Олег Куликов 18-02-2010 03:20

Формализм. Я понимаю что это такое на своей шкуре. Я добрёл до наикрайнейшей его степени.
Был я на каноне Андрея Критского. Слушал, не понимая. Стоял на коленях, но был вдалеке от всего. И вышел с ощущением радости, что сходил на канон. Мало того, что я лицемер с другими, с Богом, я пытаюсь быть лицемером с самим собой. Теперь я кукла, простой чехол от человека. Это не шизофрения. Шизофрения была сначала. Но теперь лучшая часть меня ещё и мертва...

Вячеслав Отшельник 14-03-2010 06:01

Вот это я понимаю! Вот это заросли репейника и верблюжьей колючки. Олег, надо переварить всё это. Сегодня я заступаю на дежурство, а завтра - выдам на горА.

Вячеслав Отшельник 15-03-2010 11:26

Олег, жалко, что аудитория у тебя здесь не слишком велика, а то эффект был бы, наверное, такой же, как при «вторжении российских войск в Грузию и убийстве Саакашвили». Меня очень позабавила твоя самооценка и глубина познания Себя.
Но знаешь, что я хочу сказать: похоже, шпонку сорвало. А всё потому (ИМХО), что Система Мировоззрения у тебя разбалансирована. Это чревато. Это не просто низкая самооценка – это уже сознательная установка на психологический дефолт.
Конечный результат таких действий нетрудно предусмотреть: утрата внутренних стимулов и нравственных ценностей, которые держат тебя на плаву, которые составляют в своей совокупности Смысл Жизни.
Эту Систему (Мировоззрения) ни в коем случае нельзя разрушать, сколь бы она ни была ущербна и не казалась тебе недееспособной. Её можно только совершенствовать, развивать в нужном для тебя направлении. А ты уже приговорил «лучшую часть себя…»
Что такое шизофрения? – Всего лишь термин, используемый как инструмент сильных и самодостаточных личностей для манипулирования сознанием посредственных (так называемых нормальных) умов. Ты не посредственный ум. И это должен оценить, прежде всего, ты сам. Знание этого должно помочь тебе улучшить Систему, приблизиться к Истине.
Что ты называешь лицемерием? – Попытку поставить под сомнение догмы, традиционные формы восприятия действительности и общественную мораль (очевидно). Мораль – это то, что призвано подчинить личность социуму. Но последний – не есть идеальная среда, которой следует безропотно подчиняться. Это лишь фактор, который следует учитывать и уважать как среду обитания. Лицемерие – это целенаправленный, осознанный обман. Но ты ведь никого не обманываешь. Просто твоё мировоззрение, твоё восприятие действительности вступает в противоречие со стандартами (стереотипами). Тем более, невозможно быть лицемерным по отношению к себе. В данном случае имеет место противоречие (конфликт) внутреннее. Это и есть Поиск Истины, выходящий за обычные (стандартные) рамки взаимодействия личного (субъективного) и официоза (социумного). И это говорит лишь о том, что нужно определиться, упорядочить, сбалансировать свою Систему мышления, сделать её гармоничной и поступательно развивающейся. Тогда и встанет всё на свои места.
Вот такие протестные мысли и ощущения вызывают у меня твои не менее эмоциональные, но ложные в философском плане рассуждения, ибо не конструктивны и несут в себе саморазрушающую энергию.

Олег Куликов 17-03-2010 01:14

Сначала меня немного покоробил стиль твоего письма. Как-то всё это кажется слишком техничным в приложениии к таким "эмпиреям", как душа человеческая. Но в чём-то ты очень прав. Одним словом, бодрят твои слова меня. Да и настороение моё меняется. А что касается твоего удивления по поводу моих заявлений - это зря. Я часто жалуюсь на своё состояние. Может быть, чтобы утешиться благодаря таким письмам, как твоё. А может быть просто уже писание таких постов как-то успокаивает. Думаешь - вот сейчас тебе плохо, а когда-нибудь читать будешь - посмееёшься же сам над собой. А "мёртвый" в свете христианства, наверно, не такое уж страшное слово. Ибо суть его (христианства)- воскресение со Христом. Ошибка моих разочарований, наверное, в том, что я хочу получить величайшие дары - именно даром, а если не получаю - унываю. Наверно, ещё и не зря христианство культивирует в таких людях как я самонеудовлетворённость. Наверно, в этом есть некоторая дидактика. Потому-что самодовольный человек не способен к самосовершенствованию и быстро умирает как личность. Тут я с тобой как-то как бы поспорил. Конечно, можно себя и заклевать насмерть. Насчёт морали - не совсем соглашусь. Та мораль о которой ты пишешь, наверно, всё-таки лицемерная, "деланная" мораль. ("Мораль социумная") Настоящая же мораль - внутренне, изначально-присуща человеку. Она - производное совести. А совесть есть у всех, только у кого-то она забитая и угнетённая, заглушённая и деградировавшая. Именно по этому поводу Тертуллиан сказал когда-то: "всякая душа по природе христианка", имея в виду, видимо, христианские этические максимы, как выражение высшего морального закона.
Вот какие получились сумбурные рассуждения "в ответ на твой ответ"

Вячеслав Отшельник 24-03-2010 21:02

Относительно морали я во многом разделяю точку зрения нашего знаменитого соотечественника кинорежиссёра и сценариста Андрея Тарковского, который писал в своём дневнике:

"Для человека, чтобы он мог жить, не мучая других, должен существовать идеал. Идеал как духовная, нравственная концепция закона. Нравственность - внутри человека. Мораль - вне, и выдумана как замена нравственности. Там, где нет нравственности, царит мораль - нищая и ничтожная. Там, где она есть, - морали делать нечего..."


Я полагаю, Олег, мы с тобой говорим об одном и том же. И наши точки зрения относительно морали и нравственности совпадают.

Не в первый раз задаюсь вопросом: зачем мне это нужно? Мне - безграмотному, невежественному, нереализованному ни в чём обывателю, серому, невзрачному человечку - эта чёртова философия. Что мне с ней делать, - на хлеб намазывать? Чем она мне поможет? Как изменит жизнь? Что даст?

[ Читать далее... → ]

Продолжим разговор о Культуре. Автор этого поста - мой друг, творческий и просто очень замечательный человек.
[ Читать далее... → ]

                                                                                                                                                                                                
Говорят, жизнь сверхновой звезды коротка.
Она вспыхивает ярким, ослепительным светом, лишь на мгновение вечности озарив чёрную мглу Вселенной, раскрашивая всем спектром своего излучения серую, повседневную сущность человеческого бытия, но быстро гаснет, растратив энергию и исчерпав внутренние ресурсы.

11 ноября 1860 года над миром зажглась такая звезда – в лице нашей соотечественницы Марии Константиновны Башкирцевой, русской аристократки, посвятившей, всю без остатка, свою более чем короткую жизнь служению искусству и… ведению дневника.

Её жизнь – молния!
В которой было заключено столько энергии, столько испепеляющего желания жить, что с лихвой хватило бы на сотню незаурядных жизней…

Это была натура с сильным характером, богатая по своему внутреннему содержанию и прекрасная в своём женском облике. Тонкий художественный вкус и блистательный ум, целеустремлённость и жажда знаний, неисчерпаемая потребность в самовыражении, любовь к искусствам, всесильная тяга к Прекрасному, врождённая внешняя и внутренняя красота, неописуемый темперамент, талант…

Не слишком ли много для одной, чтобы быть недвусмысленно понятой и любимой всеми?..

«Мне часто говорят, что я – хорошенькая, но я считаю себя всего лишь миловидной… мне хотелось бы стать Личностью. Такой, чтобы после моей смерти мой дневник был интересен всем».

Каково?..
Но в этом по-детски наивном и смелом признании показателен не сам факт постановки перед собой столь грандиозной задачи – стать Личностью, - что вообще-то характерно для этого возраста (самоутверждение), а то, с каким упорством и последовательностью она осуществляла задуманное, ни на секунду не сомневаясь в себе, какую жертву принесла на алтарь однажды избранных ценностей…

Богатство, блеск и признание в свете, гламур, как сейчас говорят… Но у неё уже всё это было! Неужели же этого было мало? О чём ещё может мечтать девушка из высшего общества, когда жизнь только начинается?

