Такие стишки сочинять легко. Забавы, игрушки-куколки. Пузырься себе, как мадам Клико, пускай в атмосферу буковки. Что хочешь в рифмы перемелю (делов-то, слева-направо – чих!) – да хоть инструкцию к помелу, хоть телефонный справочник. Стишки такие- комедь ломать. Пусть нет ни души, ни нервов тут - какой-то сиротке и бонна мать, кому-то и ...ков Лермонтов.

(первый слог фамилии автора, подвигнувшего на экспромтик, автор поста принципиально забыл)

Несколько раз за последние дни напомнили( а сегодня сам вспомнил) старый стишок. Хотел его найти в своем жж, но не нахожу чего-то. Поэтому перевешу, пусть будет поближе. Тем более, что ему уже самое время.

Когда того потребовали даты,
был осенью захвачен городок.
И дерева, как пьяные солдаты,
Шумели и качались у дорог.

По городку, оставленному летом,
Я взад-вперед слонялся не спеша.
В моей душе, как и в местечке этом,
стояло ощущенье грабежа.

Здесь был костел, шедевр архитектуры
какого-то столетья , и еще
развалины льняной мануфактуры
светили тускло красным кирпичом.

Был парк – остаток панского маёнтка...
Как хорошо здесь было бы вдвоем...
И девочка с глазами жеребенка
Кидала листья в темный водоем..

А вырастет она и будет письма
бросать в молчанья черные пруды.
И будет умолять кого-то - снись мне!
И что-то создавать из пустоты.

А сторож спички шарил по карманам,
Чтоб листья жечь, чтоб погрузилось в дым,
как в зелье, запрещенное кораном,
все, от чего становишься седым.

И я просил кого-то в небе - рAтуй!
Но этот кто-то мне не отвечал.
Он по небу, командуя парадом ,
куда-то журавлей перемещал.

Я сам себе судом был бесполезным,
но что-то все ж доказывал судье.
И говорил со сторожем нетрезвым
о женщинах, политике, судьбе.

В беседке мы общались с ним, на фоне
разора, поражения, утрат.
Глаголов, сослагательных по форме,
кружился между нами листопад.

И мы –таки освоили пол-литру,
закусывая салом и лучком,
и подмешали в осени палитру
тоску, произносимую молчком.

-----------
Прокат лимузинов, для торжественных мероприятий - свадеб, венчаний; аренда лимузиновдля дней рождений, корпоративных торжеств, встречи из роддома. Отличные лимузины и автомобили представительского класса на различное количество мест и различного цвета, подача автомобилей круглосуточно.

Цирк

А как в нашем городе цирк осел бродячий,
транспарант повесили «Радость - наш девиз!»
Фокусники, клоуны, акробатки...клячи
(можно запятую здесь, можно и дефис)

А вокруг вагончики, стенки сплошь в цветочках,
жирной краской писанных прямо по ржавью.
Был директор, потный весь, с носовым платочком,
песенку мурлыкал он:
-Бэби ай лав ю!

Поначалу дело шло хорошо, пожалуй,
ёкали сердчишки-то, хохот оглушал.
Но, как кобра оная яд пережилА свой,
цирк кураж свой пережил, утекла душа.

И директор вытер пот и, взломавши кассу,
неизвестным транспортом навсегда утёк.
И совсем тоска взяла цирковые массы.
Как же, будет смех, когда даже хлеба – йок.

Престидижитатору местные вломили,
мол, он в карты жульничал – джокер в рукаве.
Ходит он в миноре весь, словно лошадь в мыле,
гордо демонстрируя бинт на голове.

Лилупутка куксит свой лик иконостасный.
Ее пьяный фокусник в сундуке пилил.
Всю уже спилил подлец – метр всего остался.
Хорошо – ножовку он месяц, как пропил.

Акробатки жалятся, мол, их обижают
за бесплатно требуют занавес стирать.
Две антиподисточки вовсе убежали –
знать нашли где прибыльнее ноги задирать.

И грустят верблюдики, то бишь Фима с Зюзей.
А на представлениях в первый ряд плюют –
где сидит поп-корны жрет дядька толстопузый.
Ведь они-то пятый день ничего не жрут.

