Среди памятников литературного творчества отечественной истории не сохранилось сколько-нибудь древних экспонатов, относящихся, скажем, к периоду Киевской Руси, которые можно было бы причислить к жанру дневника. В немногочисленных сохранившихся реликвиях той поры мы находим, как правило, лишь выписки из Евангелие и других произведений греко-римской культуры, появлявшиеся на Руси в связи с утверждением христианства, развитием экономических и культурных связей с Византией. Большей частью, это относится к летописям.

Но летописи и их более поздние списки нельзя рассматривать в качестве своего рода прообраза дневника. Даже к мемуарному жанру их никак нельзя отнести. Ведь это были не воспоминания летописцев, а переписка либо более ранних источников, либо изложение сомнительной достоверности преданий, сказаний, сказок, легенд, либо относительно достоверные сведения из жизни современников. Причём, летописец почти всегда самоотстранялся от изложения событий «от первого лица» - от своего имени, а датировка отсутствовала. События же увязывались по времени обыкновенно с библейскими обстоятельствами, церковными и языческими праздниками. Говоря о летописи, мы имеем дело с самостоятельным литературным явлением, имеющем глубокие исторические корни и традиции (в целом, утраченные ныне), но не имеющем прямого отношения к рассматриваемой нами тематике и не являющимся сколько-нибудь родственным ей, учитывая стиль и способ описания. Можно с уверенностью сказать, что они стояли ближе к художественной литературе, чем к документальной, довольно достоверно описывая нравы и обычаи тех времён, передавая традиции и фольклор, но сомнительными, как источники исторических сведений.

Постепенно, по мере укрепления христианских ценностей, развития собственной государственности и культуры, а главным образом, благодаря обретению своей азбуки, стали появляться произведения, собственно написанные в России. При этом письменность всё более приобретает прикладное, житейское, мирское назначение, постепенно теряя свою функцию, как средство исключительно церковной коммуникации. Киевская Русь и феодальные княжества России не оставили нам свидетельств существования авторских подневных датированных записей от первого лица, но это ещё не говорит о том, что их не было в принципе. Но уже всё более входили в практику всякого рода грамоты, духовные, завещания, письма, послания, где, по крайней мере, более-менее точно определялись дата и авторство документов. Некоторым из них посчастливилось стать бесценными реликвиями далёких потомков.

К числу наиболее ранних таких документов можно отнести так называемое «поучение сыновьям» Владимира Мономаха, написанное им собственноручно, но не сохранившееся в оригинале, а лишь изложенное в одной из летописей. Летописец, надо предполагать, копировал первоисточник. И слава ему, а не то бы мы и этого не имели.

Но на какой год приходится оригинал утраченной рукописи Мономаха - неизвестно. У исследователей до сих пор нет единого мнения по этому поводу, да и вряд ли оно когда будет. Расхождения составляют разницу в… 25 лет. То есть, некоторыми учёными признаётся, что основной текст «поучения», содержащий подробное жизнеописание князя (его автобиографию) составлен задолго до его смерти, а позднейшие вставки, как то: «сидя на санях» (в преддверии смерти) и другие – результат неоднократного редактирования самим Мономахом, как считает Н. В. Шляков («О поучении Владимира Мономаха». СПб., 1900 г.)

«Итак, - резюмирует в предисловии к своему переводу произведения А. Ю. Карпов, - "Поучение" Владимира Мономаха… …представляет собой единое произведение. Единое по жанру, но единое ли по времени работы над ним? Мысль о том, что князь возвращался к "Поучению" и дорабатывал его, высказанная еще М. П. Погодиным и Н. В. Шляковым и поддержанная Д. С. Лихачевым, кажется весьма плодотворной».

И далее пишет:

«Можно согласиться с основным выводом М. П. Погодина: Мономах, действительно, сам указал причину, заставившую его взяться за перо ("усретоша бо мя слы от братья моея на Волзе …"); по всей вероятности, именно на этом пути ("и се ныне иду Ростову") он и начал работу над "Поучением". Очень показательно, что, подробно рассказав о своем черниговском и переяславском княжении, Мономах ни словом не обмолвился о княжении в Киеве. На мой взгляд, это однозначно свидетельствует о том, что "Поучение", в основной своей части, написано до вступления Мономаха на киевский престол, то есть до мая 1113 г…

…В самом деле, трудно объяснить, почему Мономах так подробно описывает свои "пути" до 1096—1097 гг. (или, может быть, до 1100—1101 гг., см. выше), которым отведено в рукописи почти три полных листа, а о событиях, относящихся к более позднему времени (до 1117 г.) упоминает лишь вскользь, в нескольких фразах. Рассказ об этих последних событиях занимает в рукописи Лаврентьевской летописи лишь несколько строчек и скомпонован в одном месте: между фразой "а се ныне иду Ростову" и воспоминаниями о частых поездках Владимира из Чернигова в Киев еще при жизни отца (т. е. ранее 1093 г.). Вполне естественно предположить, что эти несколько строк представляют собой позднейшую вставку, сделанную самим Мономахом в первоначальный текст своего "Поучения"». (Карпов А. Ю. Великий князь Владимир Мономах. М.: Русскiй мiръ, 2006 (серия Русскiй мiръ в лицах)).

К чему я клоню…

Если довериться летописцу в том, что он относительно точно воспроизвёл содержание этого документа, то можно смело отнести последний, как минимум, к мемуарному жанру, а это уже что-то родственное по отношению к дневнику. И хотя по определению это произведение адресовано ближайшим наследникам (сыновьям), ничто не противоречит тому, чтобы рассматривать его более широко: и как завещание более отдалённым потомкам, и как наставление соотечественникам и как духовный памятник Личности в целом.

Даже современный мемуарный жанр не всегда предполагает точную дату завершения работы (завершение написания воспоминаний). Как правило, это некое заключение по итогам жизни, авторская оценка всего состоявшегося на момент «подведения черты», отчёт о проделанной работе с точки зрения оправдания Себя, поиска ответа на вопрос: «Не напрасно ли я прожил жизнь?», своего рода исповедь, где дата написания текста уже не столь актуальна, как дата окончания жизни. Мемуары обычно пишут те, кому уже есть что сказать другим людям, кто начинает чувствовать, что надо что-то сказать. И этим параметрам явно соответствовал наш Мономах.

Опустим библейский официоз в произведении, неизменно сопутствовавший всякому личному и письменному обращению той далекой эпохи. На нём строилась вся нравственная и законодательная база наших предков. Это другая тема. Но приведём здесь сугубо личное, исходящее из глубины Души, из Себя.

«…Прочитав эти словеса божественные, дети мои, восхвалите Бога, давшего нам милость Свою. А это — от худого моего ума наставление. Послушайте меня: если не всё примите, то половину.