«Этот бедный дневник, содержащий в себе все эти порывы к свету – порывы, к которым отнесутся с уважением, как к порывам гения, если конец будет увенчан успехом, и которые назовут тщеславным бредом заурядного существа, если я буду вечно коснеть.
Выйти замуж и иметь детей? Но это может сделать каждая прачка! Но чего же я хочу? О! Вы отлично знаете. Я хочу славы!».

«Уже два часа. Новый год уже наступил, и ровно в полночь, с часами в руках, я произношу своё пожелание, заключённое в одном единственном слове – слове прекрасном, звучном, великолепном, опьянительном: Славы!»

Личность Марии Башкирцевой – явление феноменальное, из ряда вон выходящее, неподдающееся объяснению с помощью простой логики. Какие предпосылки социального или наследственного характера заложили основу этого Феномена? Какие научно обоснованные концепции могли бы дать ответ на этот вопрос?

Кто она, интеллектуальный вундеркинд из благородного семейства, несостоявшаяся богиня, или никчемный уродец с наполеоновскими амбициями? Мы можем частично объяснить лишь эволюцию, развитие тех редких дарований, которые были отпущены ей, вероятно, свыше. Эта эволюция в немалой степени обязана её личному дневнику, где зарождался и бурно кипел процесс духовного и умственного развития. Элитные семена гениальности попали в плодородную, активно культивируемую почву. Причём очевидно, что эта почва культивировалась не столько извне, сколько изнутри. И это лишний раз подтверждает, что человек не является пассивным носителем каких бы то ни было качеств, доставшихся ему по наследству или по воле Божьей, а способен их изменять, улучшать, развивать или утрачивать.

«Мне тринадцать лет; если я буду терять время, что же из меня выйдет!»

Что это, если не установка, решительная и безапелляционная, на Культ Личности, в хорошем, правильном смысле этого слова? Что это, если не самопрограммирование?

«Я презираю людей, которые не представляют из себя ничего»

Безусловно, личность М. Башкирцевой глубоко противоречива и неоднозначна с нравственной точки зрения, обывательской психологии и социального восприятия. На бытовом уровне более чем легко показать, насколько она была горда, честолюбива, тщеславна, высокомерна. Характерно, что она сама прямым текстом говорит об этом, не пытаясь ни смягчить, ни оправдать свои недостатки. И это только располагает к доверию, добавляет уверенности в её искренности, правдивости, достоверности дневника.

«Я буду наказана за мою гордость и за мою глупую надменность. Читайте, добрые люди, и поучайтесь! Этот дневник – самое полезное и самое поучительное из всего, что было, есть и будет написано! Тут вся женщина, со всеми своими мыслями и надеждами, разочарованиями, со всеми своими скверными и хорошими сторонами, с горестями и радостями. Я ещё не вполне женщина, но я буду ею. Можно будет проследить за мной с детства до самой смерти. А жизнь человека, вся жизнь, как она есть, без всякой замаскировки и прикрас, - всегда великая и интересная вещь».

И если мы не нуждаемся в большем, чем покопаться в грязном белье, то нет ничего проще: в дневнике Маши достаточно много такого, что может затронуть самолюбие или обидеть до глубины души критиканствующего простолюдина, ревнивого за свою честь и достоинство, равно как и всякого пламенного борца за всеобщее равенство и социальную справедливость.

Богатство, слава, сильные мира сего – были предметом её трепетного поклонения и восторга. Далеко не все её интеллектуальные изыскания и психологические выкладки бесспорны, и, «не мудрствуя лукаво», вырванные из контекста данной конкретной жизни, легко могут стать предметом ханжеского осуждения и порицания, дескать, вот, какая сволочь – то, чего все мы, ведущие дневники, боимся пуще огня, предпочитая подчас предать свои творения забвению, чем сделать их достоянием многоликой общественности.

«Никогда не понравится мне человек ниже меня по положению; все банальные люди мне противны, раздражают меня. Человек бедный теряет половину своего достоинства; он кажется маленьким, жалким, имеет вид какой-то пешки. Тогда как человек богатый, независимый полон гордого покоя. Уверенность всегда имеет в себе нечто победоносное…»

Или вот ещё, полюбуйтесь:

«Стендаль имел по крайней мере двух-трёх людей, способных понимать его, а у меня… это просто ужасно: все так плоски, и даже люди, которых прежде находила умными, кажутся мне теперь просто глупыми. Уж не выйдет ли из меня в конце концов так называемая непонятая личность?»

А может, вам больше понравится это:

«Может ли быть что-нибудь более плоское, более подлое, более презренное, чем род людской? Ничего! Ничего! Род человеческий был создан к погибели… ну, да, я хотела сказать – к погибели рода человеческого».

Узнаём ли мы при этом себя, любимых, в прошлом жестокосердных недорослей, озлоблённых на всех и вся в своём несовершенстве и неотесанности, в извечном конфликте отцов и детей? Или ханжески забываем, что в своём самоутверждении, бескомпромиссно низвергая в хлам любые авторитеты, и даже своих близких - сами были такими?

«…мама всегда говорит о Боге: если Бог захочет, с Божьей помощью. Бога призывают так часто только для того, чтобы избавиться от разных мелких обязанностей. Это не вера, даже не набожность: это какая-то мания, слабость, подлость ленивых, неспособных, беспечных! Что может быть грубее, как прикрывать все свои слабости именем Бога? Это грубо; это даже более – это преступно, если действительно веришь в Бога. Если чему-либо суждено быть, то это будет, - говорит она, чтобы избежать труда двинуться с места и упрёков совести».

Но ведь это не крик души и отчаяния бьющейся в сетях нищего рыбака золотой рыбки, не исполненная ненависти агония умирающей злой Горгоны – это всего лишь эмоции живого, чувствующего существа, с его детской категоричностью, наивностью и целомудрием, в стремительном, взрывоподобном росте своём не успевающего раздвигать границы жизненного пространства и времени. Этот юношеский максимализм, свойственный всем и каждому, простителен, если только он преходящ и со временем переходит в терпимость, благоразумие и любовь. Вся разница лишь в темпераменте, да ещё в том, насколько тот или иной формирующийся характер способен управлять своими эмоциями. Здесь же мы видим сильный, ярко выраженный характер, не дающий пощады в своём эмоциональном всплеске никому, и, прежде всего, себе:

«Глубокое отвращение к самой себе. Я ненавижу всё, что я делаю, говорю и пишу. Я ненавижу себя, потому что не оправдала ни одной из своих надежд. Я обманулась. Я глупа, у меня нет такта, и никогда не было. Укажите мне хоть на одно моё умное слово или разумный поступок. Ничего, кроме глупостей! Я считала себя умной, а я нелепа. Я считала себя смелой, а я боязлива. Я думала, что у меня талант, и не знаю, куда я его дела. И при всём этом претензия писать прелестные вещи! Вы, может быть, сочтёте умным то, что я только что высказала; это только так кажется, но на самом деле не умно. У меня не достаёт ловкости судить о себе верно, что заставляет предполагать скромность и массу других качеств. Я ненавижу себя!»

Бескомпромиссность в самооценке, умение видеть себя таким, какой есть на самом деле или свои отрицательные качества – достоинство далеко не каждого мужчины, не говоря уже о женщинах.

«Я представляю из себя характер в высшей степени сложный…»

Сложный, и столь же ранимый…

«Найду ли я когда-нибудь какую-нибудь собачонку на улице, голодную и избитую уличными мальчишками, какую-нибудь лошадь, которая с утра до вечера возит невероятные тяжести, какого-нибудь осла на мельнице, какую-нибудь церковную крысу, учителя математики без уроков, расстриженного священника, какого-нибудь дьявола, достаточно раздавленного, жадного, грустного, униженного, забитого, - чтобы сравнить его с собой?
Что ужасно во мне, так это то, что пережитые унижения не скользят по моему сердцу, но оставляют в нём свой мерзкий след!»

