Администрация Блогов@Mail.Ru от всей души поздравляет  Ксения $$$ с днем рождения.

  Вы можете присоединиться к нам, отправив открытку или оставив свои поздравления в комментариях к этой записи.

	'быть - это и значит выходить за свои пределы'

	Следите за своими мыслями - они станут вашими словами, Следите за своими словами - они станут вашими поступками

Чистый понедельник

Иван Алексеевич Бунин. Чистый понедельник.

Темнел московский серый зимний день, холодно зажигался газ в фонарях, тепло освещались витрины магазинов - и разгоралась вечерняя, освобождающаяся от дневных дел московская жизнь: гуще и бодрей неслись извозчичьи санки, тяжелей гремели переполненные, ныряющие трамваи, - в сумраке уже видно было, как с шипением сыпались с проводов зеленые звезды, - оживленнее спешили по снежным тротуарам мутно чернеющие прохожие... Каждый вечер мчал меня в этот час на вытягивающемся рысаке мой кучер - от Красных ворот к храму Христа Спасителя: она жила против него; каждый вечер я возил ее обедать в "Прагу", в "Эрмитаж", в "Метрополь", после обеда в театры, на концерты, а там к "Яру", в "Стрельну"... Чем все это должно кончиться, я не знал и старался не думать, не додумывать: было бесполезно - так же, как и говорить с ней об этом: она раз навсегда отвела разговоры о нашем будущем; она была загадочна, непонятна для меня, странны были и наши с ней отношения, - совсем близки мы все еще не были; и все это без конца держало меня в неразрешающемся напряжении, в мучительном ожидании - и вместе с тем был я несказанно счастлив каждым часом, проведенным возле нее.

Она зачем-то училась на курсах, довольно редко посещала их, но посещала. Я как-то спросил: "Зачем?" Она пожала плечом: "А зачем все делается на свете? Разве мы понимаем что-нибудь в наших поступках? Кроме того, меня интересует история..." Жила она одна, - вдовый отец ее, просвещенный человек знатного купеческого рода, жил на покое в Твери, что-то, как все такие купцы, собирал. В доме против храма Спасителя она снимала ради вида на Москву угловую квартиру на пятом этаже, всего две комнаты, но просторные и хорошо обставленные. В первой много места занимал широкий турецкий диван, стояло дорогое пианино, на котором она все разучивала медленное, сомнамбулически прекрасное начало "Лунной сонаты", - только одно начало, - на пианино и на подзеркальнике цвели в граненых вазах нарядные цветы, - по моему приказу ей доставляли каждую субботу свежие, - и когда я приезжал к ней в субботний вечер, она, лежа на диване, над которым зачем-то висел портрет босого Толстого, не спеша протягивала мне для поцелуя руку и рассеянно говорила: "Спасибо за цветы..." Я привозил ей коробки шоколаду, новые книги - Гофмансталя, Шницлера, Тетмайера, Пшибышевского, - и получал все то же "спасибо" и протянутую теплую руку, иногда приказание сесть возле дивана, не снимая пальто. "Непонятно, почему, - говорила она в раздумье, гладя мой бобровый воротник, - но, кажется, ничего не может быть лучше запаха зимнего воздуха, с которым входишь со двора в комнату..." Похоже было на то, что ей ничто не нужно: ни цветы, ни книги, ни обеды, ни театры, ни ужины за городом, хотя все-таки цветы были у нее любимые и нелюбимые, все книги, какие я ей привозил, она всегда прочитывала, шоколаду съедала за день целую коробку, за обедами и ужинами ела не меньше меня, любила расстегаи с налимьей ухой, розовых рябчиков в крепко прожаренной сметане, иногда говорила: "Не понимаю, как это не надоест людям всю жизнь, каждый день обедать, ужинать", - но сама и обедала и ужинала с московским пониманием дела. Явной слабостью ее была только хорошая одежда, бархат, шелка, дорогой мех...

