Был у меня Тиняков. Принёс свою книжку и попросил купить за рубль.

- Что вы теперь пишете? – спрашиваю его.
- Ничего не пишу. Побираюсь.
- То есть как?
- А так, прошу милостыни. Сижу на Литейном. Рубля два с полтиной в день вырабатываю. Только ногам холодно. У меня и плакат есть «ПИСАТЕЛЬ». Если целый день сидеть, то рублей пять можно выработать. Это куда лучше литературы. Вот я для журнала «Целина» написал три статьи – «О Некрасове», «О Есенине» и (ещё о чём-то), а они ни гроша мне не заплатили. А здесь – на панели – и сыт и пьян.

И действительно, он даже пополнел.



- Тоже в чём-то перекликается с реалиями недавнего прошлого, да впрочем, и нынешнего дня тоже.
Если обобщить сказанное: сколько талантливых творческих людей, профессионалов своего дела, будучи невостребованными временем и отечеством, положили себя на алтарь "барахольного бизнеса", пошлых меркантильных амбиций - вместо настоящего дела и достойного образа жизни.

(В цитате упоминается о Тинякове А. И. - русском поэте)

Интересен портрет современника, нарисованный К. Чуковским в его дневнике по факту поездки в Москву.
Характерные черты нэпмана, в связи с этим, ассоциируются у меня с картинками не столь далёкого прошлого, наиболее свойственными столичной действительности последнего десятилетия прошлого века.
Типичный образ бритоголового "бычка", дубового зомби - безмозглого, аполитичного, неодухотворённого - очевидно, сопутствующий элемент всяких социально-экономических перемен.

"...пробегая по улице – к Филиппову за хлебом или в будочку за яблоками, я замечал одно у всех выражение – счастья.
Мужчины счастливы, что на свете есть карты, бега, вина и женщины; женщины с сладострастными, пьяными лицами прилипают грудями к оконным стёклам на Кузнецком, где шелка и бриллианты. Красивого женского мяса – целые вагоны на каждом шагу, - любовь к вещам и удовольствиям страшная, - танцы в таком фаворе, что я знаю семейства, где люди сходятся в 7 час. вечера и до двух часов ночи не успевают чаю напиться, работают ногами без отдыху: Дикси, фокстрот, one step и хорошие люди, актёры, писатели. Все живут зоологией и физиологией. <…> Психическая жизнь оскудела: в театрах стреляют, буффонят, увлекаются гротесками и проч.
Но во всём этом есть одно превосходное качество: сила. Женщины дородны, у мужчин затылки дубовые. Вообще очень много дубовых людей, отличный матерьял для истории. Смотришь на этот дуб и совершенно спокоен за будущее: хорошо. Из дуба можно сделать всё что угодно – и если из него сейчас не смастерить Достоевского, то для топорных работ это клад".

Размыщления Корнея Чуковского на открытом судебном заседании по делу о мошенничестве и растратах, описанные в его дневнике 24 янв. 1926 г.

"Во всём этом деле меня поразило одно. Оказывается, люди так страшно любят вино, женщин и вообще развлечения, что вот из-за этого скучного вздора - идут на самые жестокие судебные пытки. Ничего другого, кроме женщин, вина, ресторанов и прочей тоски, эти бедные растратчики не добыли. Но ведь женщин можно достать и бесплатно, - особенно таким молодым и смазливым, - а вино? - да неужели пойти в Эрмитаж это не большее счастье? Неужели никто им ни разу не сказал, что, напр., читать Фета - это слаще всякого вина? Недавно у меня был Добычин, и я стал читать Фета одно стихотворение за другим, и всё не мог остановиться, выбирая свои любимые, и испытывал такое блаженство, что, казалось, сердце не выдержит - и не мог представить себе, что есть где-то люди, для которых это мёртво и не нужно. Оказывается, мы только в юбилейных статьях говорим, что поэзия Фета это "одно из высших достижений русской лирики", а что эта лирика - есть счастье, которое может доверху наполнить всего человека, этого почти никто не знает...

...Русский растратчик знает, что чуть у него казённые деньги, значит, нужно сию же минуту мчаться в поганый кабак, наливаться до рвоты вином, целовать накрашенных полуграмотных дур, - и, насладившись таким убогим и бездарным "счастьем" , попадаться в лапы скучнейших следователей, судей, прокуроров. О, какая скука, какая безвыходность! И всего замечательнее, что все нерастратчики, сидящие на скамьях для публики, тоже мечтают именно о таком "счастье". Каждому здешнему гражданину мерещится - как предел наслаждения - Эмма, коньяк, бессонная ночь в кабаке. Иных наслаждений он и представить себе не может. Дай ему деньги, он сейчас же побежал бы за этими благами". 

Простите, друзья. Маленький депрессняк. Сам ничего не могу пока… Вот плагиатика немного – пожалуйста… Это можно. Оклемаюсь - чего-нибудь выдам на гора.

Нет ничего более замечательного и ценного в прикладном значении дневников, чем запечатленные их авторами картины действительности, образы и лица описываемой эпохи. Ничто так не приближает к нам её, ничто так не погружает в атмосферу давно минувшего, как яркие, исполненные эмоционального напряжения и чувств, лишённые официоза, субъективные иллюстрации современника.

Дневник Корнея Ивановича Чуковского со страшной силой художника передаёт этот портрет - эпохи, творческой тусовки писателя и литературного бомонда его времени. Внимая авторскому непринуждённому повествованию, мысленно соучаствуя в описываемых событиях, испытываешь истинное наслаждение, естественные эмоции, эффект незримого присутствия - всё то, что оживляет содержание дневника, превращая его в произведение искусства.