И я хочу повториться, что столь эмоциональное изложение своих мыслей и чувств лишь признак правдивости и неподдельной искренности автора дневника, с его необузданным темпераментом и самобытным духовным миром. Где ты ещё видел, мой благосклонный читатель, столь же красноречивое, многократно повторяющееся, как заклинание, Уникальное авторское Уведомление (один из признаков Реального Личного Дневника)? К примеру, вот это:

«Не ищите ничего такого, что не находилось бы в этом дневнике, я добросовестна и никогда не прохожу молчанием ни мысли, ни сомнения. Я воспроизвожу себя так точно, как только позволяет мне мой бедный ум. А если мне не верят, если ищут чего-нибудь сверх того или под тем, что я говорю, тем хуже! Ничего не увидят, потому что ничего и нет».

Или вот это:

«…я писала и пишу безусловно искренно именно потому, что надеюсь быть изданной и прочитанной. Если бы эта книга не представляла точной, абсолютной, строгой правды, она не имела бы никакого смысла.
И я не только всё время говорю то, что думаю, но могу сказать, что никогда, ни на одну минуту не хотела смягчать того, что могло бы выставить меня в смешном или невыгодном свете. Да и, наконец, я для этого слишком высоко ставлю себя».

Оно, это Уникальное авторское Уведомление, уникально и бесподобно как по своему содержанию, так и по эмоциональной окраске, и не оставляет ни тени сомнения в том, что этот документ жизни достоверно, по-настоящему идентифицирует Личность автора.

И если быть равнодушным ко всем достоинствам этой девушки, вместе взятым, если даже никак не воспринимать, чисто по человечески, весь драматизм её творческой и личной жизни, то нельзя не отдать должное Главному, что наиболее ярко характеризует эту значимую фигуру: её беспредельное, неисчерпаемое желание жить достойно, дышать полной грудью, впитать в себя всю красоту Мира и выложиться сполна в своём творческом и интеллектуальном самовыражении, максимально правдивом и честном.

«Чем бы я ни сделалась, я завещаю свой дневник публике... ... Моя величайшая забота состоит только в том, чтобы выражаться как можно точнее».

…И в этом испытывать самое сильное чувство удовлетворения и органическую потребность. Ведь только услышанное, только прочитанное кем-то написанное тобой, только пережитое вновь, пусть чужой, но родственной тебе душой, имеет Смысл.Так что нам, если только мы не исполнены зависти, все её порочные амбиции, скверный характер, что нам её надменность и высокомерие?..

Это ли главное в образе молодой девушки, аристократки, когда она была так прекрасна в своих грехах, так женственна и желанна, как Аэлита, так искренна и чиста, как святая дева Мария… Она верила, и эта благородная, всепобеждающая Вера привела её на Олимп художественного мастерства, эта Вера окрыляла её бессонными ночами в написании неподражаемых дневников, занявших достойное место в Золотом Фонде интеллектуального чтива, эта Вера придавала ей силы и желание жить. Ибо эта хрупкая, подверженная смертельной болезни девушка, помнила и хорошо усвоила для себя библейский сюжет, который приводит в своём дневнике 4 июня 1876 года:

«Когда Христос исцелил бесноватого, ученики спросили его, почему те, которые пробовали исцелить его, не могли этого сделать? Христос отвечал им: это из-за вашего неверия, потому что, истинно говорю вам, если бы вы имели веру с горчичное зерно и сказали бы этой горе: «перейди сюда», она – перешла бы, и ничего бы не было невозможного для вас».

Нам бы с вами, друзья, такой Веры и столько энергии – какие горы можно было бы свернуть!

Но возлюбленные богов, говорили римляне, умирают молодыми. Маша не просто чувствовала – она хорошо знала, что скоро умрёт. Неизбежность трагического конца проступала всё явственнее и чётче. Так зачем, на пороге смерти, все эти страсти, накал борьбы, превозмогающее боль самолюбие амазонки? Зачем, когда вечная тьма  и забвение уравняет величие гордой царицы с примитивной простотой той же никчемной прачки? Почему бы не предаться апатии и безразличию ко всему происходящему, к этой странной бессмысленной жизни, к этому Миру, где все мы гости? Чего ради противостоять неизбежному, неотвратимому?

«Если я умру вдруг, внезапно захваченная какой-нибудь болезнью!.. Быть может, я даже не буду знать, что нахожусь в опасности, - от меня скроют это. А после моей смерти перероют мои ящики, найдут этот дневник, семья моя прочтёт и потом уничтожит его, и скоро от меня ничего больше не останется, ничего, ничего, ничего! Вот что всегда ужасало меня! Жить, обладать таким честолюбием, страдать, плакать, бороться и в конце концов – забвение… забвение, как будто бы никогда и не существовала...»

Но за этими грустными, полными горького сожаления словами, чувствуется Протест, несмирение, отчаянное желание успеть заявить о Себе, сказать Миру о том, что ты жил, и что эта до обидного скоротечная жизнь была, тем не менее, исполнена Смысла и высокого нравственного Содержания.

«К чему лгать и рисоваться! Да, несомненно, что моё желание, хотя и не надежда, - остаться на земле во что бы то ни стало. Если я не умру молодой, я надеюсь остаться в памяти людей как великая художница, но если я умру молодой, я хотела бы издать свой дневник, который не может не быть интересным»

Талантливая художница, достигшая вершин творческого мастерства и всеобщего Признания, своё Главное и самое яркое полотно написала не кистью, а пером… И если мы не умеем мечтать, сопереживать, верить, нам никогда не постигнуть Прекрасного, Великого и божественной, чистой Любви. Нам никогда не понять и не увидеть, в этом случае, настоящий образ Марии.

«Разве вам никогда не случалось остаться вечером одному в деревне, под совершенно ясным небом, и почувствовать себя взволнованным, охваченным каким-то таинственным чувством, стремлением к бесконечному, почувствовать себя как бы в ожидании какого-то великого события, чего-то сверхъестественного? И разве вы никогда не испытывали, что такое грёзы, уносящие в какие-то неведомые миры?.. Если нет, вы никогда не поймёте меня…».

Величие Личности, как мы видим, выражается, прежде всего, в её Духовности, которая не материальна, а потому нетленна и бессмертна. И Душа человека, исполненная такого Величия, покидая свою плотскую колыбель, отправляется в вечное плавание к звёздам, являясь нам, живущим, носителем света и неисчерпаемой духовной энергии. Эта странствующая Душа остаётся с нами, живёт в нас и вдохновляет своей такой естественной, простой, чистой и искренней Любовью к Жизни.

«Мне кажется, что никто не любит всего так, как я люблю: искусство, музыку, живопись; книги, свет; платья, роскошь, шум, тишину, смех, грусть, тоску, шутки, любовь, холод, солнце, все времена года, всякую погоду, спокойные равнины России и горы вокруг Неаполя, снег зимою, дождь осенью, весну с её тревогой, спокойные летние дни и прекрасные ночи со сверкающими звёздами… я всё люблю до обожания. Всё представляется мне со своих интересных и прекрасных сторон: я хотела бы всё видеть, всё иметь, всё обнять, слиться со всем и умереть, если надо, через два года или в 30 лет, умереть с экстазом, чтобы изведать эту последнюю тайну, этот конец всего или божественное начало…
Моё тело плачет и кричит, но что-то, что выше меня, радуется жизни, несмотря ни на что!»

О, прекрасная, вдохновляющая Мария! Да пребудут в наших сердцах эти замечательные слова и твоя удивительная непосредственность! И в бескрайних просторах Вселенной человеческих Душ лучиком света, как чистейшей воды бриллиант, будет всегда с нами яркий пример достойной, замечательной жизни…

«Когда я умру, прочтут мою жизнь, которую я нахожу очень замечательной».

Юрий Владимирович Линник, доктор философских наук, преподаватель Петрозаводского госуниверситета - личность столь же противоречивая, сколь и незаурядная.

