Первая публикация дневника: "ПРЕДИСЛОВИЕ (обращение к читателю)".

"Я действительно дилетант во всём, ибо неуч, он же самоучка, он же невежда. А чего вы хотите? – Кого я только не прочитал! Ни одного философа-классика не прочитал. Ни одного классика литературы, ни их произведений, не знаю толком. Лишь робкие, хаотические попытки хотя бы в чём-то устранить свои вопиющие пробелы в знаниях. То есть, имеет место лишь попытка прозреть, реанимации, если хотите, трупа, уже издающего смердящий запах разложения. Но если не хотите, – пусть это будет попытка превзойти себя в своей многолетней серости, пассивности, необразованности, глупости…"

Авторское эссе Вячеслава Отшельника.
Приятного чтения, если вам это будет интересно! Ваша реакция, мнение и конструктивная критика очень интересны и ценны для меня.

…Иногда задают и такие вопросы: «О чём писать в дневнике?»; «Что писать в дневник?»

Я, конечно, не возьмусь каждому рекомендовать конкретный рецепт: чего и сколько положить при приготовлении пищи духовной. Тут дело вкуса. При этом медики рекомендуют соблюдать гигиену, диетологи – умеренность, а кулинары – к любому блюду подходить творчески и с любовью. Тогда всё получится. Внемлем же их советам. От себя же добавлю, не касаясь конкретики: почаще пишите о том, о чём думаете, и что чувствуете. Но есть и «вечные ценности», о которых нужно помнить всегда, и чем чаще об этом думать, тем будет лучше для всех нас.

ЧИТАТЬ ПОЛНОСТЬЮ АВТОРСКОЕ ЭССЕ

А что вы думаете на этот счёт?

Вести личный дневник – на этот подвиг способен не каждый. Это прерогатива мудрейших. Дневник – потому и дневник, что это законченная, сформулированная, отредактированная, заявленная миру мысль на определённый день жизни автора, конкретный исторический момент, а не последующая стилизация прошлой действительности.

ЧИТАТЬ ПОЛНОСТЬЮ

Был у меня Тиняков. Принёс свою книжку и попросил купить за рубль.

- Что вы теперь пишете? – спрашиваю его.
- Ничего не пишу. Побираюсь.
- То есть как?
- А так, прошу милостыни. Сижу на Литейном. Рубля два с полтиной в день вырабатываю. Только ногам холодно. У меня и плакат есть «ПИСАТЕЛЬ». Если целый день сидеть, то рублей пять можно выработать. Это куда лучше литературы. Вот я для журнала «Целина» написал три статьи – «О Некрасове», «О Есенине» и (ещё о чём-то), а они ни гроша мне не заплатили. А здесь – на панели – и сыт и пьян.

И действительно, он даже пополнел.



- Тоже в чём-то перекликается с реалиями недавнего прошлого, да впрочем, и нынешнего дня тоже.
Если обобщить сказанное: сколько талантливых творческих людей, профессионалов своего дела, будучи невостребованными временем и отечеством, положили себя на алтарь "барахольного бизнеса", пошлых меркантильных амбиций - вместо настоящего дела и достойного образа жизни.

(В цитате упоминается о Тинякове А. И. - русском поэте)

Интересен портрет современника, нарисованный К. Чуковским в его дневнике по факту поездки в Москву.
Характерные черты нэпмана, в связи с этим, ассоциируются у меня с картинками не столь далёкого прошлого, наиболее свойственными столичной действительности последнего десятилетия прошлого века.
Типичный образ бритоголового "бычка", дубового зомби - безмозглого, аполитичного, неодухотворённого - очевидно, сопутствующий элемент всяких социально-экономических перемен.

"...пробегая по улице – к Филиппову за хлебом или в будочку за яблоками, я замечал одно у всех выражение – счастья.
Мужчины счастливы, что на свете есть карты, бега, вина и женщины; женщины с сладострастными, пьяными лицами прилипают грудями к оконным стёклам на Кузнецком, где шелка и бриллианты. Красивого женского мяса – целые вагоны на каждом шагу, - любовь к вещам и удовольствиям страшная, - танцы в таком фаворе, что я знаю семейства, где люди сходятся в 7 час. вечера и до двух часов ночи не успевают чаю напиться, работают ногами без отдыху: Дикси, фокстрот, one step и хорошие люди, актёры, писатели. Все живут зоологией и физиологией. <…> Психическая жизнь оскудела: в театрах стреляют, буффонят, увлекаются гротесками и проч.
Но во всём этом есть одно превосходное качество: сила. Женщины дородны, у мужчин затылки дубовые. Вообще очень много дубовых людей, отличный матерьял для истории. Смотришь на этот дуб и совершенно спокоен за будущее: хорошо. Из дуба можно сделать всё что угодно – и если из него сейчас не смастерить Достоевского, то для топорных работ это клад".

20 февраля 2007 г.

Ночью проворочался, как змей на сковородке.
Утром, похрустев старческими костями, сделал гимнастику. Выпил чаю.
Встаю рано. Легко.
Жизнь - утром, за компьютером. Всё остальное - выживание.
Работа - домой - ужин - спать.
Беспросветная серость и однообразие.
Несвобода...

Компьютер - в большой комнате. Тут же спят жена с дочкой.
Пробираюсь в темноте к компьютерному столу: там - бра, не надо включать большой свет. Запнулся за Умку. Та, взвизгнув, полезла под кровать. Падая, растопырил руки и уткнулся в кресло. Кот Филипп остервенело сматерился и исчез. Жулька, мелкая аристократка, которой позволено всё, лёжа между подушек, недовольно зарычала.
- Не спится придурку... Опять к своему компьютеру.
Беззлобно пробурчала жена.
- Так у него там любовница в интернете.
Саркастически прошептала дочка.
Включил бра, сетевой фильтр. Комп привычно заурчал.
Началась жизнь...

"Нужно иметь здоровое, чувственное отношение к жизни. Каплю иронии, каплю сарказма, океан ума и каплю сердца, вот что нужно иметь. Нужно ценить жизнь, особенно, когда молод. Упадок в литературе иногда хорошая вещь, но в жизни - позорное бегство перед действительностью. Нужно жить и чувствовать жизнь и людей всеми порами своей кожи - и это главное. Всякий уход из жизни куда-нибудь - преступление.......

......Если говорить о высшем, то есть только высшее в полном понимании и принятии жизни такой, как она есть, во всех ее плохих и хороших проявлениях. Не нужно думать о смерти - это, прежде всего, глупо. И, кроме того, дума о смерти - преступление, так как означает трусливый уход из жизни в неведомое, которое еще никто не постиг, потому что никто оттуда не возвращался.

Нужно в жизни находить чудесное и замечательное; если осязать жизнь глубоко, то сколько романтизма она может дать! Но это не должно переходить известные границы, потому что за этими границами - обман. Нужно в реальном находить и прелесть, и горечь, и удовольствие, и даже эстетическое удовлетворение. Я так и делаю, и оттого мне легко жить. Большую роль играет также смех - это великая штука, и если ко всем невзгодам относиться объективно - иронически, то этот прием очень сглаживает эти невзгоды сами по себе и превращает их в источники удовольствия (через смех). Нужно также уметь иронизировать и смеяться над собой самим; и это я тоже практикую, и все это вместе взятое создает мне прочную броню против неприятностей и невзгод жизни".



Это писал пятнадцатилетний мальчик. Меня лично задело за живое. Звучит как правило, как теорема, как установка на всю жизнь. А ведь нужно признать, что далеко не каждый из нас способен вовремя осознать ценность своего бытия, научиться воспринимать жизнь, окружающую действительность, реальный мир такими, какие они есть, дорожить тем, что имеем.

Пусть этого слишком мало для нашей неугомонной, но требовательной натуры, но это то, что составляет одну из базовых ценностей (наряду с Любовью и Верой), что в совокупности образует точку опоры, фундамент, от которого мы отталкиваемся в своём развитии и неудержимом стремлении к Успеху, если только нам свойственны такие "порочные" амбиции. А нет, так и довольствуйся суррогатом, перспективкой прожить жизнь тихой сапой, никуда не спеша, ругая всех и вся, оправдывая себя, любимого, в своей пассивности, малодушии, лени и нежелании напрягать мозги.

Вячеслав Отшельник

Цена ИСТИНЫ

Документальная автобиографическая психологическая драма

(в письмах и дневниках)

В предлагаемых на суд эстетически изощрённых читателей материалах из личного архива использованы исключительно подлинные документы. Имеющие место незначительные сокращения в тексте и авторская редакционная правка применяются для удобства чтения, а также с целью не выходить за тематические рамки повествования, сформулированные в названии. Таким образом, эти материалы представляют собой Избранное из личного архива.
Читатели, ожидающие найти в подборке замысловатый и увлекательный сюжет, могут быть разочарованы. Данная работа не претендует на лавры бестселлера, никоим образом не является художественным произведением в жанре дневника.
Считаю своим долгом предупредить каждого, кто вознамерится читать её, что делать это из праздного любопытства - напрасная трата времени. Ибо занятие сие, ещё раз повторяю, обещает быть не столько увлекательным и весёлым, сколько способным причинить душевную травму и разочарование, и представляет собой скорее кропотливый труд в сфере познания человека и аналитическую работу ума.
Содержание дневника может представлять интерес как для специалистов (педагогика, психология, социология и т.д.), так и для широкого круга читателей, неравнодушных к жанру психологической драмы в форме реального дневника. Полезно тем, что каждому можно извлечь уроки для себя, поучиться на ошибках других, понять на конкретном примере прикладное значение Личного Дневника.
Данные материалы нигде не публиковались и не издавались, и являются исключительной собственностью Вячеслава Отшельника. Публикация является эксклюзивной, только для членов сообщества и его гостей, её материалы не предназначены для перепечатки, тиражирования и размещения в средствах массовой информации, в том числе Интернет, иначе как по договорённости с автором.

За внимательным чтением этого дневника нет, наверное, у серьёзного читателя, сколько-нибудь неравнодушного не только к отдельным личностям, но и к судьбам Отечества в целом, более нравственной и ответственной установки, чем та, которая позволяет увидеть, прочувствовать во всей полноте его исторический подтекст. А он огромен, и надо быть просто нигилистом, чтобы не замечать этого.

«Дневник обыкновенной девушки», названный так с лёгкой руки самого автора, позволяет нам увидеть лицо и характер девушки, на самом деле, необыкновенной. Перед нами раскрывается неординарная личность, лишённая как мелкого обывательского натурализма, так и показной важности, сумевшая простым, человеческим языком, искренне и правдиво, не только показать облик своего поколения, нарисовать портрет современника, но и в значительной степени передать атмосферу тех дней, характерные признаки эпохи, социально-политическую обстановку в стране.

И это особенно важно для нас, кровь и плоть отпрысков наших отцов, дедов и прадедов (или мы Иваны, не помнящие родства?), которые, вольно или невольно, но абсолютно все были втянуты в кровавую, дикую оргию сатаны, массовый суицид и последовавшую за ним глубокую духовную деградацию всего общества.

Если мы с вами сегодня не осознаем степень этой деградации, не отдадим себе отчёт, чем же мы стали в результате этого страшного эксперимента, не забьем осиновый кол в смердящее тело лысоголового сатаны – у нас нет будущего.

Мы, граждане России, не должны повторить судьбу нашего предшественника, отказавшегося признать эту Правду – Советского Союза – государства, построенного на костях своего народа и рухнувшего в мгновение ока, как «колосс на глиняных ногах», что предрекал Бисмарк ещё на заре Советской власти.

Конечно, ничего подобного Нина Костерина в своём дневнике не писала, да и не могла написать. Вера в светлые идеалы, декларируемые ценности большевиков, набросила плотную паранджу на органы чувств всего общества, от мала до велика, от простого работяги до интеллигента и научного работника. Как могла она допустить, что дело, за которое боролся её отец с винтовкой в руках, верный ленинец, который наверняка тоже был не безгрешен, как все, втянутые в кровавую мясорубку гражданской войны, это дело – грязное и преступное в своём зародыше. Ведь она была тем же простым винтиком в огромной государственной машине по переработке человеческого материала, что и её отец, винтиком по грошовой цене, которую определила для них банда большевиков, людоедов, уголовников и убийц, державшаяся у власти исключительно на силе оружия и слепой вере в светлое будущее, построенной на развалинах христианской нравственности.

Она была кровь и плоть этого народа, порабощённого, но страшного в своей силе и лишённого разума гиганта.

А писала она о Любви к людям, к детям, к своим близким, к природе, к своему Отечеству – писала честно и искренне...

Дневник Нины Костериной – не пустышка. Он полон чувств, переживаний, движения мысли. От записи к записи мы наблюдаем формирование характера, последовательную эволюцию самосознания, кристаллизацию Личности – то, собственно, производное, которое даётся нам не столько свыше, сколько вследствие повседневной, целенаправленной работы над собой, ваяния своего Я.

В контексте «Дневника обыкновенной девушки», сквозь призму простых и незатейливых слов, её глазами, её описанием событий, её восприятием увидеть главное – состояние души человека, почувствовать дыхание времени и его исторический подтекст. Ведь в судьбе одного человека зачастую преломляется судьба целого поколения, характерные особенности эпохи.

Знаю, не каждому легко и хватает желания проникаться мироощущением другого человека. Зачастую мы больше озабочены своими проблемами. Для нас ближе и понятнее своё восприятие жизни, свой мир, окружающий нас, ограниченный и локальный.