Лошадей продал завхоз на колхозном рынке.
Все, что заработают – тратят за постой.
Я сижу чего-то жду в опустевшем цирке.
Жизнь моя совсем как он – балаган пустой...
-----------
Ризография - это такая специальная печать, которая выполняется на оборудовании японской фирмы Rizo. Чем хорошапечать на ризографе? А хороша она тем, что она не дорога. Этот вид печати очень подзодит для изготовления листовок, прайс-листов и других видов полиграфической продукции, к качеству которой не предъявляется повышенных требований.

В том дворе, в том дворе на кудыкиной горе
есть качели, тополя и голубятня,
и песочницы две, а по яркой траве
раскидало лето солнечные пятна.

В том дворе, в том дворе спит Полкаша в конуре,
пес породы нашаобщаясобака -
сон послал песий бог без котов и без блох,
сон о суке из рабочего барака.

В том дворе, в том дворе с бутербродом в кобуре
участковый Николаев ходит длинный.
Что-то часто он тут, а причину зовут
из пятнадцатой квартиры Валентиной.

Мужики. Домино. Смотрит тетенька в окно.
- Да не пьем мы, честнолово, что ты, Люся!
Не волнуйся ты зря. Разве три пузыря-
это доза для таких орлов. Дуплюся!

Коллективный портрет — малолетний контингент,
синяки, веснушки, кеды, самокаты.
Ни чинов, ни цены — так, щеглы, пацаны.
Заготовки судеб, полуфабрикаты...

И прожит, и протух сфабрикованный продукт.
Тот зарыт, тот позабыт, а тот на зоне.
Кто пропит, кто пропет, гор кудыкиных нет.
Только солнечные пятна на газоне.

Ничего не случилось. Ничего. Просто музыка. Какие-то звуки. Золоченая дудка. Фоно. Бонги. Это джаз, моя дорогая, это блюз. Блю-юз. Заклиненное в синеве. Сердце заклинено в кристалле медного купороса. Потому что — яд. Дешевая безделушка из яда. Зе шэдоу оф ё смайл, уэн ю а ран. Синий фонарный свет. Сакс-баритон, маленький дракон из потускневшего золота. Он пьет душу из музыканта. А пускает в него отраву, жилы на висках вздуты и черны, не кровь в них — мазут. Как у меня в душе. Ты земля стала твердью пустой. Рана в сердце, седею. Тогда, помнишь, шли с катка.Ты не помнишь, у твоей памяти нет моих глаз. Это я видел руку в варежке у твоего рта,фиолетовый пар изо рта, глаз по касательной просвеченный фонарем.А ты, пианист, зачем ты суешь пальцы в зубы этому трехногому мизераблю? Что за тесто ты месишь? Мимо нот. Ты специально мажешь, чтобы диссонансным промахом не сразу убить, а измучать.И мы на мосту посреди весны. Ветер сразу со всех сторон. И от реки — винтом вверх. Он раздувает полы твоего пальто и бросает твои волосы на щеки, они текут по ним, как золотая вода. Сосульки летели с крыш и взрывались хрустальными пулями. Добрый Бог курил и пускал облака.Сердце- кукушонок неумелый- тяжко заворочался в гнезде.Или как тогда с Витькой и Гинтасом шли по улице, пиная пустую банку.Далекое соло сакса. Звучит ли? Вообразил? В горле образовался шершавящий абразив.Мелодию-самозванку дослушать не тороплюсь. Пинаю пустую банку -пусть бонги подкрасят блюз. Мотив, чей ты голос выткал Из блюзовой размазни? Дружки мои - Гинтас, Витька ль — окликнули: »Отпасни!» Но зря озираюсь. Глупость. Их нет ни в одном из мест. Их взяли суглинок, супесь и круговорот веществ. А блюз, ты пищаньем куцым не скроешь простую суть.Мне есть обо что споткнуться, но некому отпаснуть. Давай-ка погнись от песни, злаченый ручной удав.Когда-то мы будем вместе. Я знаю, что в этом прав! А в небе лилово-мокром - ужель они оба там -друзья банку с летним громом пинают по облакам. Витька вынес из дома стул, поставил его перед подъездом, сел на него и умер. Так его и нашли, сидящим на этом стуле. Только голова упала на грудь. Как Гинтас — не знаю. Но когда я был у него последний раз, то уже почувствовал присутствие рядом этой безносой суки. От только что вышел из диспансера. Его зашили. В духовке газовой плиты у него дома жила ручная крыса. А в кастрюле с протухшим супом на балконе кишели опарыши. Гинтас шутил и смеялся, но смотрел сквозь.А музыка все играет.А нате-ка вам ссылку на хороший, замечательный сайт, где много интересного. Обо всем. О движимости, недвижимости, о жимолости прижимистой. Иль надо сказать приземи-стОй, о земстве и под стрелой не стой, не обгоняй-не уверен, о всяком добре в терем. А смерть все снится, снится. И это такой, кайф, мама. Такая свобода — летишь, плывешь, сквозь шелк, пузыри, дым и языки растворяющихся пигментов к Ориону и Конской голове, легко и свободно, к сиянию, к Господу моему.Помилуй мя, Господи. Или не меня.Не надо меня миловать, родной.Бедный Боже, ты устал. Ты держишь этот хренов элипсоид вращения в своих руках, пот вытереть некогда. А эти прямоходящие, с зачатками разума, все взывают к тебе, молят.Они думают, что вера - это концерт по заявкам.Хлопнем,тетка по стакану.Джон Манишка...
Заткнись!!!
И капли из крана на кухне кап-кап...