Если смягчит вам Бог сердце, слезы пролейте о грехах своих, говоря: "Как помиловал Ты блудницу, и разбойника, и мытаря, так и нас, грешных, помилуй". И в церкви то делайте, и [спать] ложась. Ни одной ночи не пропускайте: если можете, поклонитесь до земли; если же занеможется вам — тогда трижды. А того не забывайте, не ленитесь: ведь этим ночным поклоном и [молитвенным] пением человек побеждает дьявола, и что человек нагрешит за день, этим избавляется. И когда на коне едете и нет у вас ни с кем дела, если других молитв не умеете сказать, "Господи помилуй" повторяйте беспрестанно в тайне (ибо эта молитва всех лучше) — нежели о пустом думать, ездя.

Более же всего убогих не забывайте, но сколько можете по силам вашим, кормите, и сироте [милостыню] подавайте, и вдовицу сами оправдывайте, а не давайте сильным погубить человека. Ни правого, ни виноватого не убивайте и не повелевайте убить его; если и будет достоин смерти, не губите никакой души христианской. Говоря что-либо — дурное ли, доброе, — не клянитесь Богом, не креститесь — нет в том тебе никакой нужды. Если же будете крест целовать братии или еще кому, то, проверив сердце свое, на чем можете устоять, на том целуйте, а дав целование, соблюдайте его, чтобы, нарушив, не погубить души своей. Епископов, и священников, и игуменов [почитайте]; с любовью принимайте от них благословение, и не отстраняйтесь от них, и по силам любите и заботьтесь о них, чтобы принять по их молитве от Бога. Более всего гордости не имейте в сердце и в уме, но скажем: смертны мы, сегодня живы, а завтра в гробу; всё, что Ты дал нам, — не наше, но Твое, поручил нам на малое время. И в земле [ничего] не прячьте — то нам великий грех.

Старых почитай, как отца, а молодых — как братьев. В дому своем не ленитесь, но за всем смотрите. Не полагайтесь на тиуна или на отрока, чтобы не посмеялись приходящие к вам ни над домом вашим, ни над обедом вашим. На войну выйдя, не ленитесь. На воевод не полагайтесь; ни питью, ни еде не потворствуйте, ни спанью; и сторожей сами снаряжайте. И ночью, повсюду наряд расставив, около воинов ложитесь, а вставайте рано. И оружие не снимайте с себя сразу, не оглядевшись, по беспечности — ибо внезапно человек погибает. Лжи остерегайтесь, и пьянства, и блуда: оттого ведь душа погибает и тело. Куда бы ни держали путь по своим землям, не давайте отрокам ни своим, ни чужим вред причинять ни селам, ни посевам, чтобы не начали проклинать вас. Куда же пойдете и где остановитесь, напоите, накормите жаждущего. А более всего чтите гостя, откуда бы он к вам ни пришел: простолюдин ли, или знатный, или посол. Если не можете одарить — то пищей и питьем: они ведь, проходя, прославят человека по всем землям или добрым, или злым. Больного навестите, покойника проводите, ибо все мы смертны. И мимо человека не пройдите, не поприветствовав, доброе слово ему скажите. Жену свою любите, но не дайте им над собою власти. А вот вам конец всему: страх Божий имейте превыше всего.

Если начнете забывать это, то часто перечитывайте: и мне будет не стыдно, и вам будет добро.

Чего умеете хорошего, того не забывайте, а чего не умеете, тому учитесь. Как и отец мой, дома сидя, выучил пять языков — оттого и честь от иных земель. Леность ведь всему мать: что кто умеет, то забудет, а чего не умеет, тому не научится. Добро же творя, не ленитесь ни на что доброе, прежде всего к церкви: да не застанет вас солнце в постели. Так ведь поступал отец мой блаженный и все добрые мужи свершенные. На заутрене воздав Богу хвалу, и потом при восходе солнца, и увидев солнце, [надлежит] прославить Бога с радостью и сказать: "Просвети очи мои, Христе Боже, давший мне свет Твой прекрасный" (ср. Пс. 12, 4). И еще: "Господи, приложи мне лето к лету, чтобы, в прочих грехах своих покаявшись, исправил жизнь свою". Так я прославляю Бога, и когда сажусь думать с дружиною, или [собираюсь] творить суд людям, или на охоту ехать, или на сбор дани, или ложиться спать; спанье от Бога установлено в полдень — в это ведь время почивают и зверь, и птицы, и люди.

А теперь поведаю вам, дети мои, труд свой, как трудился я, в разъездах и на охотах, [с] тринадцати лет...»

Далее подробно приводятся автобиографические сведения («Поучение» Владимира Мономаха), которые, собственно, и стали «притчей во языцех» всех исследователей, пытавшихся сопоставить описываемые события с предполагаемым временем написания этого произведения. Так и не найдя «общего знаменателя», наши учёные скромно завуалировали главное в определении жанра изучаемого предмета.

Смею предположить, руководствуясь логикой, что сам автор этих с позволения сказать мемуаров, в совершенстве владевший грамотой, для написания своего бессмертного и бесценного для нас «поучения», пользовался, в той или иной мере, какими-то черновыми записями, памятками «для себя», где сохранял основные обстоятельства места и времени тех или иных событий из своей жизни.

Достаточно просто прочитать этот документ истории, чтобы иметь основание сделать такую гипотезу. И хотя некоторые исследователи ссылаются на отличную память Мономаха, цитировавшего наизусть Евангелие, но библейские догмы - это одно, их следовало знать каждому христианину, подобно тому как нынешние набожные люди легко цитируют библию, а подробные обстоятельства многолетней давности из реальной жизни - другое. Многие ли из нас столь же подробно и живо могут описать, полагаясь лишь на свою память, события давно минувших дней?

Что говорит в принципе против того, что Мономах вёл (с тринадцати лет!), своего рода, записную книжку или даже дневник, который и послужил в последствии основным материалом для написания «Поучения»? Напротив, подробности его жизнеописания, содержащиеся в «Поучении», наталкивают на мысль об этом. В таком случае, эти гипотетические записи (если, конечно, они существовали) и могли бы рассматриваться в качестве одного из прообразов современного дневника.

Мало того, у нас нет никаких оснований категорически отрицать, что сам оригинал «поучения», написанный собственной рукой Мономаха, в действительности мог представлять собою дневник. Именно в пользу этой, самоубийственной для меня гипотезы, и говорит то, что исследователи до сих пор спорят о времени написания оригинала рукописи.

Оправдываясь, скажу, что гипотеза, в отсутствие точных сведений, - не кощунство, а лишь один из способов, признанных наукой, приблизиться к истине. Насколько «научна» именно эта гипотеза - вопрос, вероятно, спорный. Я пока не готов идти на пролом, голословно утверждая её состоятельность, так как пользуюсь логическим анализом уже добытых авторитетными учёными сведений и не компетентен в чисто научных вопросах. Но и не намерен отказывать себе в удовольствии и праве предполагать, тогда как истинные профессионалы не особо то и располагают.