Кто-то скажет: это неинтересно, нет захватывающего сюжета, нет интриги, нет зрелищности, нет эффекта присутствия, нет ощущения причастности к происходящему, нет иллюзии, что всё это происходит с тобой. Трудно войти в образ… Да и зачем, когда современные средства массовой информации и оболванивания предоставляют нам такие широкие возможности ухода от себя, деградации и дебилизации. Живи проще, поколение пепси, бери от жизни всё, не дай себе засохнуть! Главное – ниже пояса. Что может быть пикантнее и вкусней? Танцуй, пока молодой!

Однако, друзья, это – не про нас с вами. Убеждён: ни единым захватывающим сюжетом мы добываем себе знания и подпитываем духовность. Реальная действительность, повседневная реальность – не вечный, пожизненный «Comedy Club». Она куда более многогранна, богата и наполнена смыслом, чем то, на что предлагают разменять наши жизни предприимчивые дельцы.

Я не склонен всё усложнять, или утрировать. Радуйтесь жизни, смейтесь, танцуйте! Всего хорошо в меру – секрет не только физического долголетия человека, но и нравственного здоровья общества. А ещё – в духовном и интеллектуальном развитии.

"...философия есть, в сущности, дневник. Отсроченность во времени, существенная для дневника, представляющего, как говорилось уже, технику власти над временем, - эта отсроченность оказывается существенной для генезиса самосознания, культуру которого и предлагает философия. Как писал Ю.М. Лотман, одним из наиболее константных признаков культуры, признаком, который можно считать универсалией культуры, является потребность в самоописании. Самосознание задается самоописанием. Потребность в самоописании и реализуется в создании автодескриптивных текстов метакультурного уровня, которые можно считать грамматиками, создаваемыми для описания самой себя. Таким образом, тот язык, который выступал как внешняя «тотальная коммуникация», создается не где-нибудь, а в самом дневнике. Ведь любой официозный текст порожден субъективностью, а потому прошел дневниковую стадию.

Глубинная связь философии с дневником объясняет некоторые ее темные стороны. Одна из тайных, редко артикулируемых проблем философии, взятой в таком аспекте, состоит в том, следует ли оповещать весь мир, что именно с тобой, автором философского текста, случилось. Философия всегда содержит в себе экзистенциальное содержание, прикрытое институциональной формой, более или менее выраженным моментом официоза.

Такой взгляд на философию, связывающий ее с дневником, позволяет также объяснить, почему у философии органичен момент публицистики, что не всегда хотелось бы признавать. Амбивалентное отношение к философии, с одной стороны, и к ведению дневников, с другой, - близки. Философия предстает в определенном аспекте как культура дневника. Финал осуждающего «копание в самом себе» пассажа из Гердера заканчивается филиппикой против философии вообще. Толпа, хотя ее и раздирают эмоции, не может вести дневник, она не способна к саморефлексии. У толпы принципиально нет субъективности, а текст философский всегда явно или эвентуально несет в себе момент дневника, а всякий дневник - момент философии. И дневник, и философия (и журналистика) создают ту самую «тотальную коммуникацию», от которой они сами и страдают. Согласно идее Лакана, субъект появляется на основании ответа Другого. Задержка слова Другому, задержка ответа Другого как выход из времени, как власть над временем - вот что дают дневник, журналистика, философия.

В этом пространстве тишины и молчания, создаваемого с помощью дневникового текста, и рождается свобода, так же как сама возможность единства мировой истории и индивидуальной судьбы. Автор дневника сам создает себе Другого. Культура любви к себе создает возможность высокой, осмысленной и развитой любви к Другому. Автор дневника раздваивает себя как себя и Другого. Но этот Другой-из-Себя только и может впитать прочитанное, только он может впитать реальных Других, в то время как чистое нераздвоенное «Я» за пределами животных влечений обречено на тотальную (и тоталитарную) глухоту".

"Очевидным образом забота о своей духовности весьма многообразна. Каждый сам должен решить вопрос, что в заботе о себе для него самое существенное. Я сосредоточусь на одной нашей обязанности, на одной технологии себя, именно на той, которая может быть названа рефлексией. Это обязанность, императив философствования. Рефлексия как императив философствования будет интересовать меня в одном аспекте — в аспекте вербализации жизни. Эта вербализация конкретно выражается в ведении дневника. Если говорить о главном выводе моей статьи, то он, коротко, выражается в том, что именно в информационном обществе, где рефлексия и субъективность поставлены под угрозу, каждый человек как духовное существо обязан вести дневник, а в конце жизни подвести итоги своей жизни в мемуарах".

Вербализация жизни... Зачем? Какой смысл она должна содержать? В чём заключается эта необходимость? Почему вопрос стоит так, что мы обязаны вести дневник? Кому и за что обязаны?
Не отчёт ли это перед самим собой, перед воображаемым социумом бессмертных душ, всегда готовым либо принять тебя, либо отвергнуть в будущем бытии, перед Богом, наконец, праведным и суровым, прежде чем войти во врата рая: ведь нужно сформулировать свой ответ ещё при жизни...

"Мы — духовные существа и не можем жить «просто так», мы не можем «жить, чтобы жить» (мол, «смысл жизни в самой жизни»), мы не можем жить, «чтобы выжить». Нет, мы должны нести тяжкое и прекрасное бремя нашей духовности, мы должны заботиться о духовности".


Мы обязаны, тем самым, позаботиться о бессмертии нашей Души.
Да, Душа бессмертна! Но о каком бессмертии своей Души мы можем рассуждать, если таковой у нас нет? Бездуховность, безнравственность, безответственность перед кем бы то ни было, и прежде всего, перед самим собой, разве подразумевают Душу? Если у нас нет духовной жизни, то нет и Души! И с последним своим дыханием мы, в этом случае, испускаем последний вздох, а не Душу в вечное странствие. Если мы не лелеем, не любим Её, не культивируем её лучшие качества, не удовлетворяем духовные потребности, а довольствуемся малым… то и рассчитывать надо на малое…

А как вы думаете?

Должно иметь совесть Читая дневник Вяземского, интересно сопоставить его отношение к казни декабристов, отражённое в записях 1826 года (см. прошлый выпуск) и оценку самого восстания 14 декабря 1825 г. на Сенатской площади, данную им значительно позже, в контексте польского кризиса, разразившегося в 1830 году. Параллель (сравнение) между этими двумя событиями (восстание декабристов - восстание в Польше) проводит сам автор дневника, пытаясь осмыслить "по горячим следам" известия из Варшавы, с которой его связывала в прошлом служба на государственной должности.

[ Читать далее... → ]

Размыщления Корнея Чуковского на открытом судебном заседании по делу о мошенничестве и растратах, описанные в его дневнике 24 янв. 1926 г.

"Во всём этом деле меня поразило одно. Оказывается, люди так страшно любят вино, женщин и вообще развлечения, что вот из-за этого скучного вздора - идут на самые жестокие судебные пытки. Ничего другого, кроме женщин, вина, ресторанов и прочей тоски, эти бедные растратчики не добыли. Но ведь женщин можно достать и бесплатно, - особенно таким молодым и смазливым, - а вино? - да неужели пойти в Эрмитаж это не большее счастье? Неужели никто им ни разу не сказал, что, напр., читать Фета - это слаще всякого вина? Недавно у меня был Добычин, и я стал читать Фета одно стихотворение за другим, и всё не мог остановиться, выбирая свои любимые, и испытывал такое блаженство, что, казалось, сердце не выдержит - и не мог представить себе, что есть где-то люди, для которых это мёртво и не нужно. Оказывается, мы только в юбилейных статьях говорим, что поэзия Фета это "одно из высших достижений русской лирики", а что эта лирика - есть счастье, которое может доверху наполнить всего человека, этого почти никто не знает...

...Русский растратчик знает, что чуть у него казённые деньги, значит, нужно сию же минуту мчаться в поганый кабак, наливаться до рвоты вином, целовать накрашенных полуграмотных дур, - и, насладившись таким убогим и бездарным "счастьем" , попадаться в лапы скучнейших следователей, судей, прокуроров. О, какая скука, какая безвыходность! И всего замечательнее, что все нерастратчики, сидящие на скамьях для публики, тоже мечтают именно о таком "счастье". Каждому здешнему гражданину мерещится - как предел наслаждения - Эмма, коньяк, бессонная ночь в кабаке. Иных наслаждений он и представить себе не может. Дай ему деньги, он сейчас же побежал бы за этими благами". 

Простите, друзья. Маленький депрессняк. Сам ничего не могу пока… Вот плагиатика немного – пожалуйста… Это можно. Оклемаюсь - чего-нибудь выдам на гора.

Дорогие друзья, предлагаю вашему вниманию выписку из своего личного дневника, относящуюся на январь 1982 г. – когда я был ещё молодой, неопытный и… одинокий. На основании авторского права я счёл возможным изменить в некоторых местах пунктуацию и исправить очевидные для меня орфографические ошибки. В остальном официально заявляю о подлинности этой записи. Прошу рассматривать это откровение, как новогодний подарок моим друзьям и всем, кто забрёл сюда с добрыми намерениями.

Январь 1982 г.

31 декабря у меня было хорошее состояние. И хотя по показанию счётчика у меня выпадал критический день физического биоритма и два отрицательных полупериода (эмоциональный и интеллектуальный), с утра ничто не предвещало того, чтобы над бедной душой моей вновь опустились сумерки печали. Но также ничто не предвещало мне большой радости и веселья. Потому что в этот предновогодний день, в этот последний день уходящего года, когда все люди заканчивают свои последние приготовления к прекрасному и счастливому веселью, к самому любимому всеми нами празднику – встрече Нового года, - в этот день я, как всегда, чувствовал себя одиноким и самым несчастливым человеком на свете. Никто не приглашал меня на Новый год, и некого было пригласить мне к себе.

Лишь только желание хоть как-то смягчить это чувство тоски и одиночества, и приобретённое на горьком опыте безрадостной жизни моей сознание того, что, как говорится, слезами горю не поможешь, направило меня прочь от нового эмоционального срыва и наступления депрессии с утра пораньше.

Возможно, это произошло бы неизбежно, если уж не утром, то вечером – как пить дать, - не будь одного прекрасного обстоятельства, которое перевернуло вверх дном все мои грустные ожидания и пессимистическое настроение… Не позвони я в этот день неожиданно для самого себя моей прекрасной, моей дорогой Ирочке, которой я не звонил уже месяц и в своих идиотских сомнениях не надеялся больше услышать её голос…

Да, я уже ни на что не надеялся. Но решил, что будет доброе дело, если позвоню ей теперь и по-джентльменски поздравлю её, как все приличные люди, с наступающим праздником.

Странно, но на этот раз я даже не подумал, что и как буду говорить ей. Намерения мои были скромны, ведь для того, чтобы поздравить знакомую женщину с праздником, отнюдь не требовалась такая же тактичность и гибкость речи, как это могло бы стать необходимо при объяснении ей в любви.

Странно, насколько хладнокровен, спокоен и твёрд был мой голос, как ясно и быстро работал мой мозг, как логична была моя речь, как естественна интонация. Я даже не искал ответы на её вопросы: язык как-то сам собой мгновенно находил нужные слова для тех мыслей, что так же мгновенно рождались в моей голове. Однако, я говорил не спеша, и не спеша отвечал ей. Но каждая пауза в нашем диалоге была наполнена, как мне теперь кажется, глубоким смыслом и пониманием, и говорила нам, наверное, больше, чем слова…

- Иринка… Привет! Ты наверное уже забыла меня… - спросил я бодрым голосом, стараясь справиться с волнением, на мгновение охватившим меня.
- А кто это звонит? – ответила она вопросом на вопрос.
- Да это опять тот самый, что лежал когда-то у вас, - голос мой стал спокойным и твёрдым, с претензией на юмор - Славик, кажется, звать…
- А-а, привет, Славик! Действительно, я совсем уже было забыла о тебе…

Тут получилась пауза, возможно, она не была готова к этому разговору, или просто была не очень весела. А я на какое-то время задумался, и тут в голову пришла гениальная мысль: соврать. Ведь надо же было хоть как то оправдаться за то, что в течение месяца ни разу не позвонил ей. Оправдаться, хотя она и не требовала этого, и не спрашивала меня об этом, и ей было, наверное, всё равно. Лукавые люди всегда ищут оправдания, или те, кто не уверен в себе.

- Ира, ты извини меня, что не звонил тебе с тех пор… Меня ведь не было в Никополе. Только вчера приехал из Кривого Рога. Был в командировке на строительстве канала.

Странно, но я чувствовал какую-то вину перед ней, очевидно, по наивности своей полагая, что её может тревожить и обижать моё длительное молчание. Вновь произошла пауза. Потом я продолжил:
- Ну, а как ты поживаешь? Чего новенького?
- Да так себе… Живу хорошо, а новенького мало.
- Подожди, будет тебе новенькое: Новый год, разве, не на носу? Наверное, приготовила себе уже снекурочкину шубку? – сказал я, сделав акцент на «к», и тут же понял, что шутка не удалась… На что не последовало ни смеха, ни шутки в ответ.

Снова была пауза, и я подумал, что она хочет быстрее закончить этот разговор. Тогда я перешёл к главному и поздравил её с наступающим праздником, намереваясь на этом прекратить свою телефонную пантомиму. Она поблагодарила за поздравления и ответила мне тем же. Я тоже сказал ей спасибо и хотел было уже попрощаться, но она спросила:

- А ты, дед Мороз, приготовил уже ватную бороду и мешок с подарками?
- Какая борода? Какой мешок? С деньгами? – Да нет, получка у нас десятого. А… что… с подарками, говоришь… Не знаю ещё, куда пойду. Никто пока не приглашал, разве что без приглашения к кому-нибудь завалю. Или буду дома телевизор смотреть до 5 часов.
- Приходи ко мне…

Где-то у ключицы судорожно затрепыхалась жилка. Шею свело. По языку растеклись колики… Уши тут же замёрзли, хотя в телефонной будке не продувало, и никто не стоял над душой… Услышанное подействовало на меня, как ведро ледяной воды. Как будто воздух вокруг стал другого цвета. Как будто к ногам моим упала голубая звезда – так ошеломлён я был и не мог поверить своим ушам.