Петька или Леха, а не то Иван -
молодой летеха помирал от ран.
Отходил курилка, без пяти - ку-ку...
Но в бреду возникла дамочка в соку...
Ой, гола, дебела, встала перед ним.
Ой, сияло тело светом ледяным.

В жизни ты босОта, -говорит она.-
Только смерть свобода, только смерть честна.
Не рядит кончина, аль по сеньке честь,
всем она по чину. Я она и есть.
Ты с косой тупою ожидал каргу -
я же вот такою приходить могу.
Свят ты или грешник, все одно приду -
получай скворечник у меня в саду.
Ни деньгИ, ни шмоток, ни в ребро гормон,
никаких решеток, никаких погон.
Не застудит сивер, не ударит плеть,
не заноет ливер, ожидая снедь.
Ни беды, ни муки, только высь и глубь.
Хочешь - звезды в руки, хочешь - солнце в пуп.
И ожив из праха, и поверх разрух
воспаришь, как птаха или чистый пух.
То есть будешь волен, а не выть, терпя,
дай мне сердце, воин. Я люблю тебя...

Он сказал:
-А ну-ка! Завела тут трель!
И еще:
-Ты, сука! Отвали отсель!
Лучше быть уродом, лучше стыть во льду,
чем дудеть удодом у тебя в саду...
Ждет меня невеста, меня мама ждет.
На твоих насестах пусть другой поет!..

И сумел он выжить и посмел суметь
до скелета выжечь красотулю-смерть.
Ставши некрасива и вконец озлясь,
стольких смерть скосила, покидала в грязь.
А под Кенигсбергом встретились опять
с этим недомерком, словно ерь и ять.
Жизнь парною струйкой булькнула в песок,
потому что пулька стукнула в висок.
Смерть присела возле, впору голосить,
потому как вовсе некого косить.
Над землею жженой, сколько видит взгляд,
к матерям и женам душеньки летят...

* * *

Погaдай, кукушечка, для того поручика,
что лежит, уткнувшийся в грязное жнивье.
Может быть, задышит он – у него получится.
Может статься, выдюжит да и поживет.

Для того для юнкера погуди, зазулечка.
Перед ним вражин рядок, за спиною – ров.
А ну как обманется весь десяток пуль ЧК –
малый раны вылечит, будет жив-здоров.

Из густого ельника, из леска соснового
покричи солдатикам многия лета –
для штрафбата драного да для ваньки-взводного,
чья парная кровушка немцем пролита.

Птица ты не щедрая, отмолчалась, серая.
Треплет ветер северный праздничный кумач.
Черепа и косточки преют под посевами.
Не кукуй уж, дурочка. Помолчи. Поплачь...

И слеза кукушечья сорвалась и падает
на поляну мшаную, по ветру скользя...
Эх! Горька Россеюшка – ни клочка, ни пяди нет,
где еще не пролиты кровь или слеза...

