены почетные дипломы им. А. Твардовского.
Конечно, полностью оценить то влияние, которое оказало совещание на молодую литературную
поросль, мы сможем лишь позднее, но уже сейчас ясно: такие совещание крайне необходимы. К сожалению,
приходится констатировать отсутствие серьёзного интереса со стороны средств
массовой информации, а также администрации Президента РФ, хотя информация и
приглашения были направлены в их адрес.
Я думаю, что октябрьское Международное совещание молодых писателей в
Переделкино оставит яркий след в литературной
судьбе его участников, будет способствовать зарождению новых идей и связей
среди творческой молодёжи. Очень надеюсь, что традиция проведения таких семинаров продолжится,
потому что это очень нужно молодым авторам, а современная литература будет открывать
для себя все новые имена – ведь именно они со временем явят нам будущее лицо
российской литературы.
настроение: Занятое
Метки: путешествие
|
|