- В детский сад на ёлку? - спросил я в тревоге, что это была шутка.
- Дурак, я приглашаю тебя домой…
- Что? Ты приглашаешь меня к себе? Я не ослышался? Да, но…
- Но если у тебя другие планы, то всего хорошего…
- Минутку, Ира, ты так говоришь, что слыша твои слова, я теряю дар речи. Что же будет, если мне посчастливится увидеть тебя… Я был бы счастлив принять твоё приглашение, если ты это всерьёз. Но скажи мне, будь ласка, как ты намереваешься представить меня, ведь у вас там меня никто не знает, да и я не знаю никого, кроме тебя. Познакомьтесь, друзья, это Славик, он лечился у нас в отделении, - так, что ли? Не приведёт ли это твоего мужа в цейтнот, или ты хочешь замаскировать меня в тени ресниц прекрасной дамы, одной из твоих подруг, или предложить более экзотическую роль на этом маскараде – мистера Инкогнито?

Она рассмеялась, а я продолжал:

- Дорогая Ирочка, я был бы счастлив от одной только мысли увидеть тебя, быть рядом с тобой, но я сомневаюсь, что в кругу твоих друзей и подруг смогу хоть чем-нибудь украсить ваше веселье…
- Ну и будь счастлив от одной мысли… …Славик, выбрось из головы свои глупые бредни. Как я тебя представлю – моя забота. Мужа у меня больше нет. Мать забрала сына и уехала на праздник в Запорожье, а на вечер ко мне придут две подруги и ты…
- Приказывай, отныне я раб твой. Где, во сколько, и с чем?

Всё, что было потом – как во сне. Себя я не чувствовал. Сейчас мне уже невозможно восстановить в памяти подробности того, как я собирался в гости. Помню только, что долго вертелся у зеркала, с удивлением и разочарованием вдруг открыв для себя очевидно врождённый дефект: изгиб брови над моим левым глазом как будто «сдвинут по фазе» и не симметричен правому, по всем признакам находящемуся в правильном соотношении с остальными чертами лица. В конце концов, я проглотил горькую пилюлю этого открытия и через пару минут думал уже о другом.

Помню ещё, что прихватил с собой бутылку Крымского игристого (за неимением лучшего), поставленного мной две недели назад на НЗ. Странно, но и автобуса, идущего к ЮТЗ, мне не пришлось долго ждать. Впрочем, даже если бы это не было так удачно, мои две ноги крутились бы, наверное, быстрее, чем его четыре колеса: так я был возбуждён, и так велико было моё желание поскорее быть там.

Выйдя из автобуса на 3-м участке, я понял, что ещё рано: она должна была встретить меня на остановке. Вдруг стало холодно. Ботиночки на идиотской модной платформе сдавливали пальцы ног. Руки суетливо искали применение себе, перекидывая из одной в другую подарочный свёрток. Как будто ливень прошёл по пылающему костру: за те 20 – 30 минут, что пришлось пережить мне на этом месте. Эмоциональный круговорот  сменился спокойствием и холодной сдержанностью.

Я начал было уже сомневаться: не розыгрыш ли это, не глупый ли самообман влюблённого по уши пацана. Не наивны ли твои ожидания того, чего больше всего хотелось бы. Мысли о возможном для себя, надежда, возникают от желания реализовать эту возможность, существуют потому, что в человеке живёт вечная и благородная потребность жить завтрашним днём, верить или хотя бы надеяться на то, что новое, неизвестное, наступающее мгновение обязательно будет лучше прошедшего, пережитого.

Вот и я, когда рассеялся дым от потухшего костра, всё же надеялся, что этот праздник подарит мне хоть горсточку новых впечатлений, букет ярких эмоций, романтику чувств. И это было так прекрасно, что ожидания оправдались.

Она пришла. Взяла меня под руку.
И повела. Мне было все-равно,
Куда идти. Но я даю поруку:
Что я за ней пошёл бы и на дно.

Она пленила ясными глазами,
Их искорки, как белый снег с ресниц,
Сбегали мне в глаза, сгорая сами
В любви кипящем пламени зарниц.

Среди памятников литературного творчества отечественной истории не сохранилось сколько-нибудь древних экспонатов, относящихся, скажем, к периоду Киевской Руси, которые можно было бы причислить к жанру дневника. В немногочисленных сохранившихся реликвиях той поры мы находим, как правило, лишь выписки из Евангелие и других произведений греко-римской культуры, появлявшиеся на Руси в связи с утверждением христианства, развитием экономических и культурных связей с Византией. Большей частью, это относится к летописям.

Но летописи и их более поздние списки нельзя рассматривать в качестве своего рода прообраза дневника. Даже к мемуарному жанру их никак нельзя отнести. Ведь это были не воспоминания летописцев, а переписка либо более ранних источников, либо изложение сомнительной достоверности преданий, сказаний, сказок, легенд, либо относительно достоверные сведения из жизни современников. Причём, летописец почти всегда самоотстранялся от изложения событий «от первого лица» - от своего имени, а датировка отсутствовала. События же увязывались по времени обыкновенно с библейскими обстоятельствами, церковными и языческими праздниками. Говоря о летописи, мы имеем дело с самостоятельным литературным явлением, имеющем глубокие исторические корни и традиции (в целом, утраченные ныне), но не имеющем прямого отношения к рассматриваемой нами тематике и не являющимся сколько-нибудь родственным ей, учитывая стиль и способ описания. Можно с уверенностью сказать, что они стояли ближе к художественной литературе, чем к документальной, довольно достоверно описывая нравы и обычаи тех времён, передавая традиции и фольклор, но сомнительными, как источники исторических сведений.

Постепенно, по мере укрепления христианских ценностей, развития собственной государственности и культуры, а главным образом, благодаря обретению своей азбуки, стали появляться произведения, собственно написанные в России. При этом письменность всё более приобретает прикладное, житейское, мирское назначение, постепенно теряя свою функцию, как средство исключительно церковной коммуникации. Киевская Русь и феодальные княжества России не оставили нам свидетельств существования авторских подневных датированных записей от первого лица, но это ещё не говорит о том, что их не было в принципе. Но уже всё более входили в практику всякого рода грамоты, духовные, завещания, письма, послания, где, по крайней мере, более-менее точно определялись дата и авторство документов. Некоторым из них посчастливилось стать бесценными реликвиями далёких потомков.

К числу наиболее ранних таких документов можно отнести так называемое «поучение сыновьям» Владимира Мономаха, написанное им собственноручно, но не сохранившееся в оригинале, а лишь изложенное в одной из летописей. Летописец, надо предполагать, копировал первоисточник. И слава ему, а не то бы мы и этого не имели.

Но на какой год приходится оригинал утраченной рукописи Мономаха - неизвестно. У исследователей до сих пор нет единого мнения по этому поводу, да и вряд ли оно когда будет. Расхождения составляют разницу в… 25 лет. То есть, некоторыми учёными признаётся, что основной текст «поучения», содержащий подробное жизнеописание князя (его автобиографию) составлен задолго до его смерти, а позднейшие вставки, как то: «сидя на санях» (в преддверии смерти) и другие – результат неоднократного редактирования самим Мономахом, как считает Н. В. Шляков («О поучении Владимира Мономаха». СПб., 1900 г.)

«Итак, - резюмирует в предисловии к своему переводу произведения А. Ю. Карпов, - "Поучение" Владимира Мономаха… …представляет собой единое произведение. Единое по жанру, но единое ли по времени работы над ним? Мысль о том, что князь возвращался к "Поучению" и дорабатывал его, высказанная еще М. П. Погодиным и Н. В. Шляковым и поддержанная Д. С. Лихачевым, кажется весьма плодотворной».

И далее пишет:

«Можно согласиться с основным выводом М. П. Погодина: Мономах, действительно, сам указал причину, заставившую его взяться за перо ("усретоша бо мя слы от братья моея на Волзе …"); по всей вероятности, именно на этом пути ("и се ныне иду Ростову") он и начал работу над "Поучением". Очень показательно, что, подробно рассказав о своем черниговском и переяславском княжении, Мономах ни словом не обмолвился о княжении в Киеве. На мой взгляд, это однозначно свидетельствует о том, что "Поучение", в основной своей части, написано до вступления Мономаха на киевский престол, то есть до мая 1113 г…

…В самом деле, трудно объяснить, почему Мономах так подробно описывает свои "пути" до 1096—1097 гг. (или, может быть, до 1100—1101 гг., см. выше), которым отведено в рукописи почти три полных листа, а о событиях, относящихся к более позднему времени (до 1117 г.) упоминает лишь вскользь, в нескольких фразах. Рассказ об этих последних событиях занимает в рукописи Лаврентьевской летописи лишь несколько строчек и скомпонован в одном месте: между фразой "а се ныне иду Ростову" и воспоминаниями о частых поездках Владимира из Чернигова в Киев еще при жизни отца (т. е. ранее 1093 г.). Вполне естественно предположить, что эти несколько строк представляют собой позднейшую вставку, сделанную самим Мономахом в первоначальный текст своего "Поучения"». (Карпов А. Ю. Великий князь Владимир Мономах. М.: Русскiй мiръ, 2006 (серия Русскiй мiръ в лицах)).

К чему я клоню…

Если довериться летописцу в том, что он относительно точно воспроизвёл содержание этого документа, то можно смело отнести последний, как минимум, к мемуарному жанру, а это уже что-то родственное по отношению к дневнику. И хотя по определению это произведение адресовано ближайшим наследникам (сыновьям), ничто не противоречит тому, чтобы рассматривать его более широко: и как завещание более отдалённым потомкам, и как наставление соотечественникам и как духовный памятник Личности в целом.

Даже современный мемуарный жанр не всегда предполагает точную дату завершения работы (завершение написания воспоминаний). Как правило, это некое заключение по итогам жизни, авторская оценка всего состоявшегося на момент «подведения черты», отчёт о проделанной работе с точки зрения оправдания Себя, поиска ответа на вопрос: «Не напрасно ли я прожил жизнь?», своего рода исповедь, где дата написания текста уже не столь актуальна, как дата окончания жизни. Мемуары обычно пишут те, кому уже есть что сказать другим людям, кто начинает чувствовать, что надо что-то сказать. И этим параметрам явно соответствовал наш Мономах.

Опустим библейский официоз в произведении, неизменно сопутствовавший всякому личному и письменному обращению той далекой эпохи. На нём строилась вся нравственная и законодательная база наших предков. Это другая тема. Но приведём здесь сугубо личное, исходящее из глубины Души, из Себя.

«…Прочитав эти словеса божественные, дети мои, восхвалите Бога, давшего нам милость Свою. А это — от худого моего ума наставление. Послушайте меня: если не всё примите, то половину.

Если смягчит вам Бог сердце, слезы пролейте о грехах своих, говоря: "Как помиловал Ты блудницу, и разбойника, и мытаря, так и нас, грешных, помилуй". И в церкви то делайте, и [спать] ложась. Ни одной ночи не пропускайте: если можете, поклонитесь до земли; если же занеможется вам — тогда трижды. А того не забывайте, не ленитесь: ведь этим ночным поклоном и [молитвенным] пением человек побеждает дьявола, и что человек нагрешит за день, этим избавляется. И когда на коне едете и нет у вас ни с кем дела, если других молитв не умеете сказать, "Господи помилуй" повторяйте беспрестанно в тайне (ибо эта молитва всех лучше) — нежели о пустом думать, ездя.

Более же всего убогих не забывайте, но сколько можете по силам вашим, кормите, и сироте [милостыню] подавайте, и вдовицу сами оправдывайте, а не давайте сильным погубить человека. Ни правого, ни виноватого не убивайте и не повелевайте убить его; если и будет достоин смерти, не губите никакой души христианской. Говоря что-либо — дурное ли, доброе, — не клянитесь Богом, не креститесь — нет в том тебе никакой нужды. Если же будете крест целовать братии или еще кому, то, проверив сердце свое, на чем можете устоять, на том целуйте, а дав целование, соблюдайте его, чтобы, нарушив, не погубить души своей. Епископов, и священников, и игуменов [почитайте]; с любовью принимайте от них благословение, и не отстраняйтесь от них, и по силам любите и заботьтесь о них, чтобы принять по их молитве от Бога. Более всего гордости не имейте в сердце и в уме, но скажем: смертны мы, сегодня живы, а завтра в гробу; всё, что Ты дал нам, — не наше, но Твое, поручил нам на малое время. И в земле [ничего] не прячьте — то нам великий грех.

Старых почитай, как отца, а молодых — как братьев. В дому своем не ленитесь, но за всем смотрите. Не полагайтесь на тиуна или на отрока, чтобы не посмеялись приходящие к вам ни над домом вашим, ни над обедом вашим. На войну выйдя, не ленитесь. На воевод не полагайтесь; ни питью, ни еде не потворствуйте, ни спанью; и сторожей сами снаряжайте. И ночью, повсюду наряд расставив, около воинов ложитесь, а вставайте рано. И оружие не снимайте с себя сразу, не оглядевшись, по беспечности — ибо внезапно человек погибает. Лжи остерегайтесь, и пьянства, и блуда: оттого ведь душа погибает и тело. Куда бы ни держали путь по своим землям, не давайте отрокам ни своим, ни чужим вред причинять ни селам, ни посевам, чтобы не начали проклинать вас. Куда же пойдете и где остановитесь, напоите, накормите жаждущего. А более всего чтите гостя, откуда бы он к вам ни пришел: простолюдин ли, или знатный, или посол. Если не можете одарить — то пищей и питьем: они ведь, проходя, прославят человека по всем землям или добрым, или злым. Больного навестите, покойника проводите, ибо все мы смертны. И мимо человека не пройдите, не поприветствовав, доброе слово ему скажите. Жену свою любите, но не дайте им над собою власти. А вот вам конец всему: страх Божий имейте превыше всего.