Конечно, можно с уверенностью сказать, что дневниковедение как культура, в нашем нынешнем представлении, в этот древний период нашей истории ещё не зародилось. Принято считать, что дневники, в их современном виде, появились в России лишь к концу 18-го века. Тем не менее, это не произошло на пустом месте: доселе они назывались, может быть, по другому, и несли в себе скорее практическое, сугубо прикладное значение, более выполняя функцию журнала, некой записной книжки, хранилища данных, важной информации, экономического, статистического, учётного характера. Об этом свидетельствует и то, что само понятие "дневник" - более поздняя словоформа, чем "журнал", "записная книжка", означавшие в конце 18-го - начале 19-го века одно и то же.

Таким образом, предшественниками классического дневника можно считать такие документы, которые наиболее полно соответствуют нашему нынешнему представлению о назначении и функциях дневника. Несогласие с этим не критично, но на мой взгляд отдаляет от правильного (научного) анализа исторического прошлого. Если в ведении дневника взять за основу методологию летописных традиций, которая всё ещё имеет место быть даже у современных авторов, то о документальности нужно забыть, а следовательно, и об уроках истории… Делая современную летопись, вроде т.н. «политических дневников», всевозможных публицистических сериалов под вывеской «дневника», мы снимаем с себя ответственность за «правду» и «ложь», идеализируем описываемые события и наше отношение к ним, вольно или невольно искажаем действительность в угоду навязываемым стереотипам и общественному мнению, дезавуируем грань между личным и официозом.

Предлагаемая ниже статья раскрывает актуальнейшую проблему, сформулированную в заголовке, помогает проанализировать, взвесить и оценить с философской точки зрения необходимость дневниковедения и как литературного творчества и как способа медитации (делания Себя).

Как знания не являются показателем ума, так и сказанная глупость еще не свидетельствует о том, что человек глуп. Не надо так уж бояться глупости!? Страх показаться глупым — уже величайшая глупость. Столкнуться со своей глупостью и признать, что ты был глуп, как бы это ни было невыносимо и для самого себя печально — не так уж и плохо. Хуже, когда своей глупости не замечаешь и продолжаешь оставаться глупцом.

Вот прочитал что-то и, вроде бы, понял, но тут другой указывает на то, что то, что я понял, вовсе не есть понимание написанного, что превращает меня в непонимающего то, что, казалось, было понято……….

…Итак, справедливой будет мысль, что мы постоянно учимся понимать заново. Было бы логичным тогда, чтобы педагог садился за парту и слушал, как понимают и объясняют свое понимание его ученики, дабы обретать новое понимание через их понимание. Только тогда ты начинаешь трогаться в верном направлении. Важно ухватить то ведущее понимание, с которого ты начинаешь движение……….

…Существует мысль, что графоманство, выбалтывание себя недопустимо даже в своих дневниковых записях. Их необходимо редактировать, тщательно обрабатывать, подвергать самоцензуре и, если надо, уничтожать. В своих дневниках и черновиках Л.Н. Толстой, записывающий буквально все, что приходило ему в голову, полностью проигнорировал такое ригористичное требование.

И действительно возникает вопрос, а для чего нужна такая щепетильность к своим личным записям, которые являются записями служебными, записями только для самого себя и ни для кого иного? Надо ли это только для того, чтобы не выказать перед самим собой глупость и банальность? Но очевидно, что невозможно быть огражденным от вещей, за которые в последствии человеку не было бы стыдно. Никто не застрахован от того, чтобы не показаться в чьих-то глазах, хотя бы и на мгновение, глупцом. Каковы возможны, если возможны, средства, чтобы стать застрахованным от такой участи? Молчание, непроизнесение вслух того, что крутится в мыслях!? Но ведь оттого, что глупость не произнесена, она не перестает оставаться глупостью.

Можно предположить, что графоманство потребно исключать даже из частных записей не по этой причине, а потому, что таким образом будет проявляться уважение, внимание и забота о языке и мысли, которые всегда рождаются с трудом, и которые свидетельствуют обычно о вложении в них всего человеческого существа, потратившего на них часть своей жизни. Отчасти благодаря такой затрате они (язык и мысль) становятся принадлежностью именно человека, способного их воспроизвести, открыть, озвучить. При этом язык и мысль чрезвычайно ранимы, поэтому легко разрушаемы невнимательным с ним обращением, на которое могут претендовать все кому не лень, посчитавшие, что они без достаточного их чувства и такта могут их использовать, как им заблагорассудится. Великие, низводя язык и мысль до такого употребления, еще более могут приносить им вред и порчу, девальвируя их статус. Уважение к языку и мысли — это уважение, прежде всего, к самому себе, т. к. изначально ты — они и есть, ты — язык мысли и мысль языка. Конечно, можно сказать, что мысль изреченная — ложь, но это как сказка, т. е. изреченное доносит до нас намек, который уже не сказка и который ведет к истине.

Однако дневник может служить таким полем, лабораторией, кочегаркой, где ведется работа с языком и мыслью, чтобы они были достойны самих себя в несокрытости. «Когда б вы знали, из какого сора растут цветы»! Что запрещает быть дневнику такой землей, почвой, которая содержит в себе все, что только можно — грязь, гумус, сор и т. п., что может выглядеть неэстетично, некрасиво, безобразно, глупо, пошло, банально, но при этом взывать к тому, чтобы почва возделывалась, поливалась водой, обогревалась солнцем, вспахивалась и засевалась семенами, из которых могут вырасти чудесные растения, если о них заботиться. Разве не будет лицемерием умалчивать обо всем этом?

Можно предположить, что наложение такого строгого самоконтроля должно вытекать из допущения, что все же мы лукавим, когда считаем, что эти дневники лишь наше личное достояние, никому не предназначенное и ни на кого не рассчитанное. Или же это есть высочайшее требование человека к самому себе: быть всегда на самом высоком уровне и брать самую высокую планку, которой человек должен постоянно соответствовать, которым (соответствием) он самоорганизуется как человек, растет, отрываясь от земли, вглядываясь и устремляясь в небо!? Человек неустанно вырастает из самого себя, это его естественное «место», чтобы называть себя человеком. Подобная высочайшая степень самоотчета и ответственности позволяет держаться в форме и порядке даже тогда, когда ты наедине с самим собой, сдерживает от опустошения и падения. И это героизм человека. Человек звучит гордо потому, что человек, ставший им и удерживающий себя таким, есть существо героическое. Однако это природно-человеческое, от Бога или благоприобретенное упорством? Не идеализация ли, что человек в состоянии быть таким всегда? Может ли быть человек все время на такой высоте бытия? Где-то он, да, падает. Необходимо ли? Когда, где и почему происходит такое падение?