В реальной жизни я не встречал человека, столь всецело поглощённого тематикой высоких материй, бесконечно увлечённого духовной сущностью бытия и страстно, фанатически преданного своей творческой работе. Можно, конечно, спорить с его мировоззрением, гражданской позицией, не принимать аскетизм, так свойственный многим людям творческой профессии, но невозможно не признать величайшего таланта глубокомыслия, способности этого человека синтезировать в своём мозгу, казалось бы, несовместимые вещи: материальный и духовный мир, макро и микрокосмос, вечное и преходящее.

Многое из творчества Линника Ю. В. недоступно пониманию рядового обывателя. Но в этом и заключается, на мой взгляд, ценность мыслителя, философа, истинного поэта, не подверженного сиюминутным эмоциям и сознательному утрированию вещей в угоду модным течениям, простоте человеческой и конъюнктурным требованиям заказчиков.

Впрочем,  не всё так просто, и вышесказанное ничуть не противоречит моим дальнейшим рассуждениям, как человека приземлённого, скорее, неравнодушного обывателя, чем борца…

Философия Ю. В. Линника дурно отдаёт мистикой. Мне кажется, задача философа состоит в том, чтобы всё подвергать сомнению. Но, прежде всего, подвергать сомнению собственное мировоззрение, опасаться штампов и догм в себе самом, прежде чем предлагать какую-то теорию. Здесь же мы имеем самоуверенность, маскирующуюся под самодостаточность, где на первое место выходят теоретические легенды, псевдонаучные гипотезы и мистицизм. А подчас и обыкновенный подлог - надо же чем-то обосновывать свои сумасбродные идеи.

Похоже, у этого, с позволения сказать, философа - телега всегда впереди лошади: в первую голову выдаётся утверждение, более-менее удачно вписывающееся в привычную логику, а затем под него подстраивается вся доказательная база с претензией на научную состоятельность. Совместимо ли это в принципе с философской практикой?

Самое интересное то, что всегда сопутствует мировоззрению подобного рода мечтателей (и не только философов) - их антигосударственная позиция, вернее, антироссийская. Явление это показательное, но в данном случае я проиллюстрирую его на примере нашего героя. Его саморекламные видеоролики на http://ru.youtube.com/watch?v=PSTMAPX-dQE - классический пример такой гражданской позиции.

Воистину, так и чешется в припев этой заупокойной молитве выругаться, громко и непристойно.

Слушая их, становится не по себе от той кошмарной действительности, что рисуют нам эти свободомыслящие гуманитарии. Хочется провалиться под землю, без оглядки бежать на Запад, исступлённо молиться…
И ладно бы, если б этот разнузданный космополитизм (чума 21 века), критика государства, была непредвзятой, равнонаправленной во все стороны, относилась бы к любому государству в принципе, как к институту. Но это был бы примитивнейший анархизм. Критиканствующая интеллигенция открещивается от него. Оскома у них, почему-то, лишь на государственность Российскую (а на чём ещё можно подзаработать?).

То ли менталитет отечественной оппозиции столь примитивен и ограничен простым критиканством, то ли им более не в чем себя проявить, то ли накопившийся за годы Советской власти негатив, плотно закупоренный в бутыль благоразумного молчания, взрывоподобно выплеснулся наружу… Так, простой обыватель, лицемерный, несостоявшийся гений, исполненный эгоистических амбиций, ругает всех и вся по любому поводу, занудствует и шипит, лишь бы только обратили внимание на его убогую персону.

Как было бы мило, если б такие люди не пачкали свои святые души политикой, а занимались тем, кто в чём истинный профессионал. Вот Линник, к примеру, поэзией… Как много могла бы от этого выиграть мировая литература! И я ни в коем случае не поясничаю, смотрите:

Волчье лыко...
        Бабочка-лимонница...
               Стая лебедей на кромке льда...
        Это в бессознательном схоронится
- врежется в прапамять навсегда.
        Всё исчезнет: птицы и растения.
Всё уйдёт обратно в пустоту!
        Но однажды из пучин забвения
выплеснусь - прорежусь - прорасту.
        Вот начало новой космогонии
- радость первозданной новизны!
        Это не свидетели сторонние
- это предки в жизнь возвращены.
        Что прекрасней света несказанного?
Зачинаю в затеми зарю -
        И рождаю канувшее заново,
прошлое по памяти творю.
        Вновь зажги, берёзка предосенняя,
золотую трепетную прядь!
        Повторитесь, дивные мгновения:
в памяти хочу вас перебрать.
        Эти гнёзда, пеночками свитые;
это шелестение тресты!
        Неужель восстановлю забытые,
энтропией смытые черты?
        Мхи мои, вы сызнова обрамите
ламбушек заветных зеркала...
        Всё сохранно в измереньях памяти:
скальный берег, старая ветла.
        Смерть пространства...
                                  Свёртыванье времени...
Сколько триллионов лет прошло?
        Наши тени бродят в этой темени
- как избыть содеянное зло?
        Страшным оказалось наказание.
Что от краха мы убережём? -
        Вмиг развоплотилось мироздание:
обернулось дымкой, миражом.
        Но однако светопреставление
не порвёт кармическую нить -
        Одолев беспамятство и тление,
я хочу былое воскресить.
        Связь меж мной и прошлым не разорвана
- повторится каждая звезда!
        ...Эдгар По опять напишет "Ворона".
И воскликнет ворон: "Никогда!".
        Возгласу его в опровержение
грянет многозвучный птичий хор!
        Это ведь и есть Преображение:
вспомнить всё, что было с давних пор -
        И облечь само припоминание
в новую сияющую плоть!
        Вечно молодое, вечно раннее!
Смерть его не может обороть.

(Юрий Линник. Нетленное)

"Красота - это система приближённых соответствий объективно существующего субъективно желаемому".

Степень такого соответствия и определяет величину прекрасного. Мужчина любит женщину тем сильнее, чем больше она соответствует его идеалу, хотя бы это был и подсознательный идеал. Критерии женской любви иные. Не помню автора, который сказал:

"Чем больше женщину мы любим,
Тем меньше нравимся мы ей..."

Значит, напротив: "Чем меньше женщину мы любим, Тем больше нравимся мы ей..." - Ларчик-то, оказывается, открывается просто... Блажен, кто знает это с пелёнок. А счастлив тот, кто никогда не узнает.

Чего ты каркаешь, ворона, на сосне,
Кто мог тебя там потревожить?
Или, быть может, к наступающей весне
Ты, как и я, небезразлична тоже…

Наконец-то, сей гениальный плод моей поэтической юности, первый и единственный в своём роде, перекочевал из чудом сохранившейся записной книжки в этот исторический документ - неисчерпаемый кладезь мысли, Алмазный Фонд амбициозного самоучки. Эта «проба пера» несостоявшегося поэта наводит меня на мысль, что Философия - не есть Поэзия, Но Истинная Поэзия - всегда Философия! И хоть «кольчужка» не по сезону, но заложен в ней, как ныне мне видится, глубокий смысл: то была весна жизни. А ворона - ну что же… накаркала.

"Осталось жить немного, а работы ещё, кажется, пропасть".

(Л. Н. Толстой. Дневник. 25 октября 1895 г.)

Полемическое эссе
(в защиту Марии Башкирцевой - талантливой художницы и автора знаменитого дневника)

 
Возможно, мне бросят с упрёком: о мёртвых говорят хорошо или ничего...
Возможно, стиль моего письма был бы несколько иным, если бы я удосужился поинтересоваться личностью Александра Леонардовича Александрова прежде, чем набросал черновик этой эмоциональной статьи.
Возможно, я беру на себя большой грех и ответственность, поминая недобрым словом человека, недавно ушедшего от нас. Критика же моя неуместна и аморальна.
Как бы то ни было, смерть автора рецензируемой книги ничего не меняет...

 

Да я, собственно,  и не собираюсь обсуждать личность Александрова, потому что как Личность он ничего собою для меня не представляет. Говорят, неплохой был сценарист. Каков был писатель - скажут видные деятели от литературы и признанные критики, если им будет чего сказать. Я же, как дилетант, возьму на себя смелость выступить в роли защитника униженных и оскорблённых.