Если начнете забывать это, то часто перечитывайте: и мне будет не стыдно, и вам будет добро.

Чего умеете хорошего, того не забывайте, а чего не умеете, тому учитесь. Как и отец мой, дома сидя, выучил пять языков — оттого и честь от иных земель. Леность ведь всему мать: что кто умеет, то забудет, а чего не умеет, тому не научится. Добро же творя, не ленитесь ни на что доброе, прежде всего к церкви: да не застанет вас солнце в постели. Так ведь поступал отец мой блаженный и все добрые мужи свершенные. На заутрене воздав Богу хвалу, и потом при восходе солнца, и увидев солнце, [надлежит] прославить Бога с радостью и сказать: "Просвети очи мои, Христе Боже, давший мне свет Твой прекрасный" (ср. Пс. 12, 4). И еще: "Господи, приложи мне лето к лету, чтобы, в прочих грехах своих покаявшись, исправил жизнь свою". Так я прославляю Бога, и когда сажусь думать с дружиною, или [собираюсь] творить суд людям, или на охоту ехать, или на сбор дани, или ложиться спать; спанье от Бога установлено в полдень — в это ведь время почивают и зверь, и птицы, и люди.

А теперь поведаю вам, дети мои, труд свой, как трудился я, в разъездах и на охотах, [с] тринадцати лет...»

Далее подробно приводятся автобиографические сведения («Поучение» Владимира Мономаха), которые, собственно, и стали «притчей во языцех» всех исследователей, пытавшихся сопоставить описываемые события с предполагаемым временем написания этого произведения. Так и не найдя «общего знаменателя», наши учёные скромно завуалировали главное в определении жанра изучаемого предмета.

Смею предположить, руководствуясь логикой, что сам автор этих с позволения сказать мемуаров, в совершенстве владевший грамотой, для написания своего бессмертного и бесценного для нас «поучения», пользовался, в той или иной мере, какими-то черновыми записями, памятками «для себя», где сохранял основные обстоятельства места и времени тех или иных событий из своей жизни.

Достаточно просто прочитать этот документ истории, чтобы иметь основание сделать такую гипотезу. И хотя некоторые исследователи ссылаются на отличную память Мономаха, цитировавшего наизусть Евангелие, но библейские догмы - это одно, их следовало знать каждому христианину, подобно тому как нынешние набожные люди легко цитируют библию, а подробные обстоятельства многолетней давности из реальной жизни - другое. Многие ли из нас столь же подробно и живо могут описать, полагаясь лишь на свою память, события давно минувших дней?

Что говорит в принципе против того, что Мономах вёл (с тринадцати лет!), своего рода, записную книжку или даже дневник, который и послужил в последствии основным материалом для написания «Поучения»? Напротив, подробности его жизнеописания, содержащиеся в «Поучении», наталкивают на мысль об этом. В таком случае, эти гипотетические записи (если, конечно, они существовали) и могли бы рассматриваться в качестве одного из прообразов современного дневника.

Мало того, у нас нет никаких оснований категорически отрицать, что сам оригинал «поучения», написанный собственной рукой Мономаха, в действительности мог представлять собою дневник. Именно в пользу этой, самоубийственной для меня гипотезы, и говорит то, что исследователи до сих пор спорят о времени написания оригинала рукописи.

Оправдываясь, скажу, что гипотеза, в отсутствие точных сведений, - не кощунство, а лишь один из способов, признанных наукой, приблизиться к истине. Насколько «научна» именно эта гипотеза - вопрос, вероятно, спорный. Я пока не готов идти на пролом, голословно утверждая её состоятельность, так как пользуюсь логическим анализом уже добытых авторитетными учёными сведений и не компетентен в чисто научных вопросах. Но и не намерен отказывать себе в удовольствии и праве предполагать, тогда как истинные профессионалы не особо то и располагают.

Конечно, можно с уверенностью сказать, что дневниковедение как культура, в нашем нынешнем представлении, в этот древний период нашей истории ещё не зародилось. Принято считать, что дневники, в их современном виде, появились в России лишь к концу 18-го века. Тем не менее, это не произошло на пустом месте: доселе они назывались, может быть, по другому, и несли в себе скорее практическое, сугубо прикладное значение, более выполняя функцию журнала, некой записной книжки, хранилища данных, важной информации, экономического, статистического, учётного характера. Об этом свидетельствует и то, что само понятие "дневник" - более поздняя словоформа, чем "журнал", "записная книжка", означавшие в конце 18-го - начале 19-го века одно и то же.

Таким образом, предшественниками классического дневника можно считать такие документы, которые наиболее полно соответствуют нашему нынешнему представлению о назначении и функциях дневника. Несогласие с этим не критично, но на мой взгляд отдаляет от правильного (научного) анализа исторического прошлого. Если в ведении дневника взять за основу методологию летописных традиций, которая всё ещё имеет место быть даже у современных авторов, то о документальности нужно забыть, а следовательно, и об уроках истории… Делая современную летопись, вроде т.н. «политических дневников», всевозможных публицистических сериалов под вывеской «дневника», мы снимаем с себя ответственность за «правду» и «ложь», идеализируем описываемые события и наше отношение к ним, вольно или невольно искажаем действительность в угоду навязываемым стереотипам и общественному мнению, дезавуируем грань между личным и официозом.

Нет ничего более замечательного и ценного в прикладном значении дневников, чем запечатленные их авторами картины действительности, образы и лица описываемой эпохи. Ничто так не приближает к нам её, ничто так не погружает в атмосферу давно минувшего, как яркие, исполненные эмоционального напряжения и чувств, лишённые официоза, субъективные иллюстрации современника.

Дневник Корнея Ивановича Чуковского со страшной силой художника передаёт этот портрет - эпохи, творческой тусовки писателя и литературного бомонда его времени. Внимая авторскому непринуждённому повествованию, мысленно соучаствуя в описываемых событиях, испытываешь истинное наслаждение, естественные эмоции, эффект незримого присутствия - всё то, что оживляет содержание дневника, превращая его в произведение искусства.

Мы видим лица в контексте событий, органически вписанные в сюжетную линию повествования. Живые, динамичные, яркие, характерные, реальные лица актёров, играющих в этой драме, с названием Жизнь.

Каждый отдельно взятый портрет, каждая роль - не плоское графическое изображение - голограмма. Автор мастерски показал трансформацию общественного сознания, его деградацию, и медленное болезненное возрождение. Сама метаморфоза его на примере конкретных личностей предстаёт перед нами в неприкрытом и неприглядном виде.

- Горький хитрый?! Он не хитрый, а простодушный до невменяемости. Он ничего в действительной жизни не понимает - младенчески…
…Я теперь (после полуторагодовой совместной работы) так ясно вижу этого человека, как втянули его в "Новую Жизнь", в большевизм, во что хотите - во Всемирную Литературу. Обмануть его легче лёгкого - наш Боба (мл. сын Чуковского - Вяч. Отш.) обманет его.

Характеристика М. Горького беспощадна, развенчивающе-нелицеприятна:

- ...Горький - малодаровит, внутренне тускл, он есть та шапка, которая нынче по Сеньке. Прежней культурной среды уже нет - она погибла, и нужно столетие, чтобы создать её. Сколько-нб. сложного не понимают... ...Иронию понимают только тонкие люди, а не комиссары, не мама Оцупа, - Горький именно потому и икона теперь, что он не психологичен, несложен, элементарен.


Но К. Чуковский в своём дневнике идёт ещё дальше, он предоставляет самому Горькому сказать горькую правду - не столько о "них", сколько о себе самом:

- Да, да! Нужно, чёрт возьми, чтобы они либо кормили, либо - пускай отпустят за границу. Раз они так немощны, что ни согреть, ни накормить не в силах…
А провизия есть... есть... Это я знаю наверное... есть... в Смольном куча... икры - целые бочки - в Петербурге жить можно... Можно... Вчера у меня одна баба из Смольного была... там они всё это жрут…

Дальнейшая судьба Алексея Максимовича показательна - прикормили...

Вижу, затылком чувствую поджатые губы и костлявые кулаки ортодоксов. Но в чём бы нам так ещё удовлетворить свою пролетарскую гордость и самолюбие, как не в свержении с пьедестала вчерашних кумиров...

- Говорил я сегодня с Лениным по телефону по поводу декрета об учёных. Хохочет. Этот человек всегда хохочет. Обещает устроить всё, но спрашивает: "Что же это вас ещё не взяли... Ведь вас (питерцев) собираются взять".


Чтение дневника затягивает, как увлекательный роман, насыщенный драматическими событиями, трагикомическими сценами, самоиронией и сущей жизненной правдой. Правдой, которая многие десятилетия скрывалась от нас, с которой боролись, как с врагом народа, которую втаптывали в грязь, именем которой лицедействовали, и поныне зачастую шарахаются от неё, как черти от ладана.

Всякую запись рука тянется отправить в цитатник. Везде узнаёшь если не себя, то до боли знакомые образы, кажется, что всё это уже видел, всё пережил, хотя - значительно позже автора.

- Сегодня празднества по случаю двухлетия Советской власти. Фотографы снимали школьников и кричали: шапки вверх, делайте весёлые лица!

И так, страница за страницей - взахлёб! И в этом восторженном, благоговейном чтении, открываешь для себя Корнея Чуковского - человека, художника, Личность.

Читаю дневник К. Чуковского.

"16 декабря 1923 г., воскресение.

…Вчера и третьего дня был в цензуре.

Забавное место. Слонового вида угрюмый коммунист – без юмора – басовитый – секретарь. Рыло кувшинное, не говорит, а рявкает.

Во второй комнате сидит тов. Быстрова, наивная, насвистанная, ни в чём не виноватая, а в следующей комнате – цензора, её питомцы: нельзя представить себе более жалких дегенератов. Некоторые из них выходили в приёмную – каждый – карикатурен до жути. Особенно одна старушка, в рваных башмаках, обалделая от непрестанного чтения рукописей, прокуренная насквозь никотином, плюгавая, грязная, тусклая – помесь мегеры и побитой дворняги. Вышла в приёмную и шёпотом жаловалась: «Когда же деньги? Чёрт знает что. Тянут-тянут».

Именно она читала мою книжку «Две души Максима Горького» и выбросила много безвредного, а вредное оставила, дурында. Кроме неё из цензорской вышли другие цензора – два студента, восточного вида, кавказские человеки, без малейшего просвета на медных башках. Кроме них, я видел кандидатов: два солдафона в бараньих шапках стояли перед Быстровой, и один из них говорил:

- Я теперь зубрю, зубрю и скоро вызубрю весь французский язык.
- Вот тогда и приходите, - сказала она, - нам иностранные (цензора) нужны…
- А я учу английский, - хвастанул другой.
- Вот и хорошо, - сказала она.

Тоска безысходная…"

Предлагаемая ниже статья раскрывает актуальнейшую проблему, сформулированную в заголовке, помогает проанализировать, взвесить и оценить с философской точки зрения необходимость дневниковедения и как литературного творчества и как способа медитации (делания Себя).

Как знания не являются показателем ума, так и сказанная глупость еще не свидетельствует о том, что человек глуп. Не надо так уж бояться глупости!? Страх показаться глупым — уже величайшая глупость. Столкнуться со своей глупостью и признать, что ты был глуп, как бы это ни было невыносимо и для самого себя печально — не так уж и плохо. Хуже, когда своей глупости не замечаешь и продолжаешь оставаться глупцом.

Вот прочитал что-то и, вроде бы, понял, но тут другой указывает на то, что то, что я понял, вовсе не есть понимание написанного, что превращает меня в непонимающего то, что, казалось, было понято……….

…Итак, справедливой будет мысль, что мы постоянно учимся понимать заново. Было бы логичным тогда, чтобы педагог садился за парту и слушал, как понимают и объясняют свое понимание его ученики, дабы обретать новое понимание через их понимание. Только тогда ты начинаешь трогаться в верном направлении. Важно ухватить то ведущее понимание, с которого ты начинаешь движение……….

…Существует мысль, что графоманство, выбалтывание себя недопустимо даже в своих дневниковых записях. Их необходимо редактировать, тщательно обрабатывать, подвергать самоцензуре и, если надо, уничтожать. В своих дневниках и черновиках Л.Н. Толстой, записывающий буквально все, что приходило ему в голову, полностью проигнорировал такое ригористичное требование.

И действительно возникает вопрос, а для чего нужна такая щепетильность к своим личным записям, которые являются записями служебными, записями только для самого себя и ни для кого иного? Надо ли это только для того, чтобы не выказать перед самим собой глупость и банальность? Но очевидно, что невозможно быть огражденным от вещей, за которые в последствии человеку не было бы стыдно. Никто не застрахован от того, чтобы не показаться в чьих-то глазах, хотя бы и на мгновение, глупцом. Каковы возможны, если возможны, средства, чтобы стать застрахованным от такой участи? Молчание, непроизнесение вслух того, что крутится в мыслях!? Но ведь оттого, что глупость не произнесена, она не перестает оставаться глупостью.