Мы оба были богаты, здоровы, молоды и настолько хороши собой, что в ресторанах, на концертах нас провожали взглядами. Я, будучи родом из Пензенской губернии, был в ту пору красив почему-то южной, горячей красотой, был даже "неприлично красив", как сказал мне однажды один знаменитый актер, чудовищно толстый человек, великий обжора и умница. "Черт вас знает, кто вы, сицилианец какой-то", - сказал он сонно; и характер был у меня южный, живой, постоянно готовый к счастливой улыбке, к доброй шутке. А у нее красота была какая-то индийская, персидская: смугло-янтарное лицо, великолепные и несколько зловещие в своей густой черноте волосы, мягко блестящие, как черный соболий мех, брови, черные, как бархатный уголь, глаза; пленительный бархатисто-пунцовыми губами рот оттенен был темным пушком; выезжая, она чаще всего надевала гранатовое бархатное платье и такие же туфли с золотыми застежками (а на курсы ходила скромной курсисткой, завтракала за тридцать копеек в вегетарианской столовой на Арбате); и насколько я был склонен к болтливости, к простосердечной веселости, настолько она была чаще всего молчалива: все что-то думала, все как будто во что-то мысленно вникала; лежа на диване с книгой в руках, часто опускала ее и вопросительно глядела перед собой: я это видел, заезжая иногда к ней и днем, потому что каждый месяц она дня три-четыре совсем не выходила и не выезжала из дому, лежала и читала, заставляя и меня сесть в кресло возле дивана и молча читать.

- Вы ужасно болтливы и непоседливы, - говорила она, - дайте мне дочитать главу...

- Если бы я не был болтлив и непоседлив, я никогда, может быть, не узнал бы вас, - отвечал я, напоминая ей этим наше знакомство: как-то в декабре, попав в Художественный кружок на лекцию Андрея Белого, который пел ее, бегая и танцуя на эстраде, я так вертелся и хохотал, что она, случайно оказавшаяся в кресле рядом со мной и сперва с некоторым недоумением смотревшая на меня, тоже наконец рассмеялась, и я тотчас весело обратился к ней.

- Все так, - говорила она, - но все-таки помолчите немного, почитайте что-нибудь, покурите...

- Не могу я молчать! Не представляете вы себе всю силу моей любви к вам! Не любите вы меня!

- Представляю. А что до моей любви, то вы хорошо знаете, что, кроме отца и вас, у меня никого нет на свете. Во всяком случае вы у меня первый и последний. Вам этого мало? Но довольно об этом. Читать при вас нельзя, давайте чай пить...

И я вставал, кипятил воду в электрическом чайнике на столике за отвалом дивана, брал из ореховой горки, стоявшей в углу за столиком, чашки, блюдечки, говоря что придет в голову:

- Вы дочитали "Огненного ангела"?

- Досмотрела. До того высокопарно, что совестно читать.

- А отчего вы вчера вдруг ушли с концерта Шаляпина?

- Не в меру разудал был. И потом желтоволосую Русь я вообще не люблю.

- Все-то вам не нравится!

- Да, многое...

"Странная любовь!" - думал я и, пока закипала вода, стоял, смотрел в окна. В комнате пахло цветами, и она соединялась для меня с их запахом; за одним окном низко лежала вдали огромная картина заречной снежно-сизой Москвы; в другое, левее, была видна часть Кремля, напротив, как-то не в меру близко, белела слишком новая громада Христа Спасителя, в золотом куполе которого синеватыми пятнами отражались галки, вечно вившиеся вокруг него... "Странный город! - говорил я себе, думая об Охотном ряде, об Иверской, о Василии Блаженном. - Василий Блаженный - и Спас-на-Бору, итальянские соборы - и что-то киргизское в остриях башен на кремлевских стенах..."

Приезжая в сумерки, я иногда заставал ее на диване только в одном шелковом архалуке, отороченном соболем, - наследство моей астраханской бабушки, сказала она, - сидел возле нее в полутьме, не зажигая огня, и целовал ее руки, ноги, изумительное в своей гладкости тело... И она ничему не противилась, но все молча. Я поминутно искал ее жаркие губы - она давала их, дыша уже порывисто, но все молча. Когда же чувствовала, что я больше не в силах владеть собой, отстраняла меня, садилась и, не повышая голоса, просила зажечь свет, потом уходила в спальню. Я зажигал, садился на вертящийся табуретик возле пианино и постепенно приходил в себя, остывал от горячего дурмана. Через четверть часа она выходила из спальни одетая, готовая к выезду, спокойная и простая, точно ничего и не было перед этим:

- Куда нынче? В "Метрополь", может быть?

И опять весь вечер мы говорили о чем-нибудь постороннем. Вскоре после нашего сближения она сказала мне, когда я заговорил о браке:

- Нет, в жены я не гожусь. Не гожусь, не гожусь...