1991 год

Не служил в солдатах, не имел отсидки,
я элементарен, в несколько мазков-
двести шесть костей и в носу две дырки,
сколько-то там крови, сколько-то мозгов.

Инженер-электрик, лейтенант запаса,
бывший комсомолец и бэпэ теперь.
И кругом сосчитан и кругом попался.
Путь мой через тернии- мордою о дверь.

Не орал на дыбе и не пытан плетью.
Но уж как пропитан злостью и брехней.
Крутится пластинка –тридцать три да с третью-,
а иголка лижет пыль и перегной.

Сколь вокруг изрядно и мессий и витий.
Тот кричит:
-Ату их!
Этот:
-Аз воздам!
Мне же от стыдобы на луну повыть бы,
мне б куда-то врыться,
чтоб не имать срам.

Никого не продал, не строчил доносы.
Ну а покупали?..
То-то и оно.
Разве я уверен, что не смог бы вовсе,
если б уплатили
соотвественно.

Уплатить ведь разно можно в жизни этой
(в оных ли конторах платы не иметь)-
звонкою монетой, сладкою конфетой,
правом жить и даже правом умереть.

Разве не таскал я праздничные флаги?
Ничему не верил, ну да ведь таскал.
И речам на вечах о всеобщем благе
разве не исправно я рукоплескал?

Разве не пытался к правилам маразма
как-то примениться, как-то преуспеть?..
И куда не кинешь-
всюду это «разве».
И судить кого-то не имею сметь.

Поясню. 33 с третью -такова скорость виниловых долгоигрушек. Но и 91-57 (год рождения вэпээса) - не всегда 34.
Не знаю,почему вспомнил... Еще несколько вспомнил стареньких. Женька сказал, что надо их людЯм показать. Подумаю.
А с окноРОСТАвскими делами будут перебираться на блоггера помаленьку. Туда где вот этот блог про строительство. Хороший блог, кстати.

Сим мастер Гамбс заканчивает переделку стульев и приступает к переводу книжки в печатную форму.






Помилуй, Боже, и спаси
ты чад своих, с рожденья сирот,
на неприкаянной Руси,
где все навыворот, навырост,
где каждый мал и каждый сир,
где каждому даны, как схима,
простор, что так невыразим,
любовь, что так невыносима.
Где каждый сразу - раб и царь,
где бел бычок и стать особа,
хоть ты надеждою мерцай,
как бочажок среди осота.
Помилуй, Бог, своих овец,
сбежавших в поисках благого
куда-то на другой конец
большого пастбища земного.
Всех брошенных под перекрой
одной шестой в другие дроби
своею милостью прикрой,
стыдобной тяжестью не горби.
Повязанным на языке,
на том, что мама мыла раму,
на том, что в каждом тупике
подозреваем выход к храму -
всем нам - кто соль и кто сырье
недоброй матушки-России,
дай сил, Господь, любить ее
и не извериться в бессильи.


******
Вот что я, убогий, думать смею –
и о том поведаю тебе,-
землю Бог придумал перед смертью.
Он ее придумал в октябре.

Чтобы в этом гибнущем чертоге,
в этом шелушенье золотом,
человеки думали о Боге,
и смотрели на небо при том.

Чтоб слеза им зрение травила,
как родник - накапавшая нефть,
когда стаи птиц непоправимо
из небес вытягивают нерв.

Чтобы рвали души эти люди,
глядя на безумный листопад,
на его стекающие слюни
меж зубов-балясин балюстрад.

Чтобы знали - кончиться придется
(не придумать им от горя зонт),
вот и охладившееся солнце
падает, как лист, за горизонт...

Бог с кончиной всех провел, как шулер,
помирать-то Богу не к лицу...
А октябрь по-прежнему бушует,
словно скорбь по мертвому творцу.


***
Песня

Люблю тебя...
люблю тебя...
Светло и больно - как ни щурюсь.
Как ночью по небу кочую,
светясь от звездного репья.

Я думал в темный донный ил
радиолярией ажурной,
в слои привычек, лжи дежурной
давно любовь похоронил.

Но было знаменье – готов
я клясться жизнью и свободой,-
две радуги средь небосвода
сплелись, в четырнадцать цветов.