Возможен ли творческий человек без амбиций? Творческий дух будоражит все вокруг, заявляет о себе даже в обыденных, ничем не примечательных обстоятельствах. Можно, например, быть в коллективе и никак не принимать своего живого участия в нем, желая выделиться из него, подчеркивая свою особость. Этот вызов чувствуется другими, с таким же духовным устройством, что порождает столкновение и неприятие друг друга, хотя внешне часто соблюдаются все условия благопристойного поведения. Правда, порою раздражение не удается сдержать, оно переходит либо в мелкие уколы и издевательства, которые глубоко проникают и ранят, либо в открытую вражду.

Вот впадает творец в депрессию, испытывает неудовлетворенность собой, занимается самокопанием. Желанию прорыва противостоит комплекс неполноценности. Примеры достижений, порою легких успехов других не дают покоя, ударяют по самолюбию. Но, может быть, такие чувства испытывает вовсе не настоящий творец, а бездарность, которая всеми силами хочет утвердиться в качестве настоящего творца, получить признание этого? Или таков сальерианский мотив, отступающий в потрясении перед гением, а, значит, тем, кто это испытал уж моцартами не стать? Или только постоянство такой завистливой мысли подтверждает этот сальерианский комплекс? Талантливое и гениальное непринужденно высятся над снедаемым собственной гордынею уязвленным тщеславием. И есть ли противоядия от этого, выход из такого состояния?

Не глупо роптать, идя в тупик, а работать — такой можно дать ответ. И липкое чувство зависти уйдет, хотя не скоро, и только через изнуряющий труд без жалости к себе. Здесь тогда судьба одна — не быть беззаботным баловнем судьбы, быть тружеником, старание которого делает созданное если не равным, то, во всяком случае, не менее значимым. Не избегать трусливо своей доли, не уходить из-за тягот от исполнения того, что тебе дано. Конечная цель стоит того, чтобы идти, не боясь преград, идти, как угодно, но не любыми средствами, идти даже стоя, если это возможно. Самое легкое — сказать, что все непонятно, что это выше моих сил, что природа обделила и т. п. Пребывание в растительном состоянии позволяет все спихнуть на кого-то, не делая усилий, не ища, не изменяясь, не страдая. Разочарование в себе, обреченность, навязчивая вкрадчивость успокаивающего себя тезиса о собственной несостоятельности — это все повод и уловка, помогающие убежать от проблем, это способ облегчить себе жизнь, чтобы делать в ней меньше того, что действительно может быть сделано. Творчество, наука, философия — это лучи, освещающие жизнь, которая не состоит, конечно, только из них, но без них она все же немыслима. Поэзия от Бога, рациональность философии от человека. Жизнь в любви объединяет их. Но как выразить это? Но так выше выразилось графоманство. Там, где продолжать говорить излишне, оно не может не высказаться.

Наряду со всеми возможными гипотезами о том, какова может или должна быть творческая лаборатория, дневник есть крайне интересный документ сознания в его многообразнейшем раскрытии, развитии и порою отталкивающем проявлении. Правда, являются ли эти отталкивающие проявления проявлениями сознания? И не это ли желание рассмотреть и проследить за своим сознанием, каким оно может быть и бывает разнообразным, подталкивает нас начинать заводить дневники, регистрировать в них свою изменчивую и рутинную жизнь во всех мельчайших подробностях, записывать туда все, что приходит в голову, не стесняясь и не боясь своей собственной наивности, которую чаще всего вдобавок просто и не замечаем, но что обязательно подметят другие. Однако очень болезненно переносить жизнь без образа, без него все серо, поэтому затянувшийся хаос разрушителен и пагубен, но он и необходим как момент, как ничто, чтобы быть чему-то.

Дневником мы выносим самих себя на свой собственный суд, чтобы взглянуть на самих себя при самой различной степени самоосвещенности. Наш свет и мрак терзает нас самих, наш дух и совесть, со страниц дневника. Свет и мрак взывают к нам. И тогда рождается вопрос, как все же себя обезопасить от неизбежных глупости и пошлости, увлекающих нас в пустоту небытия? Пусть мы говорим что-то кем-то уже давно сказанное, но ведь мы приходим к этому и выговариваем это сами. Кому-то это все равно покажется глупым и банальным, изобретением изобретенного давным-давно велосипеда. Да, и пусть! Важно беречь свою истину, которая, к счастью, оказывается признанной еще многими, теми, которые охраняют и берегут ее столь же искренне, как и ты. И важно здесь даже не то, что давно известное вновь изобретается мною, а то, что дается полнокровная жизнь той или иной вещи и истине. Важно, что обозначается собственные связь, согласие и соприсутствие с этой вещью и истиной, мимо которых раньше проходил равнодушно, но которые, наконец, почувствованы и пережиты в личном поиске. Верно, что голое повторение смертельно, но здесь повторение иного порядка, оно наделяет новой жизнью, дарует бытие миру сущего, такое повторение в основе своей есть творческий акт.

Но существует и другой полюс этой проблемы, когда заведомый бред стараются представить как что-то новаторское и совершенное, серьезное и достойное внимания не только как к бреду или потоку сознания безумца. К бреду стоит относиться как к бреду, не претендуя в этом случае на что-то большее. Как только становишься в позу и заявляешь, что это глобально, утрачивая способность отстраняться от своего произведения, что позволяет видеть его со всех сторон и оценивать по заслугам, так сразу же окажешься смешным, банальным и скучным………

…Оттого, что в фарсе может содержаться что-то существенное и драматически жизненное, он не перестает оставаться фарсом. И если кто-то попытается из фарса сделать философию, то философия превратится в фарс. Если похоть объявить любовью, то любовь станет похотью. Если о белом сказать, что это черное, то черное будет белым, но тем самым все будет опошлено. Так мы окажемся в другом измерении, в котором другое для нас будет абсурдом, а в этом другом наше, соответственно, также будет абсурдом. Возможно ли и надо ли выходить из этого состояния, если оно признается? Лучше в него не попадать. Как тогда достичь этой трезвости исключающего из абсурда ума? Объявить, что все относительно? Не определять никого, кроме самого себя, и быть честным перед самим собой? Ты — тот, каким ты хочешь быть или какой ты есть? И при этом надо меньше болтать? Но и чрезмерное бичевание болтовни есть обычная поза, часто желающая скрыть болтливость самого обличителя. Упрек болтливости справедлив, но дело заключается не в самой по себе болтовне, а в болтающих людях, точнее, в том, какое мы, болтающие, занимаем положение по отношению к нам самим, участвующим в этой болтовне. Важно уметь выйти из болтовни, продолжая ее, чтобы понаблюдать за ней как бы извне и отметить в ее мишуре что-то для себя интересное. Если ты полностью сливаешься с болтовней, то болтовня и будет оставаться всего лишь болтовней. В болтовне может проскользнуть интересная и важная мысль, но, во-первых, сама эта мысль оказывается случайной, во-вторых, она обесцвечивается тем, что затирается болтливым потоком, в-третьих, из выжимок болтовни ничего строгого и цельного не создашь и не вынесешь. Необходима все же собранность…..