Можно предположить, что графоманство потребно исключать даже из частных записей не по этой причине, а потому, что таким образом будет проявляться уважение, внимание и забота о языке и мысли, которые всегда рождаются с трудом, и которые свидетельствуют обычно о вложении в них всего человеческого существа, потратившего на них часть своей жизни. Отчасти благодаря такой затрате они (язык и мысль) становятся принадлежностью именно человека, способного их воспроизвести, открыть, озвучить. При этом язык и мысль чрезвычайно ранимы, поэтому легко разрушаемы невнимательным с ним обращением, на которое могут претендовать все кому не лень, посчитавшие, что они без достаточного их чувства и такта могут их использовать, как им заблагорассудится. Великие, низводя язык и мысль до такого употребления, еще более могут приносить им вред и порчу, девальвируя их статус. Уважение к языку и мысли — это уважение, прежде всего, к самому себе, т. к. изначально ты — они и есть, ты — язык мысли и мысль языка. Конечно, можно сказать, что мысль изреченная — ложь, но это как сказка, т. е. изреченное доносит до нас намек, который уже не сказка и который ведет к истине.

Однако дневник может служить таким полем, лабораторией, кочегаркой, где ведется работа с языком и мыслью, чтобы они были достойны самих себя в несокрытости. «Когда б вы знали, из какого сора растут цветы»! Что запрещает быть дневнику такой землей, почвой, которая содержит в себе все, что только можно — грязь, гумус, сор и т. п., что может выглядеть неэстетично, некрасиво, безобразно, глупо, пошло, банально, но при этом взывать к тому, чтобы почва возделывалась, поливалась водой, обогревалась солнцем, вспахивалась и засевалась семенами, из которых могут вырасти чудесные растения, если о них заботиться. Разве не будет лицемерием умалчивать обо всем этом?

Можно предположить, что наложение такого строгого самоконтроля должно вытекать из допущения, что все же мы лукавим, когда считаем, что эти дневники лишь наше личное достояние, никому не предназначенное и ни на кого не рассчитанное. Или же это есть высочайшее требование человека к самому себе: быть всегда на самом высоком уровне и брать самую высокую планку, которой человек должен постоянно соответствовать, которым (соответствием) он самоорганизуется как человек, растет, отрываясь от земли, вглядываясь и устремляясь в небо!? Человек неустанно вырастает из самого себя, это его естественное «место», чтобы называть себя человеком. Подобная высочайшая степень самоотчета и ответственности позволяет держаться в форме и порядке даже тогда, когда ты наедине с самим собой, сдерживает от опустошения и падения. И это героизм человека. Человек звучит гордо потому, что человек, ставший им и удерживающий себя таким, есть существо героическое. Однако это природно-человеческое, от Бога или благоприобретенное упорством? Не идеализация ли, что человек в состоянии быть таким всегда? Может ли быть человек все время на такой высоте бытия? Где-то он, да, падает. Необходимо ли? Когда, где и почему происходит такое падение?

Возможен ли творческий человек без амбиций? Творческий дух будоражит все вокруг, заявляет о себе даже в обыденных, ничем не примечательных обстоятельствах. Можно, например, быть в коллективе и никак не принимать своего живого участия в нем, желая выделиться из него, подчеркивая свою особость. Этот вызов чувствуется другими, с таким же духовным устройством, что порождает столкновение и неприятие друг друга, хотя внешне часто соблюдаются все условия благопристойного поведения. Правда, порою раздражение не удается сдержать, оно переходит либо в мелкие уколы и издевательства, которые глубоко проникают и ранят, либо в открытую вражду.

Вот впадает творец в депрессию, испытывает неудовлетворенность собой, занимается самокопанием. Желанию прорыва противостоит комплекс неполноценности. Примеры достижений, порою легких успехов других не дают покоя, ударяют по самолюбию. Но, может быть, такие чувства испытывает вовсе не настоящий творец, а бездарность, которая всеми силами хочет утвердиться в качестве настоящего творца, получить признание этого? Или таков сальерианский мотив, отступающий в потрясении перед гением, а, значит, тем, кто это испытал уж моцартами не стать? Или только постоянство такой завистливой мысли подтверждает этот сальерианский комплекс? Талантливое и гениальное непринужденно высятся над снедаемым собственной гордынею уязвленным тщеславием. И есть ли противоядия от этого, выход из такого состояния?

Не глупо роптать, идя в тупик, а работать — такой можно дать ответ. И липкое чувство зависти уйдет, хотя не скоро, и только через изнуряющий труд без жалости к себе. Здесь тогда судьба одна — не быть беззаботным баловнем судьбы, быть тружеником, старание которого делает созданное если не равным, то, во всяком случае, не менее значимым. Не избегать трусливо своей доли, не уходить из-за тягот от исполнения того, что тебе дано. Конечная цель стоит того, чтобы идти, не боясь преград, идти, как угодно, но не любыми средствами, идти даже стоя, если это возможно. Самое легкое — сказать, что все непонятно, что это выше моих сил, что природа обделила и т. п. Пребывание в растительном состоянии позволяет все спихнуть на кого-то, не делая усилий, не ища, не изменяясь, не страдая. Разочарование в себе, обреченность, навязчивая вкрадчивость успокаивающего себя тезиса о собственной несостоятельности — это все повод и уловка, помогающие убежать от проблем, это способ облегчить себе жизнь, чтобы делать в ней меньше того, что действительно может быть сделано. Творчество, наука, философия — это лучи, освещающие жизнь, которая не состоит, конечно, только из них, но без них она все же немыслима. Поэзия от Бога, рациональность философии от человека. Жизнь в любви объединяет их. Но как выразить это? Но так выше выразилось графоманство. Там, где продолжать говорить излишне, оно не может не высказаться.

Наряду со всеми возможными гипотезами о том, какова может или должна быть творческая лаборатория, дневник есть крайне интересный документ сознания в его многообразнейшем раскрытии, развитии и порою отталкивающем проявлении. Правда, являются ли эти отталкивающие проявления проявлениями сознания? И не это ли желание рассмотреть и проследить за своим сознанием, каким оно может быть и бывает разнообразным, подталкивает нас начинать заводить дневники, регистрировать в них свою изменчивую и рутинную жизнь во всех мельчайших подробностях, записывать туда все, что приходит в голову, не стесняясь и не боясь своей собственной наивности, которую чаще всего вдобавок просто и не замечаем, но что обязательно подметят другие. Однако очень болезненно переносить жизнь без образа, без него все серо, поэтому затянувшийся хаос разрушителен и пагубен, но он и необходим как момент, как ничто, чтобы быть чему-то.

Дневником мы выносим самих себя на свой собственный суд, чтобы взглянуть на самих себя при самой различной степени самоосвещенности. Наш свет и мрак терзает нас самих, наш дух и совесть, со страниц дневника. Свет и мрак взывают к нам. И тогда рождается вопрос, как все же себя обезопасить от неизбежных глупости и пошлости, увлекающих нас в пустоту небытия? Пусть мы говорим что-то кем-то уже давно сказанное, но ведь мы приходим к этому и выговариваем это сами. Кому-то это все равно покажется глупым и банальным, изобретением изобретенного давным-давно велосипеда. Да, и пусть! Важно беречь свою истину, которая, к счастью, оказывается признанной еще многими, теми, которые охраняют и берегут ее столь же искренне, как и ты. И важно здесь даже не то, что давно известное вновь изобретается мною, а то, что дается полнокровная жизнь той или иной вещи и истине. Важно, что обозначается собственные связь, согласие и соприсутствие с этой вещью и истиной, мимо которых раньше проходил равнодушно, но которые, наконец, почувствованы и пережиты в личном поиске. Верно, что голое повторение смертельно, но здесь повторение иного порядка, оно наделяет новой жизнью, дарует бытие миру сущего, такое повторение в основе своей есть творческий акт.

Но существует и другой полюс этой проблемы, когда заведомый бред стараются представить как что-то новаторское и совершенное, серьезное и достойное внимания не только как к бреду или потоку сознания безумца. К бреду стоит относиться как к бреду, не претендуя в этом случае на что-то большее. Как только становишься в позу и заявляешь, что это глобально, утрачивая способность отстраняться от своего произведения, что позволяет видеть его со всех сторон и оценивать по заслугам, так сразу же окажешься смешным, банальным и скучным………

…Оттого, что в фарсе может содержаться что-то существенное и драматически жизненное, он не перестает оставаться фарсом. И если кто-то попытается из фарса сделать философию, то философия превратится в фарс. Если похоть объявить любовью, то любовь станет похотью. Если о белом сказать, что это черное, то черное будет белым, но тем самым все будет опошлено. Так мы окажемся в другом измерении, в котором другое для нас будет абсурдом, а в этом другом наше, соответственно, также будет абсурдом. Возможно ли и надо ли выходить из этого состояния, если оно признается? Лучше в него не попадать. Как тогда достичь этой трезвости исключающего из абсурда ума? Объявить, что все относительно? Не определять никого, кроме самого себя, и быть честным перед самим собой? Ты — тот, каким ты хочешь быть или какой ты есть? И при этом надо меньше болтать? Но и чрезмерное бичевание болтовни есть обычная поза, часто желающая скрыть болтливость самого обличителя. Упрек болтливости справедлив, но дело заключается не в самой по себе болтовне, а в болтающих людях, точнее, в том, какое мы, болтающие, занимаем положение по отношению к нам самим, участвующим в этой болтовне. Важно уметь выйти из болтовни, продолжая ее, чтобы понаблюдать за ней как бы извне и отметить в ее мишуре что-то для себя интересное. Если ты полностью сливаешься с болтовней, то болтовня и будет оставаться всего лишь болтовней. В болтовне может проскользнуть интересная и важная мысль, но, во-первых, сама эта мысль оказывается случайной, во-вторых, она обесцвечивается тем, что затирается болтливым потоком, в-третьих, из выжимок болтовни ничего строгого и цельного не создашь и не вынесешь. Необходима все же собранность…..

…Однако, как определяется тот момент, когда говорить становится необходимым? Даже не как определяется, а проще, когда молчать уже нельзя, а говорить необходимо? Истина мысли противится тому, чтобы ее использовали, как разменную монету. Поэтому и человек стремится, желая персонифицировано уподобиться истине, не допустить втягивания себя в дешевый, необдуманный, механический и автоматический обмен. Если кто-то запустил эту монету в оборот, то это его проблемы, с которыми он будет иметь дело позже, когда контрольно-пропускная система не сработает на нее. Тут лучше использовать то, что тебя застрахует от фальшивки и от попадания в глупость. Таким средством является либо обхождение стороной всякой истины мысли, уносясь в стихию повседневности, в ни к чему не обязывающую болтовню, либо реагирование только на мысль, хотя бы и оборотную от истины, с чем уже во всяком случае можно не соглашаться, а не на недомыслие, которое разлагает и удушает творческую мысль.

В топь попадаешь, останавливаешься, вязнешь и утопаешь в трясине, задыхаясь, глотая грязь, марающую связующие с миром нити и источники. Утрясается в тебе любовь, тяга к истине становится шаблонным обученьем, дух мучается, наполняясь мертвым знанием, выдавая на-гора лишь жалкие цитирования. Продвижение оказывается невозможным, т. к. псевдоумные, но многознающие мужи сказали, что давно все сказано и более того не сказать. А попробуй-ка скажи, как сразу же не преминут поднять тебя на смех, разберут по косточкам, с презрительной ухмылкой и с легкостью причиняя боль. Так выше выразилась претензия на творчество.

Становится все более понятным, что чем больше ты объясняешь, что хочешь быть понятым, и соответственно, чем более искренне ты выходишь навстречу к другим, чтобы они поняли тебя, а ты их, чем более ты разделяешь свою судьбу и жизнь с другими, поверяя тайны, тревоги, волнения и искания своей души, да, или просто говоришь открыто, то тем более ты оказываешься вдруг непонятым. Более того, нередко тебя толкуют превратно или пошло.

Поэтому путь к пониманию другой. Он тоже, как и во многом другом, не имеет прямого курса и направления, он извилист, с множеством обходных путей. К этому следует быть хотя бы готовым, а лучше наученным. Прямолинейность — дорога в тупик, в котором очень мало тех, кто готов тебе поверить и принять тебя. А почему? Может быть потому, что всем известно об искусстве зла рядиться в добрые одежды. В момент творчества мысль не должна подвергаться сомнению и критике, ибо они собьют напряжение творческого акта. Это допустимо только после свершения. Возможно, это сможет стать залогом нового движения творчества. Мы можем идти проторенной дорогой культуры с ее ориентирующими разметками (например, цитатами) о расстояниях, а можем, наоборот, имея в виду эти разметки, прокладывать себе дорогу самостоятельно, возможно, ту же самую, но своими силами (своим языком). Когда же мы такую дорогу не прокладываем, то мы просто скользим по поверхности.

Истина берется нами не на прокат, но следует с нами в нашем движении. Изменение нашего движения и создает обманчивое впечатление изменения самой истины.

В поисках своего духовного Эльдорадо нам всем следовало бы как можно раньше обратиться к дневникам Льва Николаевича Толстого. Быть может, тогда наши усилия в поисках Истины, своего Назначения, и Смысла жизни, не были бы столь драматичны, а их результаты так мизерны и плачевны подчас.

Поразительно, как, не смотря на течение времени и поистине глобальные изменения внешних обстоятельств, остаются так узнаваемы внутренние проблемы человека и интуитивно понятно его духовное содержание. Неудачи и наивная переоценка собственных сил и возможностей, как равно и их недооценка, свойственны всем в раннем возрасте и успех в деле самовоспитания и программирования своей жизни ожидает лишь тех, кто способен критически оценить результаты своей прошлой работы и признать ошибки, а также учитывать опыт других, и уж тем более, непререкаемый авторитет Великих. Знание - Сила! И эту простую Истину, доказанную миллион раз, надо бы усваивать вместе с молоком матери.

В дневниковых записях Льва Николаевича за 1847 год, в недавнем прошлом студента юридического факультета Казанского университета, рассматривается несколько проблем, актуальных, на мой взгляд, для молодого человека, активно культивирующего свою Личность, не только в наш технологический век, но и ещё на столетия вперёд.