И вот я выдохнул:
- Люблю...
Иду по лезвиям разутый.
Из тьмы венозной и мазутной
К тебе свой слабый голос длю.

Люблю тебя...
люблю тебя...
назло всей горечи нажитой,
назло ушибам и ошибкам
и трезвым винам сентября.

Люблю тебя...
Люблю тебя
всем своим сердцем полустертым,
распахнуто и распростерто,
не требуя и не губя.

Не покорять, как новый свет,
железной волею конкисты,
не хищной лапою когтистой,
в твоей судьбе оставить след -

хочу сподобиться, суметь
тебе хоть в чем-нибудь казаться,
хочу в глазах твоих остаться
как теплый и живой предмет...


* * *

Суета бесполезная
стала дальнею, давнею.
И живу возле леса я
в доме с белыми ставнями.

Захожу выпить водочки
то к Ивану, то к Осипу.
И катаюсь на лодочке
по осеннему озеру.

Ярок свет лучевых полос
в зарастающих вырубках.
Будто долго мне плакалось –
да все черное выплакал.

Тишина здесь поселена
неземная, нездешняя...
Эти клены осенние -
звездолеты сгоревшие.

Эти ветры октябрьские
гонят листья по просеке.
А душа моя рабская
тихо к Господу просится...



* * *

Не ной, мое сердце...
Тужи – не тужи.
Проиграно.
Мизер наш ловлен.
Орешник червовые мечет тузы,
и ветер их носит над полем.
Я тоже разбрасывал сердце свое
кусками жалельных заплаток.
Не время ль тебе, дорогое рванье,
слегка успокоить остаток.
До крови рябиновых стылых кистей
и серых наркозных печалей,
до сукровиц розовых, черных костей
мир лиственных рощ измочален.
Все было не так и не в такт, и не в масть.
Ставь птички в расходные графки.
Уносятся птицы к теплу басурманств,
к покою и шелковой травке.
А нам оставаться, а нам пропадать,
цедить нашу горечь солОво,
лакать этот солод, cвободу глотать
в краю, где едома солома.
А нам от последней любви замерев
(не смолкни, тик-такай в запястье)
учиться у этих осенних дерев
последствиям искренней страсти.
Не бойся сорваться в заклиненный юз
и не убоись истереться -
стучи, забубенный влюбленный мой туз!
Не бойся любви, мое сердце!

* * *

Я остров открою и Трою отрою,
и нА гору влезу, и в бездну нырну
( и, кстати, узнаю, что там –за горою,
и что в этих безднах гуляет по дну).

На битву пойду или выйду на стражу.
В быту буду скромен, опрятен, побрит.
И тещу уважу, и двери покрашу,
и даже утюг починю, может быть.

Омаров куплю, и шампанского брюта,
Нажарю картошки и брошу курить.
И сделаю все я. И больше не буду.
И разрешу тебе шубу купить.

Я даже и сам не вполне ощущаю,
на что я сподоблюсь и как удивлю,
только б сказала ты :
-Ладно. Прощаю.
И позже добавила б:
-Ладно.Люблю.

* * *

Мы станем птицами, я верую -
любовь крылата и нетленна.
Наверное, ты станешь белою
и черной стану я, наверно.

Вдвоем мы воспарим над крышами,
не присоединяясь к стаям.
Средь черных птиц ты будешь лишнею,
чужим я белой стае стану.

Умчимся в дальнее пространство мы,
пронизав небеса предместья.
И вечным будет наше странствие
крыло к крылу - навеки вместе...

Вечер. Тракай. А закат -токай,
все охмелить собрался.
Играй, скрипачок, этот рай смыкай
с глюками твоих брамсов.

Замок замолк, на вратах - замок.
Нежить вот-вот завоет.
В стакане туман - на большой глоток,
чтоб заложить за ворот.

Пьян рыболов (он лицом рябой),
не избежал поимки.
Сазану-кукан, а ему - любовь
к барменше-караимке.

Ах, он топырит, неся стопарь,
грязный кривой мизинец.
-Пью за тебя!
А она :
-Ступай!
Калика, проходимец...

Вечер- он мастью чернее треф.
Сам себя спросишь:"Кто ты?"
Пес ли ты рыцарь, иль так, пся крев,
родина злой икоты...