Это меня не обезнадежило. "Там видно будет!" - сказал я себе в надежде на перемену ее решения со временем и больше не заговаривал о браке. Наша неполная близость казалась мне иногда невыносимой, но и тут - что оставалось мне, кроме надежды на время? Однажды, сидя возле нее в этой вечерней темноте и тишине, я схватился за голову:

- Нет, это выше моих сил! И зачем, почему надо так жестоко мучить меня и себя!

Она промолчала.

- Да, все-таки это не любовь, не любовь...

Она ровно отозвалась из темноты:

- Может быть. Кто же знает, что такое любовь?

- Я, я знаю! - воскликнул я. - И буду ждать, когда и вы узнаете, что такое любовь, счастье!

- Счастье, счастье... "Счастье наше, дружок, как вода в бредне: тянешь - надулось, а вытащишь - ничего нету".

- Это что?

- Это так Платон Каратаев говорил Пьеру.

Я махнул рукой:

- Ах, Бог с ней, с этой восточной мудростью!

И опять весь вечер говорил только о постороннем - о новой постановке Художественного театра, о новом рассказе Андреева.... С меня опять было довольно и того, что вот я сперва тесно сижу с ней в летящих и раскатывающихся санках, держа ее в гладком мехе шубки, потом вхожу с ней в людную залу ресторана под марш из "Аиды", ем и пью рядом с ней, слышу ее медленный голос, гляжу на губы, которые целовал час тому назад, - да, целовал, говорил я себе, с восторженной благодарностью глядя на них, на темный пушок над ними, на гранатовый бархат платья, на скат плеч и овал грудей, обоняя какой-то слегка пряный залах ее волос, думая: "Москва, Астрахань, Персия, Индия!" В ресторанах за городом, к концу ужина, когда все шумней становилось кругом в табачном дыму, она, тоже куря и хмелея, вела меня иногда в отдельный кабинет, просила позвать цыган, и они входили нарочито шумно, развязно: впереди хора, с гитарой на голубой ленте через плечо, старый цыган в казакине с галунами, с сизой мордой утопленника, с голой, как чугунный шар, головой, за ним цыганка-запевало с низким лбом под дегтярной челкой... Она слушала песни с томной, странной усмешкой... В три, в четыре часа ночи я отвозил ее домой, на подъезде, закрывая от счастья глаза, целовал мокрый мех ее воротника и в каком-то восторженном отчаянии летел к Красным воротам. И завтра и послезавтра будет все то же, думал я, - все та же мука и все то же счастье... Ну что ж - все-таки счастье, великое счастье!

Так прошел январь, февраль, пришла и прошла масленица. В Прощеное воскресенье она приказала мне приехать к ней в пятом часу вечера. Я приехал, и она встретила меня уже одетая, в короткой каракулевой шубке, в каракулевой шляпке, в черных фетровых ботиках.

- Все черное! - сказал я, входя, как всегда, радостно.

Глаза ее были ласковы и тихи.

- Ведь завтра уже Чистый понедельник, - ответила она, вынув из каракулевой муфты и давая мне руку в черной лайковой перчатке. - "Господи владыко живота моего..." Хотите поехать в Новодевичий монастырь?

Я удивился, но поспешил сказать:

- Хочу!

- Что ж все кабаки да кабаки, - прибавила она. - Вот вчера утром я была на Рогожском кладбище...

Я удивился еще больше:

- На кладбище? Зачем? Это знаменитое раскольничье?

- Да, раскольничье. Допетровская Русь! Хоронили архиепископа. И вот представьте себе: гроб - дубовая колода, как в древности, золотая парча будто кованая, лик усопшего закрыт белым "воздухом", шитым крупной черной вязью - красота и ужас. А у гроба диаконы с рипидами и трикириями...

- Откуда вы это знаете? Рипиды, трикирии!

- Это вы меня не знаете.

- Не знал, что вы так религиозны.

- Это не религиозность. Я не знаю что... Но я, например, часто хожу по утрам или по вечерам, когда вы не таскаете меня по ресторанам, в кремлевские соборы, а вы даже и не подозреваете этого... Так вот: диаконы - да какие! Пересвет и Ослябя! И на двух клиросах два хора, тоже все Пересветы: высокие, могучие, в длинных черных кафтанах, поют, перекликаясь, - то один хор, то другой, - и все в унисон и не по нотам, а по "крюкам". А могила была внутри выложена блестящими еловыми ветвями, а на дворе мороз, солнце, слепит снег... Да нет, вы этого не понимаете! Идем...