…Однако, как определяется тот момент, когда говорить становится необходимым? Даже не как определяется, а проще, когда молчать уже нельзя, а говорить необходимо? Истина мысли противится тому, чтобы ее использовали, как разменную монету. Поэтому и человек стремится, желая персонифицировано уподобиться истине, не допустить втягивания себя в дешевый, необдуманный, механический и автоматический обмен. Если кто-то запустил эту монету в оборот, то это его проблемы, с которыми он будет иметь дело позже, когда контрольно-пропускная система не сработает на нее. Тут лучше использовать то, что тебя застрахует от фальшивки и от попадания в глупость. Таким средством является либо обхождение стороной всякой истины мысли, уносясь в стихию повседневности, в ни к чему не обязывающую болтовню, либо реагирование только на мысль, хотя бы и оборотную от истины, с чем уже во всяком случае можно не соглашаться, а не на недомыслие, которое разлагает и удушает творческую мысль.

В топь попадаешь, останавливаешься, вязнешь и утопаешь в трясине, задыхаясь, глотая грязь, марающую связующие с миром нити и источники. Утрясается в тебе любовь, тяга к истине становится шаблонным обученьем, дух мучается, наполняясь мертвым знанием, выдавая на-гора лишь жалкие цитирования. Продвижение оказывается невозможным, т. к. псевдоумные, но многознающие мужи сказали, что давно все сказано и более того не сказать. А попробуй-ка скажи, как сразу же не преминут поднять тебя на смех, разберут по косточкам, с презрительной ухмылкой и с легкостью причиняя боль. Так выше выразилась претензия на творчество.

Становится все более понятным, что чем больше ты объясняешь, что хочешь быть понятым, и соответственно, чем более искренне ты выходишь навстречу к другим, чтобы они поняли тебя, а ты их, чем более ты разделяешь свою судьбу и жизнь с другими, поверяя тайны, тревоги, волнения и искания своей души, да, или просто говоришь открыто, то тем более ты оказываешься вдруг непонятым. Более того, нередко тебя толкуют превратно или пошло.

Поэтому путь к пониманию другой. Он тоже, как и во многом другом, не имеет прямого курса и направления, он извилист, с множеством обходных путей. К этому следует быть хотя бы готовым, а лучше наученным. Прямолинейность — дорога в тупик, в котором очень мало тех, кто готов тебе поверить и принять тебя. А почему? Может быть потому, что всем известно об искусстве зла рядиться в добрые одежды. В момент творчества мысль не должна подвергаться сомнению и критике, ибо они собьют напряжение творческого акта. Это допустимо только после свершения. Возможно, это сможет стать залогом нового движения творчества. Мы можем идти проторенной дорогой культуры с ее ориентирующими разметками (например, цитатами) о расстояниях, а можем, наоборот, имея в виду эти разметки, прокладывать себе дорогу самостоятельно, возможно, ту же самую, но своими силами (своим языком). Когда же мы такую дорогу не прокладываем, то мы просто скользим по поверхности.

Истина берется нами не на прокат, но следует с нами в нашем движении. Изменение нашего движения и создает обманчивое впечатление изменения самой истины.

К сожалению, дневниковое наследие этих двух замечательных людей, многое сделавших для науки, ещё далеко не в полной мере стало достоянием общественности. В настоящее время опубликована лишь незначительная часть их дневников, так сказать, выдержки из них, но которые уже представляют собой значительную ценность не только в сфере дневниковедения, а прежде всего, в области философского осмысления жизни, природы и человеческой сущности. Обнадёживает, однако, то, что сейчас ведётся работа специалистами по подготовке к изданию более полных версий дневников.

Личная жизнь братьев Вавиловых столь же драматична, как плодотворна по своему содержанию их общественная деятельность и научная работа. Талант и жажда знаний, многогранность интересов и непреодолимая тяга к наукам, всё прекрасное, созданное человеческим гением, было им близко и дорого.

Из дневника Николая Вавилова:

«Хочу страстно науки. Люблю её. В ней цель жизни. В ней одной можно испытывать энтузиазм. Верую в ея будущее. Знать, обнимать разумом целость явлений, комбинировать их в стройные гармоническия системы, пользоваться ими для разрешения мировых загадок и применять к улучшению жизни на земле – это значит прожить хорошо, удовлетворить себя».

Чёткая, ясная, хорошо сформулированная предустановка в начале большого пути. И, как естественный результат, мы наблюдаем жизнь великого учёного, внёсшего огромный вклад в развитие отечественной и мировой науки, основоположника эволюционной генетики и селекции сельскохозяйственных культур.

Из дневника Сергея Вавилова:

«Я благодарен прожитым 49 годам за то, что я узнал настоящее, подлинное величие искусства. Я видел и понял Пестумские храмы, Св. Петра, Джорджоне, Леонардо, я слышал и понял Баха, Россини, Моцарта, Бетховена, я знаю Пушкина, Гёте, Тютчева, я знаю Рим и Петербург, Микеланджело и безголовую римскую Венеру. Когда вспоминаешь об этом, - тихая радость и удовлетворённость, как ни от чего другого»


Когда-то и он, вчерашний студент, прошёл по пыльным дорогам войны с томиком Гёте в кармане и всепоглощающей жаждой Познания.

Что подвигает людьми в их столь неординарных пристрастиях, не являющихся условиями физического благополучия и выживания? Дар Божий, генетическая наследственность, одержимость, Духовность, отпущенная сверху, или культивируемая изнутри? Какие внутренние порывы и устремления человека формируют в нём Личность?

«Прочёл шестой раз «Войну и мир». Толстого я могу назвать великим. Пушкиным, Достоевским я доволен, а Толстого читаю шестой раз, и ещё буду читать. Одолел всю математику».


Книги, одни только книги! И ничего вокруг, кроме книг…

«Если бы не было книг – жить бы почти не стоило бы. Книга лучше музыки, живописи, любви и вообще жизни. ………… Вот умрёшь, и половина твоих книг окажется тобой не прочтена».


Юношеская непосредственность - скажем мы? Но и через 30 лет с лишним, переживая утраты, разочарования и физическую усталость, без жеманства и напущенной важности, он с любовью пишет о них:

«Книги, замечательные книги. Как жалко, что с ними, умирая, придётся расстаться».


В жизни братьев Вавиловых, как в капле воды, отразилась судьба страны, история первой половины 20 века. И личные дневники их стали носителями информации, физической памятью этой эпохи, зеркалом творившегося в стране безобразия.

Натруженная рука красного палача смертельной хваткой достала Николая Вавилова, когда тот был в самом расцвете творческих сил, отняла и выбросила на свалку плоды его многолетних трудов, а что-то и попросту уничтожила. Как пишет Г. А. Савина в статье «Чистые линии», посвящённой дневниковым записям Н. Е. Вернадского в отношении Н. Вавилова, «…два грузовика личных вещей и документов Вавилова, изъятых на его ленинградской квартире после ареста, были преданы огню. Остаётся гадать, сколько законченных и незаконченных работ, статей и замыслов навсегда выпало из научного обращения, сколько писем, набросков и заметок всегда будет недоставать при любой попытке воссоздать образ учёного, мир его идей и увлечений».