Мы видим лица в контексте событий, органически вписанные в сюжетную линию повествования. Живые, динамичные, яркие, характерные, реальные лица актёров, играющих в этой драме, с названием Жизнь.

Каждый отдельно взятый портрет, каждая роль - не плоское графическое изображение - голограмма. Автор мастерски показал трансформацию общественного сознания, его деградацию, и медленное болезненное возрождение. Сама метаморфоза его на примере конкретных личностей предстаёт перед нами в неприкрытом и неприглядном виде.

- Горький хитрый?! Он не хитрый, а простодушный до невменяемости. Он ничего в действительной жизни не понимает - младенчески…
…Я теперь (после полуторагодовой совместной работы) так ясно вижу этого человека, как втянули его в "Новую Жизнь", в большевизм, во что хотите - во Всемирную Литературу. Обмануть его легче лёгкого - наш Боба (мл. сын Чуковского - Вяч. Отш.) обманет его.

Характеристика М. Горького беспощадна, развенчивающе-нелицеприятна:

- ...Горький - малодаровит, внутренне тускл, он есть та шапка, которая нынче по Сеньке. Прежней культурной среды уже нет - она погибла, и нужно столетие, чтобы создать её. Сколько-нб. сложного не понимают... ...Иронию понимают только тонкие люди, а не комиссары, не мама Оцупа, - Горький именно потому и икона теперь, что он не психологичен, несложен, элементарен.


Но К. Чуковский в своём дневнике идёт ещё дальше, он предоставляет самому Горькому сказать горькую правду - не столько о "них", сколько о себе самом:

- Да, да! Нужно, чёрт возьми, чтобы они либо кормили, либо - пускай отпустят за границу. Раз они так немощны, что ни согреть, ни накормить не в силах…
А провизия есть... есть... Это я знаю наверное... есть... в Смольном куча... икры - целые бочки - в Петербурге жить можно... Можно... Вчера у меня одна баба из Смольного была... там они всё это жрут…

Дальнейшая судьба Алексея Максимовича показательна - прикормили...

Вижу, затылком чувствую поджатые губы и костлявые кулаки ортодоксов. Но в чём бы нам так ещё удовлетворить свою пролетарскую гордость и самолюбие, как не в свержении с пьедестала вчерашних кумиров...

- Говорил я сегодня с Лениным по телефону по поводу декрета об учёных. Хохочет. Этот человек всегда хохочет. Обещает устроить всё, но спрашивает: "Что же это вас ещё не взяли... Ведь вас (питерцев) собираются взять".


Чтение дневника затягивает, как увлекательный роман, насыщенный драматическими событиями, трагикомическими сценами, самоиронией и сущей жизненной правдой. Правдой, которая многие десятилетия скрывалась от нас, с которой боролись, как с врагом народа, которую втаптывали в грязь, именем которой лицедействовали, и поныне зачастую шарахаются от неё, как черти от ладана.

Всякую запись рука тянется отправить в цитатник. Везде узнаёшь если не себя, то до боли знакомые образы, кажется, что всё это уже видел, всё пережил, хотя - значительно позже автора.

- Сегодня празднества по случаю двухлетия Советской власти. Фотографы снимали школьников и кричали: шапки вверх, делайте весёлые лица!

И так, страница за страницей - взахлёб! И в этом восторженном, благоговейном чтении, открываешь для себя Корнея Чуковского - человека, художника, Личность.

"Вчера вечером я был взволнован до слёз беседой со старушкой Морозовой, вдовой Петра Осиповича. Меня позвали к ней вниз, в коридор, где живут наиболее захудалые жильцы "Дома Искусств". Она поведала мне своё горе: после Петра Осиповича осталась огромная библиотека, стоящая несколько миллионов - а может быть и миллиард. Комиссариат хочет разрознить эту библиотеку: часть послать в провинцию, в какой-то нынешний университет, часть ещё куда-то, а часть - отдать в Институт Живого Слова - Гернгросу.


- А Гернгрос жулик! - восклицает она. - Он на Александринской сцене недаром так хорошо играет жуликов. Он сам прохвост! И я ему ни одной книжки не дам. Моё желание отдать всю библиотеку бесплатно второму Педагогическому Институту, что на площади св. Марка ("ах, нет, не Марка, а Маркса, я всё путаю!"). В этом институте покойный П. О. читал, там его любили, я хочу всю библиотеку бесплатно отдать в этот институт.

- Но ведь Гернгрос вам заплатит!

- Не хочу я книгами своего мужа торговать. Я продам его шубу, брюки продам, но книг я продавать не желаю. Я лучше с голоду помру, чем продавать книги...

И действительно помирает с голоду. Никаких денег, ни крошки хлеба.

Меня привела к ней добрейшая душа (сестра художника) Мария Александровна Врубель, которая и сказала ей, что, увы, хлеба она нигде не достала.


И вот, сидя в холодной комнатёнке, одна, седая, хилая старушонка справляет голодную тризну в годовщину со дня смерти своего Петра Осиповича. Один только Модзалевский вспомнил об этой годовщине - и прислал ей сочувственное письмо.


- Я каждый день ходила в Комиссариат Просвещения к Кристи. И он велел меня не принимать. - Должно быть, у вас много времени, если вы каждый день являетесь ко мне на приём, - говорил он.

 - И буду являться, буду, буду, не желаю я, чтобы вы отдавали библиотеку прохвосту. Только через мой труп вы унесёте хоть одну книжку Петра Осиповича к Гернгросу.

...а я слушал и холодел..."