 

Его знаменитый коллега Андрей Тарковский писал в своём дневнике (5 сентября 1970 г.):

"Для человека, чтобы он мог жить, не мучая других, должен существовать идеал. Идеал как духовная, нравственная концепция закона. Нравственность - внутри человека. Мораль - вне, и выдумана, как замена нравственности. Там, где нет нравственности, царит мораль - нищая и ничтожная. Там, где она есть, - морали делать нечего...". Это - и как оправдание мне, не нашедшему лестных эпитетов покойному, как принято в таких случаях поминать, и как укор общественному мнению, и как естественная отповедь дешёвому, но востребованному цинизму...

 

"Подлинная жизнь..." А. Александрова, безусловно, представляет собой некий труд и претендует на серьёзное биографическое исследование. Де-факто, хотим мы того, или нет, она, достигла того эффекта, на который была рассчитана: вызвала резонанс с оттенком сенсационности, по крайней мере, среди тех заинтересованных читателей, кто, при упоминании Марии Башкирцевой, знает, о ком и о чём идёт речь.

 

Главная идея автора - раскрытие морального облика Марии Константиновны Башкирцевой, развенчание пресловутого "мифа" о величии её души, художественной и нравственной ценности её творческого наследия, разоблачение сущности её развратной и ничтожной натуры. Поговорим же об этом, стараясь как можно менее задевать самолюбие целомудренной души обличителя, если только она уже предстала перед Богом как одухотворённая единица.

 

Но здесь, уже в самом начале, нам придётся столкнуться с парадоксальной скромностью автора, отрицающего свои истинные намерения и ограничивающего их лишь "простой прихотью библиофила" и непреодолимым желанием рассказать правду...

 

"Жизнь Марии Башкирцевой - пишет он - старательно идеализирована публикаторами и семьей, и создан миф, разрушать который я вовсе не собираюсь...

...Столетний миф невозможно победить. В правде никто никогда не был заинтересован. Кроме того, никому до Башкирцевой нет никакого дела. Для чего же я этим занимаюсь? А просто из любви к точности и правде, или, если хотите, это «прихоть библиофила», любителя рыться в книгах, выискивая в них до сих пор неведомое, и наслаждаться уже этим одним".

 

Судя по всему, только наш покорный слуга знает и любит правду, и хотя она "никому не нужна", всё же, потчует нас ею, как гостеприимный хозяин сытых гостей. Ну, а те, в свою очередь, давятся, но едят, хотя "никому до Башкирцевой нет никакого дела" - халява, всё же, "святое". Вот и я, каюсь, согрешил.

 

Но зачем же тогда гримасничать, потрясая публику то волчьим оскалом воинствующего моралиста, то овечкой, охочей до сорняков, то иной неведомой зверушкой, у которой рыльце в пушку? Зачем же тогда метать громы и молнии? Полноте, господин "писатель"! Назвался груздем - полезай в кузов.

 

Предположим, что он, ещё до того, как углубился в биографические исследования, по простоте своей душевной, наивно верил в безгрешность персонажей своего невинного увлечения, представлял себе Башкирцевых, как святое семейство, а жизнь и дневник Марии - библейским сюжетом, но, разочаровавшись по ходу, воспылал справедливым гневом и озадачился вывести их "на чистую воду". Ведь тот колоссальный труд, который был им проделан (работа с архивами, анализ различных источников, сопоставление свидетельств), с углублённым экскурсом в историю и предысторию дневника - чего у нашего трудоголика не отнимешь - всё это, без должной любви к объекту своего исследования, должно было быть чем-то мотивировано,  а интерес к нему - стимулирован. Впрочем, разгадка этой интриги - не моё дело, я не хочу этим заниматься, даже если придётся кормиться догадками об анатомическом происхождении предвзятости автора, о нравственных и моральных истоках его нигилизма. 

 

Но вникнем в суть этого псевдонаучного опуса, безапелляционно претендующего на сенсационность. Суть эта, вернее, сущность - до примитивного проста и банальна, к тому же, стара как мир: скандал. Даже если непорядочность и пристрастие этого, с позволения сказать, "художника слова" кому-то неочевидна, то, может быть, будут достаточны выводы всё того же Андрея Тарковского, который сформулировал эту проблему так: "...важно ограничить себя рамками, которые бы не обедняли, а наоборот, углубляли и помогали создать свой мир, изгнав претенциозность и чрезмерное старание быть оригинальным. Надо исключить как можно больше связей с жизнью, но не за счет правдивости, а за счет изъятия лишнего мусора, который кажется (или, вернее, может показаться кое-кому) признаками истины, аргументами. Но эти аргументы уже за рамками образного мышления, т. е. там, где количество никогда не перейдет в качество" (Дневник А. Тарковского. 4 июля 1980 г.).

В нашем случае: за лицемерным, ханжеским повествованием о жизни семьи Башкирцевых и пространными отступлениями, рисующими быт и нравы тогдашнего светского общества, многочисленными цитатами из дневника Марии и их комментариями, не просматривается ничего существенного и нового, кроме попытки отыскать новые пятна в грязном белье действующих лиц.

 

Не будем давать оценку, насколько достоверны приведённые факты из жизни семьи Башкирцевой. Не будем делать то, в чём мы не компетентны. Примем и все цитаты из рукописи дневника, как опубликованного ранее, так и ставшие достоянием общественности с лёгкой руки Колетты Кознье и нашего альтруиста-правдоискателя, полагаясь на порядочность и профессионализм переводчиков, признавая своё невежество и неосведомлённость. Но позвольте не принимать нескрываемую предвзятость и агрессивную антипатию к личности Марии Башкирцевой, откровенное ерничанье и сарказм не только в отношении её недостатков, о которых она сама говорила открыто, но и в отношении всех её бедствий, разочарований и неудач, всей её жизненной драмы, которая у нормального, адекватно мыслящего, или, скорее, адекватно чувствующего человека, вызывает сочувствие, независимо от его социального положения, уровня культуры или образованности.  Позвольте не принимать цинизм и потакание нездоровому интересу обывателя ко всякого рода жареным фактам, интимным подробностям личной жизни, взаимоотношениям близких между собой, если всё это не является исповедью, авторским повествованием, противоречит воле усопшего или традиционным нравственным критериям. Позвольте не принимать пошлятину и примитивный натурализм, как ходовой товар на рынке литературных извращений. 

 

Проблема здесь в том, что хочет найти всякий читающий в этом дневнике и что находит в нём, не приватизируя истину. Вот это "что" наш "добропорядочный" автор и попытался представить нам как истину в последней инстанции, до сих пор неведомую никому.

 

"К сожалению - сетует он - дневник в традициях того времени был сильно сокращен наследниками автора, которые убрали многие подробности частной жизни ее семьи - то есть как раз все то, что в наше время больше всего интересует читателя". (Клубничка?)

 

И это существенное обстоятельство даёт ему повод и прекраснейшую возможность реализовать своё призвание «бескорыстного Данко» нести людям правду и свет непорочной истины:

 

"...ясно как Божий день: если дневник никаких сведений о частной жизни почти не дает, то, во всяком случае, он что-то скрывает......родственники и публикаторы дневников сделали все, чтобы правду от нас скрыть".
 

В подтверждение этой мысли приводится цитата такого непререкаемого для нашего писаки авторитета, как Уильям Гладсон, бывший "за свою долгую жизнь четыре (!) раза премьер-министром Англии": «В дневнике ее указания на личную интимную обстановку редки и кратки, и такие важные факты, как семейные отношения, оставлены, по-видимому, с намерением в темноте; ни на один из них не пролито ни малейшего мерцания света».

 

Уильям Гладсон, возможно, был неплохим премьером, но, во-первых, это был английский премьер, а во-вторых, кто скажет, что он не был падким на столь популярную во все времена "клубничку"?