При этом я совершенно не склонен представлять философское, мировоззренческое наследие, образ мышления и методику работы над собой Льва Толстого как некое руководство, классический образец в деле духовного и нравственного самовоспитания. Нет, и не может быть теорем, constant-ов и общепринятых норм в поиске Истины. Но игнорировать опыт развития мировоззренческой мысли, практику достижения Цели, накопленную предшествующими поколениями - себе в убыток. Это значит - изобретать велосипед. Ведь мы с вами хоть и не великие, но здравомыслящие мыслители (простите за тавтологию). И не подобает нам попугайски заучивать наизусть, как дацзыбао великого кормчего, цитаты и изречения гениев, но - сам бог велел - проникнуться их глубоким содержанием и смыслом.

Вот как выглядит, например, по толстовски, выстраданный в противоречиях, в неустанной борьбе с порочным самим собой поучительный опыт преодоления:

«Я написал вдруг много правил и хотел им всем следовать; но силы мои были слишком слабы для этого. Теперь же я хочу дать себе одно только правило и прибавить к нему другое тогда только, когда я уже привыкну следовать одному. Первое правило, которое я назначаю, есть следующее №1. Исполняй всё то, что ты определил быть исполнену.»


Это всё то же самое, что сказать: "Не ставь перед собой непосильных задач, всегда начинай с малого, не распыляйся, будь последовательным, но твёрдым". Казалось бы, простые истины. Но одно дело, когда об этом говорит какой-то Отшельник, и совсем другое - Гигант, показавший на примере собственной жизни безграничные возможности Человека.

Свод правил и норм поведения, выработанный им для себя в этот же период (март - май 1847 г.) и выделенный в дневнике отдельной записью было бы полезно взять за основу каждому в самом начале жизненного пути, когда ещё не остыли внутренние порывы к самосовершенствованию и благородным устремлениям Души. Не всё здесь безусловно и приемлемо каждому - Толстой не ангел, не святой - но его восхождение на Олимп, пример делания Себя, духовного роста, постановки и достижения целей - неоценимый вклад в наше общее достояние, и им грех не воспользоваться.

Не должны же мы вечно, как неразумные дети, ценою проб и ошибок, а часто и собственной жизни, идти в слепую, игнорируя в своём заскорузлом невежестве всё то богатство, что даётся нам даром, только возьми, только оторви себя от насиженного проёма в диване.

«...какая цель жизни человека?
...цель жизни человека есть всевозможное способствование к всестороннему развитию всего существующего.
...Я бы был несчастливейший из людей, ежели бы я не нашел цели для моей жизни - цели общей и полезной, полезной потому, что бессмертная душа, развившись, естественно перейдет в существо высшее и соответствующее ей. Теперь же жизнь моя будет вся стремлением деятельным и постоянным к этой одной цели».


Но… жизнь прожить - не поле перейти. Мы все - аргонавты в своём безграничном желании найти Золотое Руно. Насколько же каждый из нас готов не в розовых очках самообмана, а в реальной действительности пройти через огонь, воду и медные трубы к своей заветной мечте? Читая ранний дневник Толстого, мы начинаем осознавать, что фундамент, духовный столп будущего романа "Война и мир", вошедшего в Золотой Фонд мировой литературы, закладывался уже здесь: на полях и страницах многострадальных тетрадок - этом тайном оружии Разума в борьбе с всесильным невежеством.

"Легче написать десять томов философии, чем приложить какое-нибудь одно начало к практике".


О какой практике идёт речь? Очевидно, о практике формирования Личности, целеполагания, нравственного самовоспитания и духовного роста, которыми неизбежно озадачивается всякий молодой человек, начинающий осознавать своё Предназначение и место в этом большом бушующем, неизведанном мире, всякая зарождающаяся Душа, претендующая на Величие и бессмертие. Это практика становления и развития Личности, развития, как Смысла жизни, о чем будущий гений начинает говорить уже несколько дней спустя:

"Я никогда не имел дневника, потому что не видал никакой пользы от него. Теперь же, когда я занимаюсь развитием своих способностей, по дневнику я буду в состоянии судить о ходе этого развития».


Таким образом мы вдруг обнаруживаем, что дневник ведь не самоцель, а средство достижения цели. Это сама методика, система организации жизни, организации правильной, обоснованной, соответствующей избранным ценностям и духовным потребностям человека. А уж как это актуально: остаться самим собой, сохранить верность благородным юношеским порывам, как трудно бороться с пороками в агрессивной среде безразличия и цинизма...

"Ах, трудно человеку развить из самого себя хорошее под влиянием одного только дурного. Пускай не было бы хорошего влияния, но не было бы и дурного, и тогда бы в каждом существе дух взял бы верх над материей…»


Ощущение этого противостояния, этой извечной непримиримой борьбы света и тьмы, добра и зла, вечного и преходящего, жизни и небытия - как в капле живой воды отражалось в его дневнике, хранящем свет и голос формирующейся Души.

Этот внутренний голос, вечный зов своего Прометея, услышать бы нам своевременно…

К сожалению, дневниковое наследие этих двух замечательных людей, многое сделавших для науки, ещё далеко не в полной мере стало достоянием общественности. В настоящее время опубликована лишь незначительная часть их дневников, так сказать, выдержки из них, но которые уже представляют собой значительную ценность не только в сфере дневниковедения, а прежде всего, в области философского осмысления жизни, природы и человеческой сущности. Обнадёживает, однако, то, что сейчас ведётся работа специалистами по подготовке к изданию более полных версий дневников.

Личная жизнь братьев Вавиловых столь же драматична, как плодотворна по своему содержанию их общественная деятельность и научная работа. Талант и жажда знаний, многогранность интересов и непреодолимая тяга к наукам, всё прекрасное, созданное человеческим гением, было им близко и дорого.

Из дневника Николая Вавилова:

«Хочу страстно науки. Люблю её. В ней цель жизни. В ней одной можно испытывать энтузиазм. Верую в ея будущее. Знать, обнимать разумом целость явлений, комбинировать их в стройные гармоническия системы, пользоваться ими для разрешения мировых загадок и применять к улучшению жизни на земле – это значит прожить хорошо, удовлетворить себя».

Чёткая, ясная, хорошо сформулированная предустановка в начале большого пути. И, как естественный результат, мы наблюдаем жизнь великого учёного, внёсшего огромный вклад в развитие отечественной и мировой науки, основоположника эволюционной генетики и селекции сельскохозяйственных культур.

Из дневника Сергея Вавилова:

«Я благодарен прожитым 49 годам за то, что я узнал настоящее, подлинное величие искусства. Я видел и понял Пестумские храмы, Св. Петра, Джорджоне, Леонардо, я слышал и понял Баха, Россини, Моцарта, Бетховена, я знаю Пушкина, Гёте, Тютчева, я знаю Рим и Петербург, Микеланджело и безголовую римскую Венеру. Когда вспоминаешь об этом, - тихая радость и удовлетворённость, как ни от чего другого»


Когда-то и он, вчерашний студент, прошёл по пыльным дорогам войны с томиком Гёте в кармане и всепоглощающей жаждой Познания.

Что подвигает людьми в их столь неординарных пристрастиях, не являющихся условиями физического благополучия и выживания? Дар Божий, генетическая наследственность, одержимость, Духовность, отпущенная сверху, или культивируемая изнутри? Какие внутренние порывы и устремления человека формируют в нём Личность?

«Прочёл шестой раз «Войну и мир». Толстого я могу назвать великим. Пушкиным, Достоевским я доволен, а Толстого читаю шестой раз, и ещё буду читать. Одолел всю математику».


Книги, одни только книги! И ничего вокруг, кроме книг…

«Если бы не было книг – жить бы почти не стоило бы. Книга лучше музыки, живописи, любви и вообще жизни. ………… Вот умрёшь, и половина твоих книг окажется тобой не прочтена».


Юношеская непосредственность - скажем мы? Но и через 30 лет с лишним, переживая утраты, разочарования и физическую усталость, без жеманства и напущенной важности, он с любовью пишет о них:

«Книги, замечательные книги. Как жалко, что с ними, умирая, придётся расстаться».


В жизни братьев Вавиловых, как в капле воды, отразилась судьба страны, история первой половины 20 века. И личные дневники их стали носителями информации, физической памятью этой эпохи, зеркалом творившегося в стране безобразия.

Натруженная рука красного палача смертельной хваткой достала Николая Вавилова, когда тот был в самом расцвете творческих сил, отняла и выбросила на свалку плоды его многолетних трудов, а что-то и попросту уничтожила. Как пишет Г. А. Савина в статье «Чистые линии», посвящённой дневниковым записям Н. Е. Вернадского в отношении Н. Вавилова, «…два грузовика личных вещей и документов Вавилова, изъятых на его ленинградской квартире после ареста, были преданы огню. Остаётся гадать, сколько законченных и незаконченных работ, статей и замыслов навсегда выпало из научного обращения, сколько писем, набросков и заметок всегда будет недоставать при любой попытке воссоздать образ учёного, мир его идей и увлечений».

Так закалялась сталь… Так Советская власть проводила социалистическую селекцию своего народа, современную инквизицию, выковывая из этой стали оловянных солдатиков «светлого коммунистического будущего», зомби, маниакальных фанатиков и убийц, послушных исполнителей изуверской воли своих вождей – государственных преступников, достойных виселицы.

Можно соглашаться или отвергать «философию старческой усталости жить» - синдром старения прослеживается во многих записях Сергея Вавилова в последние годы жизни – но объяснить это и понять не мудрено. Потеря близких (в том числе и брата Николая), мировая гуманитарная катастрофа (что это для человека, которому судьбы мира – не пустой звук), подсознательное, а может быть, и осознанное (мы пока не знаем) разочарование в декларируемых ценностях Советской власти и рабоче-крестьянского государства, на поверку оказавшихся ложными, невозможность посвятить всего себя, без остатка, любимому делу – служению науке, - неизвестно ещё, кем бы стали мы, доведись нам пережить такое…

Завершая одну из тетрадей, Сергей Вавилов пишет:

«Кончается книга…
Замена убегающей памяти. Жалкий призрак надежды поймать уходящее.
Если книжку не сожгут, не выбросят, не изорвут, и она дойдёт до человека с душой и умом - он, наверное, кое-что поймёт относительно трагедии человеческого сознания.

Книга вышла страшная. Книга смертей. Умерли самые близкие: мать, сестра и, наконец, самое страшное – Николай. Застрелился Д. С. Рождественский, умер П. П. Лазарев. Война, Ленинградский ад, внутреннее опустошение, смертельные холодные просторы. Полное замирание желания жить. Остались только Олюшка да Виктор. Начинал книгу совсем иначе. Вышла – траурная книга».


Есть у больших людей какая-то фатальная предрасположенность (или талант предвидения) к пророчеству собственной жизни.

«Вчера мне исполнилось 20 лет. Треть жизни, по крайней мере, прожита».


А умер он через 40. Что это? – Совпадение, синдром пророка, свойственный великим людям, или установка на самопрограммирование, доступная далеко не каждому смертному?

О значении личного дневника Сергей Вавилов пишет не раз.

«Благодарю Бога за то, что веду дневник. Каждый день, на сон грядущий можно опомниться, умерить восторги и укротить печали. Жизнь каждого дня – хаотично разбросана на «экспериментальные точки», но вот берёшь лекало и проводишь между ними, этими точками, стройную кривую, хаос точек пропадает, и становится ясно и спокойно на душе. Дневник – лекало».


Но вот, красной нитью на ниве дневниковедения, уже разменяв шестой десяток, всё тот же вопрос, набивший оскомину, но для каждого из нас, посвятивших бесчисленные часы и бессонные ночи совсем необязательным дневникам, неизменный: зачем?

«Дневники, записи вёл почти непрерывно лет с 15-ти, правда, с перерывами. Зачем? По-видимому, бессознательная попытка осуществить… построение Хеопсовой пирамиды в микромасштабе
Сейчас это больше условный рефлекс. Привык. Польза некоторая: иногда можно на себя оглянуться».


Есть в этом что-то всегда незаконченное, условное, недоговорённое. Но разве для того мы задаём себе этот вопрос: «Зачем?», - чтобы раз и навсегда найти на него однозначный ответ? Не значительно ли более важен для нас сам факт его постановки, факт, определяющий уровень нашего самосознания, стимулирующий к поиску Истины и Духовному Развитию?

Из дневника Николая Вавилова:

«Простится всё тебе, чего не мог ты сделать, то же не простится, что не восхотел; а я хочу, страстно желаю сделать что-нибудь, оправдать своё существование на земле, отдать долг – за всю сумму энергии, потраченной на меня».


Что может быть более актуально для того, кто вознамерился эволюционировать в своём человеческом качестве, а не вечно коснеть, безвозмездно пользуясь жалкими подачками судьбы?

Мы говорим: «Богу – богово, кесарю – кесарево», - заранее оправдывая свою лень и бездействие, подписываем себе приговор посредственности. Но ведь смысл жизни не в том, чтобы достичь каких-то номинальных результатов, раз и навсегда выбранных целей. А в том, чтобы к этим целям идти, культивировать в себе Личность, совершенствоваться в своём существе, в приближении к Идеалу!

«В общем, наши воззрения таковы. Богов и сверхъестественного ничего нет. Абсолютов, абсолютных истин не существует. Сущности вещей мы не постигнем. И глупо, было бы, к этому стремиться. Истина – только истина на сегодняшний день, не более того. Во всех суждениях необходимо помнить, что ты человек, homo sapiens. Реагируя на вещи, только и постигаешь их. Вне тебя, вернее кроме связи меня и мира, ничего я не знаю. Мир как таковой, я – как личность абсолютная, - этого ничего нет. Есть наши ощущения. Более ничего. Причинности как таковой, как её понимали до сих пор, т.е. причины абсолюта нет, и не надо, бесполезно».