Так закалялась сталь… Так Советская власть проводила социалистическую селекцию своего народа, современную инквизицию, выковывая из этой стали оловянных солдатиков «светлого коммунистического будущего», зомби, маниакальных фанатиков и убийц, послушных исполнителей изуверской воли своих вождей – государственных преступников, достойных виселицы.

Можно соглашаться или отвергать «философию старческой усталости жить» - синдром старения прослеживается во многих записях Сергея Вавилова в последние годы жизни – но объяснить это и понять не мудрено. Потеря близких (в том числе и брата Николая), мировая гуманитарная катастрофа (что это для человека, которому судьбы мира – не пустой звук), подсознательное, а может быть, и осознанное (мы пока не знаем) разочарование в декларируемых ценностях Советской власти и рабоче-крестьянского государства, на поверку оказавшихся ложными, невозможность посвятить всего себя, без остатка, любимому делу – служению науке, - неизвестно ещё, кем бы стали мы, доведись нам пережить такое…

Завершая одну из тетрадей, Сергей Вавилов пишет:

«Кончается книга…
Замена убегающей памяти. Жалкий призрак надежды поймать уходящее.
Если книжку не сожгут, не выбросят, не изорвут, и она дойдёт до человека с душой и умом - он, наверное, кое-что поймёт относительно трагедии человеческого сознания.

Книга вышла страшная. Книга смертей. Умерли самые близкие: мать, сестра и, наконец, самое страшное – Николай. Застрелился Д. С. Рождественский, умер П. П. Лазарев. Война, Ленинградский ад, внутреннее опустошение, смертельные холодные просторы. Полное замирание желания жить. Остались только Олюшка да Виктор. Начинал книгу совсем иначе. Вышла – траурная книга».


Есть у больших людей какая-то фатальная предрасположенность (или талант предвидения) к пророчеству собственной жизни.

«Вчера мне исполнилось 20 лет. Треть жизни, по крайней мере, прожита».


А умер он через 40. Что это? – Совпадение, синдром пророка, свойственный великим людям, или установка на самопрограммирование, доступная далеко не каждому смертному?

О значении личного дневника Сергей Вавилов пишет не раз.

«Благодарю Бога за то, что веду дневник. Каждый день, на сон грядущий можно опомниться, умерить восторги и укротить печали. Жизнь каждого дня – хаотично разбросана на «экспериментальные точки», но вот берёшь лекало и проводишь между ними, этими точками, стройную кривую, хаос точек пропадает, и становится ясно и спокойно на душе. Дневник – лекало».


Но вот, красной нитью на ниве дневниковедения, уже разменяв шестой десяток, всё тот же вопрос, набивший оскомину, но для каждого из нас, посвятивших бесчисленные часы и бессонные ночи совсем необязательным дневникам, неизменный: зачем?

«Дневники, записи вёл почти непрерывно лет с 15-ти, правда, с перерывами. Зачем? По-видимому, бессознательная попытка осуществить… построение Хеопсовой пирамиды в микромасштабе
Сейчас это больше условный рефлекс. Привык. Польза некоторая: иногда можно на себя оглянуться».


Есть в этом что-то всегда незаконченное, условное, недоговорённое. Но разве для того мы задаём себе этот вопрос: «Зачем?», - чтобы раз и навсегда найти на него однозначный ответ? Не значительно ли более важен для нас сам факт его постановки, факт, определяющий уровень нашего самосознания, стимулирующий к поиску Истины и Духовному Развитию?

Из дневника Николая Вавилова:

«Простится всё тебе, чего не мог ты сделать, то же не простится, что не восхотел; а я хочу, страстно желаю сделать что-нибудь, оправдать своё существование на земле, отдать долг – за всю сумму энергии, потраченной на меня».


Что может быть более актуально для того, кто вознамерился эволюционировать в своём человеческом качестве, а не вечно коснеть, безвозмездно пользуясь жалкими подачками судьбы?

Мы говорим: «Богу – богово, кесарю – кесарево», - заранее оправдывая свою лень и бездействие, подписываем себе приговор посредственности. Но ведь смысл жизни не в том, чтобы достичь каких-то номинальных результатов, раз и навсегда выбранных целей. А в том, чтобы к этим целям идти, культивировать в себе Личность, совершенствоваться в своём существе, в приближении к Идеалу!

«В общем, наши воззрения таковы. Богов и сверхъестественного ничего нет. Абсолютов, абсолютных истин не существует. Сущности вещей мы не постигнем. И глупо, было бы, к этому стремиться. Истина – только истина на сегодняшний день, не более того. Во всех суждениях необходимо помнить, что ты человек, homo sapiens. Реагируя на вещи, только и постигаешь их. Вне тебя, вернее кроме связи меня и мира, ничего я не знаю. Мир как таковой, я – как личность абсолютная, - этого ничего нет. Есть наши ощущения. Более ничего. Причинности как таковой, как её понимали до сих пор, т.е. причины абсолюта нет, и не надо, бесполезно».


И мы видим, ощущаем в живую ту извечную органическую связь, которая передаётся между близкими людьми на уровне подсознания, генетического наследования данных, чувствуем, как перекликается эта Истина, кровь, плоть и Разум, в едином целом: братьях Вавиловых.

«Мысль об эволюции мира – единственное абсолютное, за что ещё можно держаться сознанием. Остальное рассыпается в прах, случайно и не нужно».

Среди памятников литературного творчества отечественной истории не сохранилось сколько-нибудь древних экспонатов, относящихся, скажем, к периоду Киевской Руси, которые можно было бы причислить к жанру дневника. В немногочисленных сохранившихся реликвиях той поры мы находим, как правило, лишь выписки из Евангелие и других произведений греко-римской культуры, появлявшиеся на Руси в связи с утверждением христианства, развитием экономических и культурных связей с Византией. Большей частью, это относится к летописям.

Но летописи и их более поздние списки нельзя рассматривать в качестве своего рода прообраза дневника. Даже к мемуарному жанру их никак нельзя отнести. Ведь это были не воспоминания летописцев, а переписка либо более ранних источников, либо изложение сомнительной достоверности преданий, сказаний, сказок, легенд, либо относительно достоверные сведения из жизни современников. Причём, летописец почти всегда самоотстранялся от изложения событий «от первого лица» - от своего имени, а датировка отсутствовала. События же увязывались по времени обыкновенно с библейскими обстоятельствами, церковными и языческими праздниками. Говоря о летописи, мы имеем дело с самостоятельным литературным явлением, имеющем глубокие исторические корни и традиции (в целом, утраченные ныне), но не имеющем прямого отношения к рассматриваемой нами тематике и не являющимся сколько-нибудь родственным ей, учитывая стиль и способ описания.  Можно с уверенностью сказать, что они стояли ближе к художественной литературе, чем к документальной, довольно достоверно описывая нравы и обычаи тех времён, передавая традиции и фольклор, но сомнительными, как источники исторических сведений.