 

Следуя такой логике, любой автор своего личного дневника, надумавший его опубликовать, только и должен быть озабочен тем, как бы поэффектней раздеться перед похотливой читающей публикой, показать во всём обличии своё плотское ничтожество, все изъяны себя любимого и иже с ним - в противном случае, дескать, незачем и вести дневник. А близкие покойного - похоронить его в голом виде, для пущего ублажения "правдолюбцев". 

 

Так и нашему "поборнику правды" кажется, что "... уже наступило время, когда можно рассказать о ее подлинной жизни ...  пользуясь выражением Гладсона, «пролить мерцание света» на интимную обстановку и семейные отношения".

 

Таким образом, эта книга - дискредитация самой идеи дневниковедения, попытка низвести его статус до бульварного уровня, никчемной писанины мелких людишек, обуянных шквалом низменных страстей и беспредельного тщеславия. Да и не тщеславие гордой Марии, подозреваю, не редакторские купюры её бессмертного дневника подвигли нашего "правдоборца" на столь значительный труд, достойный диссертации, а самая, что ни на есть, обыкновенная человеческая зависть. "...мне, честно говоря, кажется, что это просто месть посредственности... Ведь посредственность ненавидит художников..." (А. Тарковский. Дневник. 27 января 1973 г. Сказано, правда, совсем по другому поводу, но как актуально в нашем конкретном случае. Да простит меня великодушный читатель за многократное цитирование Андрея Арсеньевича – просто под рукой у меня сейчас только он). 

А мы, тугодумы, не можем понять, кому и зачем нужно доказывать, что Мария не была идеальна, а её неординарный ум и талант - выдумка семьи покойной, редакторов и наивной когорты поклонников. В действительности его раздражает другое: феномен становления человеческой Личности, беспримерный и беспрецедентный по масштабу и яркости - недостижимая планка для миллионов посредственностей, коими изобилует наше общество. Проблема даже не в личности Башкирцевой, а в самой антагонистичности реальных философий - философии раба, и философии господина. Кто не утрирует эти понятия, тот правильно поймёт: по отношению к своей собственной жизни. 

 

До сих пор право автора дневника и его правопреемников после смерти автора не предавать огласке (публикации) отдельные фрагменты его дневникового наследия или полностью дневников (право на интимную тайну и личную жизнь) ещё никем не осуждалось, и уж тем более не оспаривалось. При желании можно найти массу примеров, когда, по тем или иным причинам, дневники как простых людей, так и ставших уже при жизни знаменитыми, далеко не сразу становились достоянием общественности, а авторские купюры и неполная публикация после смерти - обычное  и нормальное явление. Не так уж много человечество потеряет, так и не узнав, сколько конкретно любовников было у того или иного автора дневника, но выиграет вдвойне, игнорируя мелкое, преходящее, наносное.  Неполная публикация дневника - это нормально, если учесть всё несовершенство нашего общества и противоречивость восприятия вещей. Мария Башкирцева - противоречивая, неоднозначная в общественном восприятии фигура. И в этом вся суть. Но это не её проблема, а проблема общества - незрелого, несовершенного, порочного, алчного в своих проявлениях зависти, но лицемерного в морали. Личность Марии Башкирцевой - пробный камень нашей духовности, наших пристрастий и приоритетов.

В этом смысле разоблачительные труды наших литературных папарацци - явление своего рода новое, представляющее своеобразный жанр (направление) в литературе, вызванное к жизни, очевидно, измельчанием вкусов, состоянием общественной нравственности и конъюнктурной востребованностью.

 

И вот уже образ Марии представлен нам в виде лживой, амбициозной девчонки, коварной  авантюристки, светской интриганки, распутницы и маньячки, тщетно домогающейся лавров величия и славы в высших кругах аристократии, откуда она и её семья были с позором изгнаны. За ширмой благородных намерений пресловутого "развенчания мифа" навязчиво и льстиво для примитивного самолюбия простаков проступают жёлтая зависть и злопыхательство.

 

Если семья Башкирцевых и не заслуживала признания в высшем обществе - эта мысль проводится красной нитью во всём повествовании, как будто у автора так наболело, ну прямо-таки, зуд в заднице, так хотелось развенчать "миф" (а я не оспариваю ничего - ещё бы ему и факты подтасовать в результате многолетних биографических изысканий), так хотелось, что нельзя было остановиться в этом разнузданном негативе - если всё это сущая правда, то причём здесь Мария и её легендарный дневник? Что же, собственно, опровергает автор, какую легенду, догму, стереотип? Что он вообще хотел сказать этим? Не более ли того, чтобы потрясти больное воображение обывателя, не способного мыслить и чувствовать далее собственного ничтожества, так культивируемого в нём всякого рода "реалити-шоу" и "героями нашего времени".

Дневник Марии Башкирцевой даже в урезанной, опубликованной его части куда более содержателен, а мысли и чувства, описанные в нём, куда более свежи и актуальны для нас, чем эти допотопные сплетни...

Личность с Большой буквы. Вот что раздражает и выводит из себя чванливых моралистов, ханжей и лицемеров! Кто, тогда, дескать, я - завшивевшая амёба в океане людских страстей? Как можно так высоко летать, мерзкая девчонка, малолетняя блудница?!..

Давайте посмотрим, как люди относятся к понятию "Личность". Если для одних это - ориентир, то, к чему мы должны стремиться, в силу чего и величие верим, в чём видим смысл своего существования, то для других это - пустой звук и предмет зависти, вечный мальчик (девочка) для битья. Вот и всё, господа присяжные заседатели. Вот и выносит каждый свой вердикт.

 

«…мне хотелось бы стать личностью. Такой, чтобы после моей смерти мой дневник был интересен всем».
(Мария Башкирцева. 30 декабря 1873 г.)

 

Какую же правду скрывают от нас её подлые родственники и идущие у них на поводу публикаторы? Что инкриминирует автору дневника наш рьяный "правдоискатель"?

 

Комментируя цитаты из дневника Башкирцевой, он беспардонно переиначивает их смысл, иллюстрируя свои натуралистические зарисовки и примитивные умозаключения, благо, вкусовые пристрастия и эстетические потребности обывателя во многом совпадают с оными автора:

 

- «Слава, популярность, известность повсюду - вот мои грезы, мои мечты». (Запись 1873 года.)

С этого начинается и этим заканчивается ее дневник ... Цитировать можно до бесконечности; лейтмотив ее дневника: «Желаю славы! И только славы!»
 

Воистину, каждый судит другого в меру своей испорченности... Стереотипы общественного сознания активно способствуют этому.

 

- Приступая к этой книге, я спрашиваю себя: «Зачем мне писать о Башкирцевой, если особенной любви к этой экзальтированной русской мадемуазель я не испытываю, а ее болезненное желание славы и только славы любым способом мне антипатично?»

 

Но лейтмотив её дневника, уж пардон, не знаю, в каком контексте, но очень точно сформулировал Блок (в меру его «испорченности»):

 

"О, я хочу безумно жить:

Всё сущее - увековечить,

Безличное - вочеловечить.

Несбывшееся - воплотить".

 

А по поводу всяких там антипатий говорил ещё великий Саади: "У неразумных встречается во сто раз более антипатии к разумным, чем у разумных отвращения к неразумным".

 

Пресловутое же тщеславие, ставшее доминирующим пунктом обвинения, отнюдь не бесспорно, как криминал. Нормы общественной морали традиционно учат нас стыдиться проявлений этого качества, видеть в нём грех с элементами мании собственного величия. Но для личности самодостаточной оно, как минимум, неоднозначно. Да и выводы серьёзных исследователей говорят о другом.

 

Андреевский С. А. в литературных очерках (1913 г.) писал о тщеславии Башкирцевой: "Мы знаем, что соединение большого таланта с большим тщеславием не только не редкость, но почти общее явление: Байрон, Бальзак, Гюго, Лермонтов, Лассаль, Достоевский... Психология славолюбия и творческих терзаний переданы в дневнике, как никогда ранее не были выражены. Поэты и художники должны признать в её дневнике историю их тайных радостей, надежд, колебаний, стремлений и горестей... Эта страсть к славе благородна и естественна, она порождена влечением к духовному воспроизведению самого себя в искусстве или в литературе. Этот процесс мучительный и сладкий, как любовь, как воспроизведение физическое. Оно сопровождается теми же муками и тем же счастьем - счастьем взаимности, но только более широкой взаимности всех людей, всего человечества".