И мы видим, ощущаем в живую ту извечную органическую связь, которая передаётся между близкими людьми на уровне подсознания, генетического наследования данных, чувствуем, как перекликается эта Истина, кровь, плоть и Разум, в едином целом: братьях Вавиловых.

«Мысль об эволюции мира – единственное абсолютное, за что ещё можно держаться сознанием. Остальное рассыпается в прах, случайно и не нужно».

Как прожить жизнь «слепым котёнком», не зная, чего хочешь, куда идти и что делать? У каждого психически здорового индивидуума должна быть своя цель. Тот, кто отрицает это, говоря, что у него цели нет, либо нездоров, либо лукавит. Другое дело, что эти цели могут быть настолько различны, насколько разнообразны характеры и типы людей, их физические и духовные потребности, их отношение к себе подобным. Эти цели, как субъективная реальность, могут быть антагонистичны.

В этой связи следует разделить понятия «общей цели» (которая у каждого человека одна) и «цели конкретной» (которых может быть много). Понятие «общей цели» может быть определено, например, как «гармоничное развитие личности», или «служение Богу», «служение Отечеству», «стать богатым», «стать счастливым», «быть независимым» и т.д., - в зависимости от нравственных приоритетов, мировоззрения, убеждений. Цели же конкретные являются производным от этого общего понятия, его составными частями, своего рода механизмами, обеспечивающими реализацию первого. Например: получить соответствующее образование, сделать карьеру, выйти замуж за президента, заработать немного денег на рай в шалаше или виллу у моря - у кого какие материальные и духовные потребности.

В попытке проиллюстрировать сказанное, приведу в пример дневник Льва Николаевича Толстого. Здесь мы становимся свидетелями отчаянной схватки с порочным Собой, тяжёлой, изнурительной борьбы с бесом, который живёт в человеке. На протяжении многих лет, снова и снова, как размываемый ливнем замок из песка, он по песчинкам собирает этот зыбкий, такой уязвимый, подверженный всем ветрам духовный мир. И вот - как раз то, о чём мы с вами сейчас говорим:

"Я пропаду, ежели не исправлюсь. С теми данными характера, воспитанья, обстоятельств и способностей для меня нет середины, или блестящая, или жалкая будущность. Все силы моего характера на иправление. Главные пороки: бесхарактерность - неисполнение предначертаний. Средство исправления: 1) знать общую цель и 2) обдумывать и записывать будущие деяния и исполнять их, хотя бы они были дурны. Цель моя - добро ближнего и образование себя в такой степени, чтобы я был способен делать его...
...Моя главная цель в жизни есть добро ближнего, и цели условные - слава литературная, основанная на пользе, добре ближнему; богатство, основанное на трудах, полезных для ближнего, оборотах и игре, и направленное для добра; слава служебная, основанная на пользе отечества.
В дневнике буду разбирать, что я сделал каждый день для достижения сих четырёх целей и сколько раз не исполнил предназначенного".

Несколько сумбурно, казалось бы, и бессвязно, но эти внутренние наставления предназначались не для удовлетворения художественного вкуса празднолюбопытствующего читателя, а для внутреннего потребления. И при вдумчивом чтении понять сказанное не мудрено.

Выбор конкретной цели, планка высоты, которую мы себе устанавливаем, зависит от того, какую часть нашего идеала мы считаем доступной для себя, что будет нам «по зубам», соответствовать нашим физическим возможностям и желанию. Слишком высокая планка превращает реальную цель в несбыточную мечту. Слишком низкая - ущемляет наше самолюбие и человеческое достоинство. Поэтому, выбор Цели - всегда ответственный и тяжёлый труд. Задача №1 для того, кто вознамерился прожить свою жизнь не напрасно. Это есть Момент Истины, который должен почувствовать каждый, хотя бы однажды, чтобы определить вектор своего движения. И чем раньше мы это сделаем, тем достойнее проживём жизнь, тем более высокую планку можно ставить перед собой.

Позиционирование себя в роли кого? Борца, защитника, матери, художника, политического деятеля... В зависимости от этого человек и делает свой выбор, определяет цели: они должны отвечать, чётко и однозначно, образу «Себя». Каждый, в меру своего больного или здорового воображения, мнит себя кем-то и, оглядываясь на это, строит свои планы на будущее, видит общую Цель, достижение которой и является Смыслом Жизни.

Нам, конечно, более понятно и симпатично другое высказывание Толстого на этот счёт, из раннего его дневника. Но здесь - чётко и однозначно определена лишь общая его цель - Цель жизни:

«…какая цель жизни человека? Какая бы ни была точка исхода моего рассуждения, что бы я ни принимал за источник оного, я прихожу всегда к одному заключению: цель жизни человека есть всевозможное способствование к всестороннему развитию всего существующего. Начну ли я рассуждать, глядя на природу, я вижу, что всё в ней постоянно развивается и что каждая составная часть её способствует бессознательно к развитию других частей; человек же, так как он есть такая же часть природы, но одарённая сознанием, должен также, как и другие части, но сознательно употребляя свои душевные способности, стремиться к развитию всего существующего. Стану ли я рассуждать, глядя на историю, я вижу, что весь род человеческий постоянно стремился к достижению этой цели. Стану ли рассуждать рационально, то есть рассматривая одни душевные способности человека, то в душе каждого человека нахожу это бессознательное стремление, которое составляет необходимую потребность его души. Стану ли рассуждать, глядя на историю философии, найду, что везде и всегда люди приходили к тому заключению, что цель жизни человека есть всестороннее развитие человечества. Стану ли рассуждать, глядя на богословию, найду, что у всех почти народов признаётся существо совершенное, стремиться к достижению которого признаётся целью всех людей. И так я, кажется, без ошибки за цель моей жизни могу принять сознательное стремление к всестороннему развитию всего существующего.
Я бы был несчастливейший из людей, ежели бы я не нашёл цели для моей жизни - цели общей и полезной, полезной потому, что бессмертная душа, развившись, естественно перейдёт в существо высшее и соответствующее ей. Теперь же жизнь моя будет вся стремлением деятельным и постоянным к этой одной цели».

Как видим, эта Цель заключается в слове «развитие». Кстати, у большинства Великих, да и просто образованных людей, эта Цель совпадает. Есть, наверное, над чем задуматься… У большинства простых людей Цель - Счастье. У глубоко Верующих - служение Богу.

Мы все разные. Но эта разность делится на две полярные категории людей. Одна из которых - одухотворённые личности (при этом не важно, насколько ты знаменит или образован). Другая - аморфная масса из плоти, от которой смердит (и тут - не имеет значения, какое положение в обществе занимает человек).

Больше всего меня поражает в людях, казалось бы, интеллигентных и, зачастую, преуспевающих, их мнимая чистоплотность, ханжеская педантичность и обстоятельность в уходе за своим телом. Спору нет: гигиена необходима. Но почему мы так часто не уделяем должного внимания гигиене своей Души, с лёгкостью наивной, а подчас, и циничной, допуская её распущенность?

Глубоко убеждён, что Мир стоит - на первых, потому что их подавляющее большинство, и за ними - сила! Эти люди - обеспечивают Развитие, Прогресс общества в целом. Их антиподы - работают на реЭволюцию, неощутимо имеющую место в общем процессе развития. Бороться с последним, как с имеющим место явлением, бессмысленно, потому что это - элемент естественного отбора, жестокий, но справедливый, с лёгкой руки матушки Природы.

Ибо каждому предоставлен шанс, несмотря на все неравные условия существования, право выбора жизненного пути - куда идти: к вечной жизни и духовной гармонии с окружающим миром, или - в царство тьмы и забвения, неумолимо, шаг за шагом, год за годом, день за днём, теряя способность и желание жить, приближаться к абсолютному нулю, превращаясь в ничто…

Однако, никому из нас не следует обольщаться, что всё сказанное касается кого угодно (бомжей, преступников, наркоманов), только не нас самих. Если кто-то думает так, то уподобляется страусу, который, не желая ничего знать и слышать о грозящей опасности, зарывает голову в песок. Ха, какой остроумный способ самообмана!

Если мы не будем каждодневно, ежечасно сверять с нами же выбранным эталоном свой вектор движения, не контролируя себя, не заботясь о собственной Душе, то очень скоро потеряем ориентир, подвергнувшись страшной опасности обратного движения. Любое наше желание должно быть закреплено в готовности к его исполнению.

«О, бесплодные порывы, бесплодные и жалкие интриги, бесплодные споры с семьёй, бесплодные вечера, проведённые в разговорах о том, чего бы мне хотелось, причём не делается ни единого шага, чтобы достигнуть цели!»

Движение к Цели - необходимый элемент жизнедеятельности. Это инстинкт, заложенный в нас Природой, обеспечивающий продолжение жизни. Рыба идёт на нерест против течения (в определённое место, с определённой целью), и если попадаются особи, которые отказываются от этой борьбы, то у них нет будущего. Утрата этого инстинкта для человека - самая большая потеря - хуже физического уродства.

Б. Колумбаев (монография "Третий человек") пишет: "У каждого человека есть своя звезда, а если её нет, то и человека нет, есть лишь передвигающееся по земле полуживотное, ограниченное сиюминутными потребностями. И путь к своей звезде каждый должен проделать сам".

Постановка и постоянное видение Цели помогает человеку жить, делает его жизнь осмысленной, яркой и интересной, придаёт силу и энергию, вселяет оптимизм, укрепляет Веру в Себя, в свою Значимость и неограниченные возможности самореализации. Каким образом выполнить эту нелёгкую задачу: правильный выбор Цели и её постоянное видение? Есть ли универсальный, эффективный способ слежения? Ведь не секрет, что свойственно человеку забывать обо всём всуе, отдаваясь на откуп слабостям, безнравственному малодушию и страстям. И только в редкие мгновенья озарения, заглядывая в себя, стыдливо общаясь со своей Душой, мы с сожалением отмечаем, что от нас навязчиво ускользает что-то бесценное, вечное, главное…

Существует ли нечто, что могло бы внедрить в твою реальную жизнь такую жизнеспособную систему самосовершенствования, самореализации и достижения Цели, которая не давала бы сбоев и позволяла бы тебе всегда оставаться на пульсе своей Души? И если кто-то спросит меня, знаю ли я эту скрытую «за семью печатями» тайну, то со всей ответственностью скажу: Это - Твой Личный Дневник!

Среди памятников литературного творчества отечественной истории не сохранилось сколько-нибудь древних экспонатов, относящихся, скажем, к периоду Киевской Руси, которые можно было бы причислить к жанру дневника. В немногочисленных сохранившихся реликвиях той поры мы находим, как правило, лишь выписки из Евангелие и других произведений греко-римской культуры, появлявшиеся на Руси в связи с утверждением христианства, развитием экономических и культурных связей с Византией. Большей частью, это относится к летописям.

Но летописи и их более поздние списки нельзя рассматривать в качестве своего рода прообраза дневника. Даже к мемуарному жанру их никак нельзя отнести. Ведь это были не воспоминания летописцев, а переписка либо более ранних источников, либо изложение сомнительной достоверности преданий, сказаний, сказок, легенд, либо относительно достоверные сведения из жизни современников. Причём, летописец почти всегда самоотстранялся от изложения событий «от первого лица» - от своего имени, а датировка отсутствовала. События же увязывались по времени обыкновенно с библейскими обстоятельствами, церковными и языческими праздниками. Говоря о летописи, мы имеем дело с самостоятельным литературным явлением, имеющем глубокие исторические корни и традиции (в целом, утраченные ныне), но не имеющем прямого отношения к рассматриваемой нами тематике и не являющимся сколько-нибудь родственным ей, учитывая стиль и способ описания.  Можно с уверенностью сказать, что они стояли ближе к художественной литературе, чем к документальной, довольно достоверно описывая нравы и обычаи тех времён, передавая традиции и фольклор, но сомнительными, как источники исторических сведений.

Постепенно, по мере укрепления христианских ценностей, развития собственной государственности и культуры, а главным образом, благодаря обретению своей азбуки, стали появляться произведения, собственно написанные в России. При этом письменность всё более приобретает прикладное, житейское, мирское назначение, постепенно теряя свою функцию, как средство исключительно церковной коммуникации.  Киевская Русь и феодальные княжества России не оставили нам свидетельств существования авторских подневных датированных записей от первого лица, но это ещё не говорит о том, что их не было в принципе. Всё более входили в практику всякого рода грамоты, духовные, завещания, письма, послания, где, по крайней мере, более-менее точно определялись дата и авторство документов. Некоторым из них посчастливилось стать бесценными реликвиями далёких потомков.

К числу наиболее ранних таких документов можно отнести так называемое «поучение сыновьям» Владимира Мономаха, написанное им собственноручно, но не сохранившееся в оригинале, а лишь изложенное в одной из летописей. Летописец, надо предполагать, копировал первоисточник. И слава ему, а не то бы мы и этого не имели.

Но на какой год приходится оригинал утраченной рукописи Мономаха - неизвестно. У исследователей до сих пор нет единого мнения по этому поводу, да и вряд ли оно когда будет. Расхождения составляют разницу в… 25 лет. То есть, некоторыми учёными признаётся, что основной текст «поучения», содержащий подробное жизнеописание князя (его автобиографию) составлен задолго до его смерти, а позднейшие вставки, как то: «сидя на санях» (в преддверии смерти) и другие – результат неоднократного редактирования самим Мономахом, как считает Н. В. Шляков («О поучении Владимира Мономаха». СПб., 1900 г.)