Вечер был мирный, солнечный, с инеем на деревьях; на кирпично-кровавых стенах монастыря болтали в тишине галки, похожие на монашенок, куранты то и дело тонко и грустно играли на колокольне. Скрипя в тишине по снегу, мы вошли в ворота, пошли по снежным дорожкам по кладбищу, - солнце только что село, еще совсем было светло, дивно рисовались на золотой эмали заката серым кораллом сучья в инее, и таинственно теплились вокруг нас спокойными, грустными огоньками неугасимые лампадки, рассеянные над могилами. Я шел за ней, с умилением глядел на ее маленький след, на звездочки, которые оставляли на снегу новые черные ботики - она вдруг обернулась, почувствовав это:

- Правда, как вы меня любите! - сказала она с тихим недоумением, покачав головой.

Мы постояли возле могил Эртеля, Чехова. Держа руки в опущенной муфте, она долго глядела на чеховский могильный памятник, потом пожала плечом:

- Какая противная смесь сусального русского стиля и Художественного театра!

Стало темнеть, морозило, мы медленно вышли из ворот, возле которых покорно сидел на козлах мой Федор.

- Поездим еще немножко, - сказала она, - потом поедем есть последние блины к Егорову... Только не шибко, Федор, - правда?

- Слушаю-с.

- Где-то на Ордынке есть дом, где жил Грибоедов. Поедем его искать...

И мы зачем-то поехали на Ордынку, долго ездили по каким-то переулкам в садах, были в Грибосдовском переулке; но кто ж мог указать нам, в каком доме жил Грибоедов, - прохожих не было ни души, да и кому из них мог быть нужен Грибоедов? Уже давно стемнело, розовели за деревьями в инее освещенные окна...

- Тут есть еще Марфо-Мариинская обитель, - сказала она.

Я засмеялся:

- Опять в обитель?

- Нет, это я так...

В нижнем этаже в трактире Егорова в Охотном ряду было полно лохматыми, толсто одетыми извозчиками, резавшими стопки блинов, залитых сверх меры маслом и сметаной, было парно, как в бане. В верхних комнатах, тоже очень теплых, с низкими потолками, старозаветные купцы запивали огненные блины с зернистой икрой замороженным шампанским. Мы прошли во вторую комнату, где в углу, перед черной доской иконы Богородицы Троеручицы, горела лампадка, сели за длинный стол на черный кожаный диван... Пушок на ее верхней губе был в инее, янтарь щек слегка розовел, чернота райка совсем слилась с зрачком, - я не мог отвести восторженных глаз от ее лица. А она говорила, вынимая платочек из душистой муфты:

- Хорошо! Внизу дикие мужики, а тут блины с шампанским и Богородица Троеручица. Три руки! Ведь это Индия! Вы - барин, вы не можете понимать так, как я, всю эту Москву.

- Могу, могу! - отвечал я. - И давайте закажем обед силен!

- Как это "силен"?

- Это значит - сильный. Как же вы не знаете? "Рече Гюрги..."

- Как хорошо! Гюрги!

- Да, князь Юрий Долгорукий. "Рече Гюрги ко Святославу, князю Северскому: "Приди ко мне, брате, в Москову" и повеле устроить обед силен".

- Как хорошо. И вот только в каких-нибудь северных монастырях осталась теперь эта Русь. Да еще в церковных песнопениях. Недавно я ходила в Зачатьевский монастырь - вы представить себе не можете, до чего дивно поют там стихиры! А в Чудовом еще лучше. Я прошлый год все ходила туда на Страстной. Ах, как было хорошо! Везде лужи, воздух уж мягкий, на душе как-то нежно, грустно и все время это чувство родины, ее старины... Все двери в соборе открыты, весь день входит и выходит простой народ, весь день службы... Ох, уйду я куда-нибудь в монастырь, в какой-нибудь самый глухой, вологодский, вятский!

Я хотел сказать, что тогда и я уйду или зарежу кого-нибудь, чтобы меня загнали на Сахалин, закурил, забывшись от волнения, но подошел половой в белых штанах и белой рубахе, подпоясанный малиновым жгутом, почтительно напомнил:

- Извините, господин, курить у нас нельзя...

И тотчас, с особой угодливостью, начал скороговоркой:

- К блинам что прикажете? Домашнего травничку? Икорки, семушки? К ушице у нас херес на редкость хорош есть, а к наважке...