 

Оболенский Л. ("Ковалевская и Башкирцева", 1893 год): "Новейшая психология доказывает, что честолюбие есть первая стадия общественного инстинкта - "эгоальтруизм", развивающийся путём эволюции в дальнейшей стадии... Искание деятельности у женщин для самовыражения обращены на такие специальности, которые всего ближе доступны женщинам без особой ломки её образа жизни, общественных привычек и строя (обе - и Ковалевская и Башкирцева - приглашают к себе на дом для обучения профессоров)".

 

Как видим, ещё в позапрошлом веке многие уже пытались понять и объяснить этот феномен. Вот как сама Башкирцева писала об этом в дневнике: "Разве тот, кто довольствуется скромной жизнью в кругу семьи может быть назван человеком скромным, умеренным в своих желаниях из добродетели, из убеждения, из мудрости? Нет, нет, нет! Он таков потому, что счастлив этим, что для него жить в неизвестности есть высшее счастье.  И если он не желает известности, то только потому, что имея её он был бы несчастен. Есть тоже люди, которым не хватает смелости, - это не мудрецы, а подлецы! Они глухо стремятся и не двигаются вперёд не из христианской добродетели, но из-за своей рабской и неспособной натуры".

 

Мятежная Душа Марии знала, что скоро покинет плоть. Но она требовала признания и достойного места в этом бренном мире живых. А что, собственно, было ей делать: тихо помирать, глядя стеклянными глазами на ускользающую жизнь, не покушаясь на лживые штампы морали уставших от жизни лицемеров? Кому навредило её пресловутое тщеславие? - Лишь самолюбию духовных пигмеев, да неотёсанных простаков, горделиво живущих "тихой сапой", не высовываясь и не желая ничего видеть далее своего носа, зато охотно и самозабвенно завывающих в хоре: "Вставай, проклятьем заклеймённый..." Но как симпатично нашему автору это управляемое кем-то рабское забвение: "к тому времени совершенно забытой в СССР" мадемуазель Башкирцевой, а на поверку - табу, которое в те времена, по известным причинам, не принято было нарушать.

 

Марии Башкирцевой, как женщине, как неординарной, непосредственной Личности, удалось подняться над безликой массой, в своём духовном и интеллектуальном развитии вырваться из пут "закона всемирного тяготения" социума и резко взлететь на недосягаемую для серого большинства высоту. Такие "пируэты" выдающихся Личностей, кровь и плоть из народа, из этой аморфной, индифферентной среды, социум не прощает. Он ищет и находит в них "признаки" себя, но признаки самые грязные, низменные, порочные, чтобы самодовольно сказать: "Он мал, как мы, он мерзок, как мы!" ( "Толпа жадно читает исповеди, записки etc., потому что из подлости своей радуется унижению высокого, слабостям могущего. При открытии всякой мерзости она в восхищении. Он мал, как мы, он мерзок, как мы!" - из письма А. С. Пушкина к князю П. А. Вяземскому). Подобная идеология "большевизма", "толпы", "маленького человека" имела место всегда, но ныне она особенно востребована состоянием общественной нравственности, а по большому счёту, безнравственностью, апологетом которой из-за своей утрированной "любви к правде" стал А. Александров.

 

Я, всё-таки, должен отдать должное нашему прозаику: он честно и без обиняков признаёт главное - духовность и нравственные аспекты его не интересуют. Объясняя своё пристрастие к низвержению авторитетов, он расписывается в своём нигилизме, и эта мысль Пушкина (приведённая выше) – говорит он - "меня тоже не волнует".

 

Далее мы увидим, кто ещё "не волнует" автора.

Может быть, его волнует другое: феномен востребованности дневника Марии Башкирцевой и сочувствия к её судьбе миллионов? - Не  тут-то было:

 

"На чем зиждется ее непомерное тщеславие, которое отмечали современники и которое присутствует на каждой странице ее тетрадей? Может ли одно тщеславие оставить след в душах и памяти потомков?"  - вопрошает он. И без тени сомнения отвечает: "...это была правильно выстроенная судьба: она сама, ее родные, ее издатели, наконец, сам Господь Бог, как современные пиарщики, постарались, чтобы перед нами оказалась законченная, наполненная чаяниями и страданиями, душевной и физической болью, человеческая жизнь, вызывающая предельное сопереживание в чувствительных душах; и покуда такие души - а их миллионы - не переведутся на земле, ей будут сочувствовать". 
 

Чувствуется и здесь нескрываемая досада на сонмы чувствительных душ.

Или, издеваясь над очередным поклонником её интеллектуального гения и духовности, признаётся:

 

"Хлебникова волновала ее духовная жизнь, меня волнует частная. Чтобы знать о духовной - читайте дневник. С моей точки зрения, духовная жизнь - ложь. Зачастую осознанная, порой неосознанная. Во всяком случае, когда ее пытаются перевести в словесный ряд. Помните у поэта: «Мысль изреченная есть ложь»?" - совсем, почему-то не оговариваясь, что у него самого эта ложь - во благо. Очевидно, из скромности... И добавляет по существу, исчерпывающе-цинично: 

 "Ее духовная жизнь мне ясна, она проста, как табуретка..."

 

Уж не знаю, что и сказать по поводу такой смелости и непринуждённости, достойной непосредственности ребёнка или гения в столь "адекватной" самооценке, при том, однако, чтобы в глаза не видеть оригинала дневника, а оперировать лишь сомнительными комментариями некой француженки Колетты Кознье:

"...ежели кто и знает в этой стране хоть что-то про Марию Башкирцеву, так это я".
 

А мы, недостойные невежды, ещё пытаемся его в чём-то обвинять. Реальная философия современности отпускает такие грехи: "Не виноваты же вы, что Бог, наделив вас большим физическим ростом, лишил духовного..." (Индира Зарипова "Не о любви").

 

Перемывая косточки покойной амазонки, смакуя пикантные подробности, не рискуя нарваться на заслуженную пощёчину её оскорблённого самолюбия, наш "первооткрыватель" так вошёл в раж, что, похоже, полюбил свою героиню с маниакальной ревностью некрофила. И вот уже его больное воображение рисует страшные картины совсем уже не библейского "отцелюбия римлянки". Так, велеречиво самоотстраняясь от авторства гнусной гипотезы, он, тем не менее, повествует:

 

"Колетта Кознье на основании нескольких маловразумительных записей делает заключение, что отец питает к Марии чувства совсем не отеческие... - приводит цитату из дневника и далее продолжает -

...это как? Волочится? Мы не знаем... ... ...Так что вопрос о том, переходил ли в своих ухаживаниях ее отец границы приличий и был ли у него к собственной дочери сексуальный интерес, оставим нерешенным. Вполне резонно предположить, что такой интерес мог быть и у самой Марии Башкирцевой к отцу: ведь не зря она предложила ему игру считать его старшим братом и называть Константином".
 

Эта маниакальная ревность прослеживается повсюду: взять любую цитату из дневника, даже самую наивную, крик отчаяния или боль души - всё истолковывается им превратно, с лёгкостью иллюзиониста и равнодушием палача.

 

«Представляете ли вы себе меня слабой, худой, бледной, умирающей, мертвой? Не ужасно ли, что все это так? По крайней мере, умирая молодою, внушаешь сострадание всем другим. Я сама расстраиваюсь, думая о своей смерти. Нет, это кажется невозможным. Ницца, пятнадцать лет, три Грации, д’Одиффре, Рим, безумства в Неаполе, Лардерель, живопись, честолюбие, неслыханные надежды - и все для того, чтобы окончить гробом, не получив ничего, даже не испытав любви!» (26.07.1881).
"В опубликованной записи выкинуты имена д’Одиффре и Лардереля, как они выкинуты и из всего дневника, а между тем они в перечислении объясняют, например, что за «безумства» были в Неаполе - конкретные безумства с графом Лардерелем, игра с репутацией, а не просто жеманные восклицания патетично-истеричной девы".
 