«Итак, - резюмирует в предисловии к своему переводу произведения А. Ю. Карпов, - "Поучение" Владимира Мономаха… …представляет собой единое произведение. Единое по жанру, но единое ли по времени работы над ним? Мысль о том, что князь возвращался к "Поучению" и дорабатывал его, высказанная еще М. П. Погодиным и Н. В. Шляковым и поддержанная Д. С. Лихачевым, кажется весьма плодотворной».

И далее пишет:

«Можно согласиться с основным выводом М. П. Погодина: Мономах, действительно, сам указал причину, заставившую его взяться за перо ("усретоша бо мя слы от братья моея на Волзе …"); по всей вероятности, именно на этом пути ("и се ныне иду Ростову") он и начал работу над "Поучением". Очень показательно, что, подробно рассказав о своем черниговском и переяславском княжении, Мономах ни словом не обмолвился о княжении в Киеве. На мой взгляд, это однозначно свидетельствует о том, что "Поучение", в основной своей части, написано до вступления Мономаха на киевский престол, то есть до мая 1113 г…
…В самом деле, трудно объяснить, почему Мономах так подробно описывает свои "пути" до 1096—1097 гг. (или, может быть, до 1100—1101 гг., см. выше), которым отведено в рукописи почти три полных листа, а о событиях, относящихся к более позднему времени (до 1117 г.) упоминает лишь вскользь, в нескольких фразах. Рассказ об этих последних событиях занимает в рукописи Лаврентьевской летописи лишь несколько строчек и скомпонован в одном месте: между фразой "а се ныне иду Ростову" и воспоминаниями о частых поездках Владимира из Чернигова в Киев еще при жизни отца (т. е. ранее 1093 г.). Вполне естественно предположить, что эти несколько строк представляют собой позднейшую вставку, сделанную самим Мономахом в первоначальный текст своего "Поучения"».

К чему я клоню…

Если довериться летописцу в том, что он относительно точно воспроизвёл содержание этого документа, то можно смело отнести последний, как минимум, к мемуарному жанру, а это уже что-то родственное по отношению к дневнику. И хотя по определению это произведение адресовано ближайшим наследникам (сыновьям), ничто не противоречит тому, чтобы рассматривать его более широко: и как завещание более отдалённым потомкам, и как наставление соотечественникам и как духовный памятник Личности в целом.

Даже современный мемуарный жанр не всегда предполагает точную дату завершения работы (завершение написания воспоминаний). Как правило, это некое заключение по итогам жизни, авторская оценка всего состоявшегося на момент «подведения черты», отчёт о проделанной работе с точки зрения оправдания Себя, поиска ответа на вопрос: «Не напрасно ли я прожил жизнь?», своего рода исповедь, где дата написания текста уже не столь актуальна, как дата окончания жизни. Мемуары обычно пишут те, кому уже есть что сказать другим людям, кто начинает чувствовать, что надо что-то сказать. И этим параметрам явно соответствовал наш Мономах.

Опустим библейский официоз в произведении, неизменно сопутствовавший всякому личному и письменному обращению той далекой эпохи. На нём строилась вся нравственная и законодательная база наших предков. Это другая тема. Но приведём здесь сугубо личное, исходящее из глубины Души, из Себя.

«…Прочитав эти словеса божественные, дети мои, восхвалите Бога, давшего нам милость Свою. А это — от худого моего ума наставление. Послушайте меня: если не всё примите, то половину. Если смягчит вам Бог сердце, слезы пролейте о грехах своих, говоря: "Как помиловал Ты блудницу, и разбойника, и мытаря, так и нас, грешных, помилуй". И в церкви то делайте, и [спать] ложась. Ни одной ночи не пропускайте: если можете, поклонитесь до земли; если же занеможется вам — тогда трижды. А того не забывайте, не ленитесь: ведь этим ночным поклоном и [молитвенным] пением человек побеждает дьявола, и что человек нагрешит за день, этим избавляется. И когда на коне едете и нет у вас ни с кем дела, если других молитв не умеете сказать, "Господи помилуй" повторяйте беспрестанно в тайне (ибо эта молитва всех лучше) — нежели о пустом думать, ездя.

Более же всего убогих не забывайте, но сколько можете по силам вашим, кормите, и сироте [милостыню] подавайте, и вдовицу сами оправдывайте, а не давайте сильным погубить человека. Ни правого, ни виноватого не убивайте и не повелевайте убить его; если и будет достоин смерти, не губите никакой души христианской. Говоря что-либо — дурное ли, доброе, — не клянитесь Богом, не креститесь — нет в том тебе никакой нужды. Если же будете крест целовать братии или еще кому, то, проверив сердце свое, на чем можете устоять, на том целуйте, а дав целование, соблюдайте его, чтобы, нарушив, не погубить души своей. Епископов, и священников, и игуменов [почитайте]; с любовью принимайте от них благословение, и не отстраняйтесь от них, и по силам любите и заботьтесь о них, чтобы принять по их молитве от Бога. Более всего гордости не имейте в сердце и в уме, но скажем: смертны мы, сегодня живы, а завтра в гробу; всё, что Ты дал нам, — не наше, но Твое, поручил нам на малое время. И в земле [ничего] не прячьте — то нам великий грех.

Старых почитай, как отца, а молодых — как братьев. В дому своем не ленитесь, но за всем смотрите. Не полагайтесь на тиуна или на отрока, чтобы не посмеялись приходящие к вам ни над домом вашим, ни над обедом вашим. На войну выйдя, не ленитесь. На воевод не полагайтесь; ни питью, ни еде не потворствуйте, ни спанью; и сторожей сами снаряжайте. И ночью, повсюду наряд расставив, около воинов ложитесь, а вставайте рано. И оружие не снимайте с себя сразу, не оглядевшись, по беспечности — ибо внезапно человек погибает. Лжи остерегайтесь, и пьянства, и блуда: оттого ведь душа погибает и тело. Куда бы ни держали путь по своим землям, не давайте отрокам ни своим, ни чужим вред причинять ни селам, ни посевам, чтобы не начали проклинать вас. Куда же пойдете и где остановитесь, напоите, накормите жаждущего. А более всего чтите гостя, откуда бы он к вам ни пришел: простолюдин ли, или знатный, или посол. Если не можете одарить — то пищей и питьем: они ведь, проходя, прославят человека по всем землям или добрым, или злым. Больного навестите, покойника проводите, ибо все мы смертны. И мимо человека не пройдите, не поприветствовав, доброе слово ему скажите. Жену свою любите, но не дайте им над собою власти. А вот вам конец всему: страх Божий имейте превыше всего.

Если начнете забывать это, то часто перечитывайте: и мне будет не стыдно, и вам будет добро.

Чего умеете хорошего, того не забывайте, а чего не умеете, тому учитесь. Как и отец мой, дома сидя, выучил пять языков — оттого и честь от иных земель. Леность ведь всему мать: что кто умеет, то забудет, а чего не умеет, тому не научится. Добро же творя, не ленитесь ни на что доброе, прежде всего к церкви: да не застанет вас солнце в постели. Так ведь поступал отец мой блаженный и все добрые мужи свершенные. На заутрене воздав Богу хвалу, и потом при восходе солнца, и увидев солнце, [надлежит] прославить Бога с радостью и сказать: "Просвети очи мои, Христе Боже, давший мне свет Твой прекрасный" (ср. Пс. 12, 4). И еще: "Господи, приложи мне лето к лету, чтобы, в прочих грехах своих покаявшись, исправил жизнь свою". Так я прославляю Бога, и когда сажусь думать с дружиною, или [собираюсь] творить суд людям, или на охоту ехать, или на сбор дани, или ложиться спать; спанье от Бога установлено в полдень — в это ведь время почивают и зверь, и птицы, и люди.

А теперь поведаю вам, дети мои, труд свой, как трудился я, в разъездах и на охотах, [с] тринадцати лет...»

Далее подробно приводятся автобиографические сведения («Поучение» Владимира Мономаха), которые, собственно, и стали «притчей во языцех» всех исследователей, пытавшихся сопоставить описываемые  события с предполагаемым временем написания этого произведения. Так и не найдя «общего знаменателя», наши учёные скромно завуалировали главное в определении жанра изучаемого предмета.

Смею предположить, руководствуясь логикой, что сам автор этих с позволения сказать мемуаров, в совершенстве владевший грамотой, для написания своего бессмертного и бесценного для нас «поучения», пользовался, в той или иной мере, какими-то черновыми записями, памятками «для себя», где сохранял основные обстоятельства места и времени тех или иных событий из своей жизни.

Достаточно просто прочитать этот документ истории, чтобы иметь основание сделать такую гипотезу. И хотя некоторые исследователи ссылаются на отличную память Мономаха, цитировавшего наизусть Евангелие, но библейские догмы - это одно, их следовало знать каждому христианину, подобно тому как нынешние набожные люди легко цитируют библию, а подробные обстоятельства многолетней давности из реальной жизни - другое. Многие ли из нас столь же подробно и живо могут описать, полагаясь лишь на свою память, события давно минувших дней?

Что говорит в принципе против того, что Мономах вёл (с тринадцати лет!), своего рода, записную книжку или даже дневник, который и послужил в последствии основным материалом для написания «Поучения»? Напротив, подробности его жизнеописания, содержащиеся в «Поучении», наталкивают на мысль об этом. В таком случае, эти гипотетические записи (если, конечно, они существовали) и могли бы рассматриваться в качестве одного из прообразов современного дневника.

Мало того, у нас нет никаких оснований категорически отрицать, что сам оригинал «поучения», написанный собственной рукой Мономаха, в действительности мог представлять собою дневник. Именно в пользу этой, самоубийственной для меня гипотезы, и говорит то, что исследователи до сих пор спорят о времени написания оригинала рукописи.

Оправдываясь, скажу, что гипотеза, в отсутствие точных сведений, - не кощунство, а лишь один из способов, признанных наукой, приблизиться к истине. Насколько «научна» именно эта гипотеза - вопрос, вероятно, спорный. Я пока не готов идти на пролом, голословно утверждая её состоятельность, так как пользуюсь логическим анализом уже добытых авторитетными учёными сведений и не компетентен в чисто научных вопросах. Но и не намерен отказывать себе в удовольствии и праве предполагать, тогда как истинные профессионалы не особо то и располагают.

Конечно, можно с уверенностью сказать, что дневниковедение как культура, в нашем нынешнем представлении, в этот древний период нашей истории ещё не зародилось. Принято считать, что дневники, в их современном виде, появились в России лишь к концу 18-го века. Тем не менее, это не произошло на пустом месте: доселе они назывались, может быть, по другому, и несли в себе скорее практическое, сугубо прикладное значение, более выполняя функцию журнала, некой записной книжки, хранилища данных, важной информации, экономического, статистического, учётного характера. Об этом свидетельствует и то, что само понятие "дневник" - более поздняя словоформа, чем "журнал", "записная книжка", означавшие в конце 18-го - начале 19-го века одно и то же.

Таким образом, предшественниками классического дневника можно считать такие документы, которые наиболее полно соответствуют нашему нынешнему представлению о назначении и функциях дневника. Несогласие с этим не критично, но на мой взгляд отдаляет от правильного (научного) анализа исторического прошлого. Если в ведении дневника взять за основу методологию летописных традиций, которая всё ещё имеет место быть даже у современных авторов, то о документальности нужно забыть, а следовательно, и об уроках истории… Делая современную летопись, вроде т.н. «политических дневников», всевозможных публицистических сериалов под вывеской «дневника», мы снимаем с себя ответственность за «правду» и «ложь», идеализируем описываемые события и наше отношение к ним, вольно или невольно искажаем действительность в угоду навязываемым стереотипам и общественному мнению, дезавуируем грань между личным и официозом.

"Вчера вечером я был взволнован до слёз беседой со старушкой Морозовой, вдовой Петра Осиповича. Меня позвали к ней вниз, в коридор, где живут наиболее захудалые жильцы "Дома Искусств". Она поведала мне своё горе: после Петра Осиповича осталась огромная библиотека, стоящая несколько миллионов - а может быть и миллиард. Комиссариат хочет разрознить эту библиотеку: часть послать в провинцию, в какой-то нынешний университет, часть ещё куда-то, а часть - отдать в Институт Живого Слова - Гернгросу.


- А Гернгрос жулик! - восклицает она. - Он на Александринской сцене недаром так хорошо играет жуликов. Он сам прохвост! И я ему ни одной книжки не дам. Моё желание отдать всю библиотеку бесплатно второму Педагогическому Институту, что на площади св. Марка ("ах, нет, не Марка, а Маркса, я всё путаю!"). В этом институте покойный П. О. читал, там его любили, я хочу всю библиотеку бесплатно отдать в этот институт.

- Но ведь Гернгрос вам заплатит!

- Не хочу я книгами своего мужа торговать. Я продам его шубу, брюки продам, но книг я продавать не желаю. Я лучше с голоду помру, чем продавать книги...

И действительно помирает с голоду. Никаких денег, ни крошки хлеба.

Меня привела к ней добрейшая душа (сестра художника) Мария Александровна Врубель, которая и сказала ей, что, увы, хлеба она нигде не достала.


И вот, сидя в холодной комнатёнке, одна, седая, хилая старушонка справляет голодную тризну в годовщину со дня смерти своего Петра Осиповича. Один только Модзалевский вспомнил об этой годовщине - и прислал ей сочувственное письмо.


- Я каждый день ходила в Комиссариат Просвещения к Кристи. И он велел меня не принимать. - Должно быть, у вас много времени, если вы каждый день являетесь ко мне на приём, - говорил он.

 - И буду являться, буду, буду, не желаю я, чтобы вы отдавали библиотеку прохвосту. Только через мой труп вы унесёте хоть одну книжку Петра Осиповича к Гернгросу.

...а я слушал и холодел..."