- И к наважке хересу, - прибавила она, радуя меня доброй разговорчивостью, которая не покидала ее весь вечер. И я уже рассеянно слушал, что она говорила дальше. А она говорила с тихим светом в глазах:

- Я русское летописное, русские сказания так люблю, что до тех пор перечитываю то, что особенно нравится, пока наизусть не заучу. "Был в русской земле город, названием Муром, в нем же самодержствовал благоверный князь, именем Павел. И вселил к жене его диавол летучего змея на блуд. И сей змей являлся ей в естестве человеческом, зело прекрасном..."

Я шутя сделал страшные глаза:

- Ой, какой ужас!

Она, не слушая, продолжала:

- Так испытывал ее Бог. "Когда же пришло время ее благостной кончины, умолили Бога сей князь и княгиня преставиться им в един день. И сговорились быть погребенными в едином гробу. И велели вытесать в едином камне два гробных ложа. И облеклись, такожде единовременно, в монашеское одеяние..."

И опять моя рассеянность сменилась удивлением и даже тревогой: что это с ней нынче?

И вот, в этот вечер, когда я отвез ее домой совсем не в обычное время, в одиннадцатом часу, она, простясь со мной на подъезде, вдруг задержала меня, когда я уже садился в сани:

- Погодите. Заезжайте ко мне завтра вечером не раньше десяти. Завтра "капустник" Художественного театра.

- Так что? - спросил я. - Вы хотите поехать на этот "капустник"?

- Да.

- Но вы же говорили, что не знаете ничего пошлее этих "капустников"!

- И теперь не знаю. И все-таки хочу поехать.

Я мысленно покачал головой, - все причуды, мос, невские причуды! - и бодро отозвался:

- Ол райт!

В десять часов вечера на другой день, поднявшись в лифте к ее двери, я отворил дверь своим ключиком и не сразу вошел из темной прихожей: за ней было необычно светло, все было зажжено, - люстры, канделябры по бокам зеркала и высокая лампа под легким абажуром за изголовьем дивана, а пианино звучало началом "Лунной сонаты" - все повышаясь, звуча чем дальше, тем все томительнее, призывнее, в сомнамбулически-блаженной грусти. Я захлопнул дверь прихожей, - звуки оборвались, послышался шорох платья. Я вошел - она прямо и несколько театрально стояла возле пианино в черном бархатном платье, делавшем ее тоньше, блистая его нарядностью, праздничным убором смольных волос, смуглой янтарностью обнаженных рук, плеч, нежного, полного начала грудей, сверканием алмазных сережек вдоль чуть припудренных щек, угольным бархатом глаз и бархатистым пурпуром губ; на висках полуколечками загибались к глазам черные лоснящиеся косички, придавая ей вид восточной красавицы с лубочной картинки.

- Вот если бы я была певица и пела на эстраде, - сказала она, глядя на мое растерянное лицо, - я бы отвечала на аплодисменты приветливой улыбкой и легкими поклонами вправо и влево, вверх и в партер, а сама бы незаметно, но заботливо отстраняла ногой шлейф, чтобы не наступить на него...

На "капустнике" она много курила и все прихлебывала шампанское, пристально смотрела на актеров, с бойкими выкриками и припевами изображавших нечто будто бы парижское, на большого Станиславского с белыми волосами и черными бровями и плотного Москвина в пенсне на корытообразном лице, - оба с нарочитой серьезностью и старательностью, падая назад, выделывали под хохот публики отчаянный канкан. К нам подошел с бокалом в руке, бледный от хмеля, с крупным потом на лбу, на который свисал клок его белорусских волос, Качалов, поднял бокал и, с деланной мрачной жадностью глядя на нее, сказал своим низким актерским голосом:

- Царь-девица, Шамаханская царица, твое здоровье!

И она медленно улыбнулась и чокнулась с ним. Он взял ее руку, пьяно припал к ней и чуть не свалился с ног. Справился и, сжав зубы, взглянул на меня:

- А это что за красавец? Ненавижу!

Потом захрипела, засвистала и загремела, вприпрыжку затопала полькой шарманка - и к нам, скользя, подлетел маленький, вечно куда-то спешащий и смеющийся Сулержицкий, изогнулся, изображая гостинодворскую галантность, поспешно пробормотал:

- Дозвольте пригласить на полечку Транблан...

И она, улыбаясь, поднялась и, ловко, коротко притопывая, сверкая сережками, своей чернотой и обнаженными плечами и руками, пошла с ним среди столиков, провожаемая восхищенными взглядами и рукоплесканиями, меж тем как он, задрав голову, кричал козлом:

Пойдем, пойдем поскорее

С тобой польку танцевать!