Когда же наступит оргазм, этот страстно желаемый нами момент грехопадения, когда живописец от жёлтой литературы нарисует нам, наконец, подлинную (натуралистическую) картину действительности и опишет во всех подробностях, как Мария потеряла невинность, и карточный домик наивного умиления чувствительных домохозяек, романтиков и поэтов рухнет вдруг под напором неопровержимых фактов, предоставленных нам бескорыстным правдоискателем? Уверяю Вас, соотечественники: не дождётесь. Обещанное порно как-то не состоялось.

Не состоялось и настоящее эротическое шоу, которое даётся не каждому, но лишь мастерам своего дела, влюблённым в своих героев.

 

Мария зрит красавца молодого
У ног ее. Не говоря ни слова,
К ней устремив чудесный блеск очей,
Чего-то он красноречиво просит,
Одной рукой цветочек ей подносит,
Другая мнет простое полотно
И крадется под ризы торопливо,
И легкий перст касается игриво
До милых тайн... Всё для Марии диво,
Всё кажется ей ново, мудрено.
А между тем румянец нестыдливый
На девственных ланитах заиграл -
И томный жар, и вздох нетерпеливый
Младую грудь Марии подымал.
Она молчит; но вдруг не стало мочи,
Едва дыша, закрыла томны очи,
К лукавому склонив на грудь главу,
Вскричала: ах!.. и пала на траву.

 

Это я к тому, чтобы было с чем сравнивать.

Единственное, чему отдаёт должное наш эстет - её откровенность, питающая живительной энергией его богатое воображение:

 

"Она действительно предельно откровенна, так и видишь ее на кровати в сексуальной истоме, занимающейся мастурбацией, и можно только пожалеть, что ее действительный образ доходит до нас с таким опозданием, на сто с лишним лет".
 

Вот она, утаённая правда, скрывавшаяся от нас более сотни лет, вот истинный деликатес французской кухни, с лёгкой руки Александрова ставший бестселлером! Вот подлинная жизнь мадемуазель Башкирцевой… Чего вы ещё хотите, наивные и чувствительные души?

 

Но если, дорогие друзья, вы всё ещё читаете эту мою эмоциональную статью, тяжёлую и занудную, то боюсь - не останется вас на дегустацию, то бишь чтение  главного: рецензируемой книги. И всё же, смею предположить, что чувство обманутого вкладчика, потерявшего время и деньги (деньги, потому что время - тоже деньги), если только вы потрудитесь дочитать эту книженцию до конца - это чувство вас не минует. Помяните моё слово.

 

Я дочитал этот "добросовестный" литературный труд.

Морщась от дурно пахнущей грязи, с чувством исполненного долга вылитой Александровым на головы близких и окружения Марии, я, грешным делом, начал уже полагать: уж не личное ли это у него? Не один ли это из наследников тех, кто ломал копья в судебной тяжбе с семьёй Башкирцевых, не мытьём так катаньем решивший реабилитировать свою вполне материальную ущемлённость. Но нет, похоже, что нет. Видимо, здесь - банальный, но образованный нигилизм, маниакальная страсть к ниспровержению любых авторитетов, сколь бы заслуженными они ни были. Как, наверное, быстро растёшь в собственных глазах, наивно надеясь на столь же стремительный рост в глазах общественности, когда в мутной воде безнравственности ловишь золотую рыбку сенсации. Светские львицы сегодня отдыхают...

 

Вот и Ги де Мопассан, имевший несчастье, хоть и с опозданием, но признать духовное очарование Марии («Это была единственная Роза в моей жизни, чей путь я усыпал бы розами, зная, что он будет так ярок и так короток!») поплатился за свою откровенность очередным разоблачением А. Александрова. А что, всё туда-же, до кучи, в тар-та-ра-ры. Что ему Толстые, Пушкины, Хлебниковы, Башкирцевы, Гонкуры, Мопассаны - всего лишь тесто для замешивания дерьма:

 

"Башкирцева не раз пролистывала «Жизнь парижанок» или другую подобную литературу, не зря разговор ее так фриволен и вертится вокруг фаллоса Ги де Мопассана.Что ж, собеседника она выбрала достойного. Ничто так не заботило его, как собственный фаллос… Он на глазах у знакомых до десяти раз овладевал проститутками, переходя от одной к другой. Не зря он был похож на быка, на быка, покрывающего целое стадо коров. Теперь он чувствует, что перед ним телка, и он жаждет покрыть ее, он раздувает ноздри и топорщит нафабренный ус, переходя к решительной атаке".

 

И это, наверное, всё, что можно было извлечь исполненному чувства исторической правды великому правдооткрывателю и исследователю «мифов» из переписки М. Башкирцевой и Мопассана. Что тут добавишь? Но я бы, всё же, рискнул: на ниве дневниковедения (раз уж эта тема ему так близка), как и в любой культуре, водятся вездесущие сорняки, представляющие собой примитивную форму существования одноклеточных и некоторых белковых тел, наподобие дневника Бель де Жур. Уверен, наш злополучный автор мог бы более преуспеть в своих исследованиях, если бы обратился к нему. Ведь никто, в этом случае, не попрекнул бы его, что он несёт похабную и безнравственную лабуду.

"Козёл отпущения - козёл, отпущенный на свободу"

Как сейчас помню, говорила моя Алёнушка: не пей из копытца - козлёночком станешь.
Не послушался...

"Сказка - ложь, да в ней намёк:
  Добрым молодцам урок..."

Скорее это будет дневник философа-дилетанта, непризнанного, но всё ещё живого. Ибо: мысли пропадают в туне, а моё дилетантское образование и невежество не позволяет самовыражаться на ином, более достойном поприще. Надеюсь, однако, что сие небесполезное занятие стимулирует мой образ мышления и предоставит миру шанс, после отделения зёрен от плевел, выделить несколько умных цитат, которые помогли бы ему стать более совершенным. Этот мой бескорыстный труд призван, прежде всего, не дать себе засохнуть, утоляя извечную жажду смятенной души и пытливого ума к Познанию Мира и Человека, а также придать некий Смысл моему бренному бытию.

Хотелось сказать о тех несчастных, что в своём совершенстве примитивности бытия отрицают какую бы то ни было философию, крестясь при этом (даром, что не крещёные), будто перед ними явление демона в райской куще. А потом подумал: зачем бередить и без того усохшиеся, как мумии, души дремучего обывателя, сытого "по горло", закормленного "на убой" пропагандой трезвого образа жизни и лицемерными нравоучениями святош. Ему бы пивка холодненького, с селёдочкой, да очередной "день города" - хлеба и зрелищ - какая ещё философия, ядрёна мать? Заткни её себе в зад!..

Меня, наивного политизированного юнца, всегда доводила до бешенства эта тотальная индифферентность. Интуитивно чувствуя её причины, я наотрез отказывался принимать этот стадный образ мышления и самой жизни, хотя и сам вовлекался порой в этот массовый психоз духовного суицида. Но, будучи плоть от плоти, произведением этого нищего духом локального социума, страдал, но не мог вырваться из него, намертво опутанный беспросветной нуждой, собственным невежеством, бескультурьем и малодушием, вступая в непримиримый конфликт между бесом и богом внутри меня, с самой экосистемой, в которой родился и жил.

Но я, в общем-то, не о том. Эк меня занесло... Зарекался ведь о сугубо личном. Видать, не всё ещё переболело.
У меня нет философии..
."У меня нет философии...", - сказал, как-то бич, просивший денег на бутылку дерьма, в ответ на мою (уж не помню, какую) брезгливо-презрительную шутку-реплику. А потом, отоварившись, не отходя от кассы, перекрестился, выжрал его из горла, и поучительно добавил: "Бери от жизни всё, дружище, не дай себе засохнуть!.."

 У меня, - говорит - нет философии...