Постепенно, по мере укрепления христианских ценностей, развития собственной государственности и культуры, а главным образом, благодаря обретению своей азбуки, стали появляться произведения, собственно написанные в России. При этом письменность всё более приобретает прикладное, житейское, мирское назначение, постепенно теряя свою функцию, как средство исключительно церковной коммуникации.  Киевская Русь и феодальные княжества России не оставили нам свидетельств существования авторских подневных датированных записей от первого лица, но это ещё не говорит о том, что их не было в принципе. Всё более входили в практику всякого рода грамоты, духовные, завещания, письма, послания, где, по крайней мере, более-менее точно определялись дата и авторство документов. Некоторым из них посчастливилось стать бесценными реликвиями далёких потомков.

К числу наиболее ранних таких документов можно отнести так называемое «поучение сыновьям» Владимира Мономаха, написанное им собственноручно, но не сохранившееся в оригинале, а лишь изложенное в одной из летописей. Летописец, надо предполагать, копировал первоисточник. И слава ему, а не то бы мы и этого не имели.

Но на какой год приходится оригинал утраченной рукописи Мономаха - неизвестно. У исследователей до сих пор нет единого мнения по этому поводу, да и вряд ли оно когда будет. Расхождения составляют разницу в… 25 лет. То есть, некоторыми учёными признаётся, что основной текст «поучения», содержащий подробное жизнеописание князя (его автобиографию) составлен задолго до его смерти, а позднейшие вставки, как то: «сидя на санях» (в преддверии смерти) и другие – результат неоднократного редактирования самим Мономахом, как считает Н. В. Шляков («О поучении Владимира Мономаха». СПб., 1900 г.)

«Итак, - резюмирует в предисловии к своему переводу произведения А. Ю. Карпов, - "Поучение" Владимира Мономаха… …представляет собой единое произведение. Единое по жанру, но единое ли по времени работы над ним? Мысль о том, что князь возвращался к "Поучению" и дорабатывал его, высказанная еще М. П. Погодиным и Н. В. Шляковым и поддержанная Д. С. Лихачевым, кажется весьма плодотворной».

И далее пишет:

«Можно согласиться с основным выводом М. П. Погодина: Мономах, действительно, сам указал причину, заставившую его взяться за перо ("усретоша бо мя слы от братья моея на Волзе …"); по всей вероятности, именно на этом пути ("и се ныне иду Ростову") он и начал работу над "Поучением". Очень показательно, что, подробно рассказав о своем черниговском и переяславском княжении, Мономах ни словом не обмолвился о княжении в Киеве. На мой взгляд, это однозначно свидетельствует о том, что "Поучение", в основной своей части, написано до вступления Мономаха на киевский престол, то есть до мая 1113 г…
…В самом деле, трудно объяснить, почему Мономах так подробно описывает свои "пути" до 1096—1097 гг. (или, может быть, до 1100—1101 гг., см. выше), которым отведено в рукописи почти три полных листа, а о событиях, относящихся к более позднему времени (до 1117 г.) упоминает лишь вскользь, в нескольких фразах. Рассказ об этих последних событиях занимает в рукописи Лаврентьевской летописи лишь несколько строчек и скомпонован в одном месте: между фразой "а се ныне иду Ростову" и воспоминаниями о частых поездках Владимира из Чернигова в Киев еще при жизни отца (т. е. ранее 1093 г.). Вполне естественно предположить, что эти несколько строк представляют собой позднейшую вставку, сделанную самим Мономахом в первоначальный текст своего "Поучения"».

К чему я клоню…

Если довериться летописцу в том, что он относительно точно воспроизвёл содержание этого документа, то можно смело отнести последний, как минимум, к мемуарному жанру, а это уже что-то родственное по отношению к дневнику. И хотя по определению это произведение адресовано ближайшим наследникам (сыновьям), ничто не противоречит тому, чтобы рассматривать его более широко: и как завещание более отдалённым потомкам, и как наставление соотечественникам и как духовный памятник Личности в целом.

Даже современный мемуарный жанр не всегда предполагает точную дату завершения работы (завершение написания воспоминаний). Как правило, это некое заключение по итогам жизни, авторская оценка всего состоявшегося на момент «подведения черты», отчёт о проделанной работе с точки зрения оправдания Себя, поиска ответа на вопрос: «Не напрасно ли я прожил жизнь?», своего рода исповедь, где дата написания текста уже не столь актуальна, как дата окончания жизни. Мемуары обычно пишут те, кому уже есть что сказать другим людям, кто начинает чувствовать, что надо что-то сказать. И этим параметрам явно соответствовал наш Мономах.

Опустим библейский официоз в произведении, неизменно сопутствовавший всякому личному и письменному обращению той далекой эпохи. На нём строилась вся нравственная и законодательная база наших предков. Это другая тема. Но приведём здесь сугубо личное, исходящее из глубины Души, из Себя.

«…Прочитав эти словеса божественные, дети мои, восхвалите Бога, давшего нам милость Свою. А это — от худого моего ума наставление. Послушайте меня: если не всё примите, то половину. Если смягчит вам Бог сердце, слезы пролейте о грехах своих, говоря: "Как помиловал Ты блудницу, и разбойника, и мытаря, так и нас, грешных, помилуй". И в церкви то делайте, и [спать] ложась. Ни одной ночи не пропускайте: если можете, поклонитесь до земли; если же занеможется вам — тогда трижды. А того не забывайте, не ленитесь: ведь этим ночным поклоном и [молитвенным] пением человек побеждает дьявола, и что человек нагрешит за день, этим избавляется. И когда на коне едете и нет у вас ни с кем дела, если других молитв не умеете сказать, "Господи помилуй" повторяйте беспрестанно в тайне (ибо эта молитва всех лучше) — нежели о пустом думать, ездя.

Более же всего убогих не забывайте, но сколько можете по силам вашим, кормите, и сироте [милостыню] подавайте, и вдовицу сами оправдывайте, а не давайте сильным погубить человека. Ни правого, ни виноватого не убивайте и не повелевайте убить его; если и будет достоин смерти, не губите никакой души христианской. Говоря что-либо — дурное ли, доброе, — не клянитесь Богом, не креститесь — нет в том тебе никакой нужды. Если же будете крест целовать братии или еще кому, то, проверив сердце свое, на чем можете устоять, на том целуйте, а дав целование, соблюдайте его, чтобы, нарушив, не погубить души своей. Епископов, и священников, и игуменов [почитайте]; с любовью принимайте от них благословение, и не отстраняйтесь от них, и по силам любите и заботьтесь о них, чтобы принять по их молитве от Бога. Более всего гордости не имейте в сердце и в уме, но скажем: смертны мы, сегодня живы, а завтра в гробу; всё, что Ты дал нам, — не наше, но Твое, поручил нам на малое время. И в земле [ничего] не прячьте — то нам великий грех.