В третьем часу ночи она встала, прикрыв глаза. Когда мы оделись, посмотрела на мою бобровую шапку, погладила бобровый воротник и пошла к выходу, говоря не то шутя, не то серьезно:

- Конечно, красив. Качалов правду сказал... "Змей в естестве человеческом, зело прекрасном..."

Дорогой молчала, клоня голову от светлой лунной метели, летевшей навстречу. Полный месяц нырял в облаках над Кремлем, - "какой-то светящийся череп", - сказала она. На Спасской башне часы били три, - еще сказала:

- Какой древний звук, что-то жестяное и чугунное. И вот так же, тем же звуком било три часа ночи и в пятнадцатом веке. И во Флоренции совсем такой же бой, он там напоминал мне Москву...

Когда Федор осадил у подъезда, безжизненно приказала:

- Отпустите его...

Пораженный, - никогда не позволяла она подниматься к ней ночью, - я растерянно сказал:

- Федор, я вернусь пешком...

И мы молча потянулись вверх в лифте, вошли в ночное тепло и тишину квартиры с постукивающими молоточками в калориферах. Я снял с нее скользкую от снега шубку, она сбросила с волос на руки мне мокрую пуховую шаль и быстро прошла, шурша нижней шелковой юбкой, в спальню. Я разделся, вошел в первую комнату и с замирающим точно над пропастью сердцем сел на турецкий диван. Слышны были ее шаги за открытыми дверями освещенной спальни, то, как она, цепляясь за шпильки, через голову стянула с себя платье... Я встал и подошел к дверям: она, только в одних лебяжьих туфельках, стояла, обнаженной спиной ко мне, перед трюмо, расчесывая черепаховым гребнем черные нити длинных висевших вдоль лица волос.

- Вот все говорил, что я мало о нем думаю, - сказала она, бросив гребень на подзеркальник и, откидывая волосы на спину, повернулась ко мне. - Нет, я думала...

На рассвете я почувствовал ее движение. Открыл глаза - она в упор смотрела на меня. Я приподнялся из тепла постели и ее тела, она склонилась ко мне, тихо и ровно говоря:

- Нынче вечером я уезжаю в Тверь. Надолго ли, один Бог знает...

И прижалась своей щекой к моей, - я чувствовал, как моргает ее мокрая ресница:

- Я все напишу, как только приеду. Все напишу о будущем. Прости, оставь меня теперь, я очень устала...

И легла на подушку.

Я осторожно оделся, робко поцеловал ее в волосы и на цыпочках вышел на лестницу, уже светлеющую бледным светом. Шел пешком по молодому липкому снегу, - метели уже не было, все было спокойно и уже далеко видно вдоль улиц, пахло и снегом и из пекарен. Дошел до Иверской, внутренность которой горячо пылала и сияла целыми кострами свечей, стал в толпе старух и нищих на растоптанный снег на колени, снял шапку... Кто-то потрогал меня за плечо - я посмотрел: какая-то несчастнейшая старушонка глядела на меня, морщась от жалостных слез:

- Ох, не убивайся, не убивайся так! Грех, грех!

Письмо, полученное мною недели через две после того, было кратко - ласковая, но твердая просьба не ждать ее больше, не пытаться искать, видеть: "В Москву не вернусь, пойду пока на послушание, потом, может быть, решусь на постриг... Пусть Бог даст сил не отвечать мне - бесполезно длить и увеличивать нашу муку..."

Я исполнил ее просьбу. И долго пропадал по самым грязным кабакам, спивался, всячески опускаясь все больше и больше. Потом стал понемногу оправляться - равнодушно, безнадежно... Прошло почти два года с того Чистого понедельника...

В четырнадцатом году, под Новый год, был такой же тихий, солнечный вечер, как тот, незабвенный. Я вышел из дому, взял извозчика и поехал в Кремль. Там зашел в пустой Архангельский собор, долго стоял, не молясь, в его сумраке, глядя на слабое мерцанье старого золота иконостаса и надмогильных плит московских царей, - стоял, точно ожидая чего-то, в той особой тишине пустой церкви, когда боишься вздохнуть в ней. Выйдя из собора, велел извозчику ехать на Ордынку, шагом ездил, как тогда, по темным переулкам в садах с освещенными под ними окнами, проехал по Грибоедовскому переулку - и все плакал, плакал...

На Ордынке я остановил извозчика у ворот Марфо-Мариинской обители: там во дворе чернели кареты, видны были раскрытые двери небольшой освещенной церкви, из дверей горестно и умиленно неслось пение девичьего хора. Мне почему-то захотелось непременно войти туда. Дворник у ворот загородил мне дорогу, прося мягко, умоляюще:

- Нельзя, господин, нельзя!

- Как нельзя? В церковь нельзя?

- Можно, господин, конечно, можно, только прошу вас за-ради Бога, не ходите, там сичас великая княгиня Ельзавет Федровна и великий князь Митрий Палыч...

Я сунул ему рубль - он сокрушенно вздохнул и пропустил. Но только я вошел во двор, как из церкви показались несомые на руках иконы, хоругви, за ними, вся в белом, длинном, тонколикая, в белом обрусе с нашитым на него золотым крестом на лбу, высокая, медленно, истово идущая с опущенными глазами, с большой свечой в руке, великая княгиня; а за нею тянулась такая же белая вереница поющих, с огоньками свечек у лиц, инокинь или сестер, - уж не знаю, кто были они и куда шли. Я почему-то очень внимательно смотрел на них. И вот одна из идущих посередине вдруг подняла голову, крытую белым платом, загородив свечку рукой, устремила взгляд темных глаз в темноту, будто как раз на меня... Что она могла видеть в темноте, как могла она почувствовать мое присутствие? Я повернулся и тихо вышел из ворот.

12 мая 1944

Символы наций, провинций, городов... Кто никогда не засматривался на этих агрессивных львов, когтистых орлов, не любовался элегантными лилиями, ярким разнообразием цветов на полях средневековых щитов - свидетелей малой и великой Истории, которые встречаются нам в замках, церквах, музеях, библиотеках

Наука об этих символах, гербах и эмблемах называется геральдикой. Наука вовсе не мертвая и не покрытая пылью, а удивительно точная и живая. Она представляет собой свод правил, которые не являются ни запутанными, ни недоступными для понимания, как слишком часто считает большинство смертных. Эти правила, напротив, просты и чрезвычайно логичны. Что же касается знаменитого языка геральдики, специально созданного для описания герба без помощи рисунка, то нет ведь необходимости выучивать его наизусть, но неплохо узнать о нем при случае, хотя бы просто для того, чтобы оценить его сочность, красоту и своеобразие.
Геральдическое искусство зародилось на полях битв раннего Средневековья. Геральдические знаки и эмблемы были принадлежностью первых сюзеренов, которые передали их своим землям и потомству, но не сохранили на них при этом исключительного права. Города, освобождаясь от покровительства сюзеренов, учреждали свои собственные гербы. Также поступали корпорации и большинство буржуазных семей.
Первые гербы были очень простыми, усложнение происходило в связи с объединением семей, присоединением территорий, появлением многочисленных родственных связей. Надо было, чтобы младшие ветви родового древа отличались от старшей, отсюда пошли эти многочисленные деления, которые создают иногда удивительно богатые по символически-смысловым оттенкам фигуры.
На самом деле геральдика - больше, чем наука, - это искусство. Искусство, которое имеет свои правила - простые, как мы уже сказали, но строгие. Скрупулезно их соблюдая, наши предки были уверены, что никогда не составят герба в плохом вкусе. К сожалению, этого нельзя сказать о современных эмблемах, многие их которых представляют весьма прискорбную картину: военные или спортивные знаки, где соревнуются многочисленные восходы солнца, звери с шерстью и перьями, выкрашенные якобы реалистично; немыслимая гамма цветов; и над всем этим фантастические буквы, порожденные отвратительной модой на аббревиатуры.

Истоки

В античности конфликты происходили чаще всего между народами, достаточно отличающимися один от другого. Египтяне, ассирийцы, греки, персы, римляне, галлы и варвары всех видов -все они носили разные одежду и снаряжение; таким образом, не надо было бояться, что воины одного лагеря не смогут узнать друг друга в ходе даже самой отчаянной битвы.
Все изменилось с началом феодальных войн, где сражались люди одного и того же народа, которые носили одинаковые шлемы из кованого железа, одинаковое защитное вооружение из металлических колец и пластин. Командиры носили шлемы, которые накрывали не только голову, но и
скрывали почти все лицо.