Старых почитай, как отца, а молодых — как братьев. В дому своем не ленитесь, но за всем смотрите. Не полагайтесь на тиуна или на отрока, чтобы не посмеялись приходящие к вам ни над домом вашим, ни над обедом вашим. На войну выйдя, не ленитесь. На воевод не полагайтесь; ни питью, ни еде не потворствуйте, ни спанью; и сторожей сами снаряжайте. И ночью, повсюду наряд расставив, около воинов ложитесь, а вставайте рано. И оружие не снимайте с себя сразу, не оглядевшись, по беспечности — ибо внезапно человек погибает. Лжи остерегайтесь, и пьянства, и блуда: оттого ведь душа погибает и тело. Куда бы ни держали путь по своим землям, не давайте отрокам ни своим, ни чужим вред причинять ни селам, ни посевам, чтобы не начали проклинать вас. Куда же пойдете и где остановитесь, напоите, накормите жаждущего. А более всего чтите гостя, откуда бы он к вам ни пришел: простолюдин ли, или знатный, или посол. Если не можете одарить — то пищей и питьем: они ведь, проходя, прославят человека по всем землям или добрым, или злым. Больного навестите, покойника проводите, ибо все мы смертны. И мимо человека не пройдите, не поприветствовав, доброе слово ему скажите. Жену свою любите, но не дайте им над собою власти. А вот вам конец всему: страх Божий имейте превыше всего.

Если начнете забывать это, то часто перечитывайте: и мне будет не стыдно, и вам будет добро.

Чего умеете хорошего, того не забывайте, а чего не умеете, тому учитесь. Как и отец мой, дома сидя, выучил пять языков — оттого и честь от иных земель. Леность ведь всему мать: что кто умеет, то забудет, а чего не умеет, тому не научится. Добро же творя, не ленитесь ни на что доброе, прежде всего к церкви: да не застанет вас солнце в постели. Так ведь поступал отец мой блаженный и все добрые мужи свершенные. На заутрене воздав Богу хвалу, и потом при восходе солнца, и увидев солнце, [надлежит] прославить Бога с радостью и сказать: "Просвети очи мои, Христе Боже, давший мне свет Твой прекрасный" (ср. Пс. 12, 4). И еще: "Господи, приложи мне лето к лету, чтобы, в прочих грехах своих покаявшись, исправил жизнь свою". Так я прославляю Бога, и когда сажусь думать с дружиною, или [собираюсь] творить суд людям, или на охоту ехать, или на сбор дани, или ложиться спать; спанье от Бога установлено в полдень — в это ведь время почивают и зверь, и птицы, и люди.

А теперь поведаю вам, дети мои, труд свой, как трудился я, в разъездах и на охотах, [с] тринадцати лет...»

Далее подробно приводятся автобиографические сведения («Поучение» Владимира Мономаха), которые, собственно, и стали «притчей во языцех» всех исследователей, пытавшихся сопоставить описываемые  события с предполагаемым временем написания этого произведения. Так и не найдя «общего знаменателя», наши учёные скромно завуалировали главное в определении жанра изучаемого предмета.

Смею предположить, руководствуясь логикой, что сам автор этих с позволения сказать мемуаров, в совершенстве владевший грамотой, для написания своего бессмертного и бесценного для нас «поучения», пользовался, в той или иной мере, какими-то черновыми записями, памятками «для себя», где сохранял основные обстоятельства места и времени тех или иных событий из своей жизни.

Достаточно просто прочитать этот документ истории, чтобы иметь основание сделать такую гипотезу. И хотя некоторые исследователи ссылаются на отличную память Мономаха, цитировавшего наизусть Евангелие, но библейские догмы - это одно, их следовало знать каждому христианину, подобно тому как нынешние набожные люди легко цитируют библию, а подробные обстоятельства многолетней давности из реальной жизни - другое. Многие ли из нас столь же подробно и живо могут описать, полагаясь лишь на свою память, события давно минувших дней?

Что говорит в принципе против того, что Мономах вёл (с тринадцати лет!), своего рода, записную книжку или даже дневник, который и послужил в последствии основным материалом для написания «Поучения»? Напротив, подробности его жизнеописания, содержащиеся в «Поучении», наталкивают на мысль об этом. В таком случае, эти гипотетические записи (если, конечно, они существовали) и могли бы рассматриваться в качестве одного из прообразов современного дневника.

Мало того, у нас нет никаких оснований категорически отрицать, что сам оригинал «поучения», написанный собственной рукой Мономаха, в действительности мог представлять собою дневник. Именно в пользу этой, самоубийственной для меня гипотезы, и говорит то, что исследователи до сих пор спорят о времени написания оригинала рукописи.

Оправдываясь, скажу, что гипотеза, в отсутствие точных сведений, - не кощунство, а лишь один из способов, признанных наукой, приблизиться к истине. Насколько «научна» именно эта гипотеза - вопрос, вероятно, спорный. Я пока не готов идти на пролом, голословно утверждая её состоятельность, так как пользуюсь логическим анализом уже добытых авторитетными учёными сведений и не компетентен в чисто научных вопросах. Но и не намерен отказывать себе в удовольствии и праве предполагать, тогда как истинные профессионалы не особо то и располагают.

Конечно, можно с уверенностью сказать, что дневниковедение как культура, в нашем нынешнем представлении, в этот древний период нашей истории ещё не зародилось. Принято считать, что дневники, в их современном виде, появились в России лишь к концу 18-го века. Тем не менее, это не произошло на пустом месте: доселе они назывались, может быть, по другому, и несли в себе скорее практическое, сугубо прикладное значение, более выполняя функцию журнала, некой записной книжки, хранилища данных, важной информации, экономического, статистического, учётного характера. Об этом свидетельствует и то, что само понятие "дневник" - более поздняя словоформа, чем "журнал", "записная книжка", означавшие в конце 18-го - начале 19-го века одно и то же.

Таким образом, предшественниками классического дневника можно считать такие документы, которые наиболее полно соответствуют нашему нынешнему представлению о назначении и функциях дневника. Несогласие с этим не критично, но на мой взгляд отдаляет от правильного (научного) анализа исторического прошлого. Если в ведении дневника взять за основу методологию летописных традиций, которая всё ещё имеет место быть даже у современных авторов, то о документальности нужно забыть, а следовательно, и об уроках истории… Делая современную летопись, вроде т.н. «политических дневников», всевозможных публицистических сериалов под вывеской «дневника», мы снимаем с себя ответственность за «правду» и «ложь», идеализируем описываемые события и наше отношение к ним, вольно или невольно искажаем действительность в угоду навязываемым стереотипам и общественному мнению, дезавуируем грань между личным и официозом.