Такая экипировка, идентичная во всех лагерях, в соединении с характерным для того времени недостатком дисциплины и неразвитостью тактики, делала сражения особенно путанными. Конечно, противники громко провозглашали свои боевые кличи, но в грохоте оружия и общей свалки, разве можно было их различить! В битве при Гастингсе Вильгельм должен был снять шлем, чтобы его узнали нормандцы, которые считали своего предводителя мертвым. Щиты же были довольно большими, из дерева или кожи, иногда усиленных железными накладками.
Именно тогда возникла идея воспользоваться ими как отличительными знаками или знаками сбора, покрасив, например, ярким цветом металлические части. Символические знаки гербов -пояс, столб, стропило, бордюр - берут, возможно, свои истоки от соответствующих частей щитов.
Отныне каждый сюзерен имел свой отличительный знак. Этот знак, изображенный на щитах его пехотинцев, был воспроизведен и на стяге - предшественнике знамен, за которым они следовали. Сам сюзерен спешил заменить драконов и цветочные мотивы, которые украшали его огромный миндалевидный щит, тем, что отныне будет называться "Герб" и что будет передаваться из поколения в поколение

Крестовые походы

Первые крестовые походы оказали, несомненно, огромное влияние на развитие геральдики. Так, если невозможно точно определить дату зарождения этого искусства, то точно известно, что оно распространилось по всей Европе в эпоху первых походов на Иерусалим, в ходе которых соединились армии, прибывшие из всех стран христианского мира.


Знаки основных рыцарских орденов. Слева направо: орден Гроба Господня, орден Святого Иоанна Иерусалимского(Мальтийский), орден Тамплиеров(Храмовников), Орден Святого Иакова, Тевтонский орден.

Крестоносцы из знати и простолюдины нашивали крест из ткани на плечо. Это был знак, который уравнивал всех. Большинство рыцарей также изобразили этот крест на своих щитах. Он стал таким образом одним из самых распространенных геральдических символов. Почти все родовые гербы или гербы городов с изображением крестов восходят к крестовым походам.
Наконец, эти кресты разнообразных форм были взяты как эмблемы крупными военными и религиозными Орденами, возникшими на Святой Земле.
Начиная с этого времени, эмблемы стали множиться и становиться разнообразными: на гербах появились цветы, животные, различные предметы, новые геометрические фигуры. Сюзерен имел свой герб не только на щите, но и на "котте" (специальной накидке), покрывавшей его доспехи. Они были вышиты на знамени, крепившемся на его копье. Знамя было либо в виде квадратного стяга у знатных рыцарей - "баннеретов", либо в форме треугольного флажка у простых рыцарей. Таким образом, военачальник был легко узнаваем, что было необходимо, так как теперь его голова была полностью скрыта под шлемом.
Для турнира, а также иногда для битвы, даже конь полностью покрывался расписанным гербами чепраком.
В XII в. короли Людовик VI и Людовик VII взяли себе в качестве эмблемы цветок лилии; с этого времени лилия будет эмблемой Франции, как леопард является символом Англии, орел - Германии, лев - Бельгии. Была ли лилия видоизмененной пчелой, которую легендарный Хильперик I носил в качестве украшения? Произошла ли она от водного ириса - цветка, характерного для болотистой местности, откуда пришли франки, давно украшавшие его изображением королевские скипетры? Была ли лилия воспроизведением наконечника копья с боковыми крюками?

Все это гипотезы, достоверно нам ничего неизвестно. Исторически установлено только то, что изначально синий фон был "усеян" цветами лилии, но затем, при Карле V Мудром (1338-1380), их количество было сведено к трем в честь Святой Троицы.


Гербы немецких рыцарей XIII в.

Города и корпорации

Увеличение количества семей феодалов столь же увеличило и европейский гербовник. Понемногу происходила примечательная эволюция в истории геральдики: герб, который на первых порах был личным знаком сюзерена и его семьи, становился знаком его владения. Если по тем или иным причинам сюзерен покидал свои земли, учрежденный им герб продолжал употребляться в его бывших владениях, несмотря на то, что самого феодала там уже не было. Таково происхождение гербов провинций.
Развитие городов вызвало новый расцвет геральдики. Для города было знаком независимости иметь собственный герб, и если, по милости короля, городу разрешалось поместить на своем щите-эмблеме поле, усеянное цветами лилии, его гордость была безгранична, так как он получал право на звание "добрый город" со всеми привилегиями, которые из этого проистекали.
Наконец, большое количество населенных пунктов и, особенно, сильных цеховых корпораций стали помещать, в свою очередь, геральдические знаки на своих знаменах. Они были богато вышиты, украшены символами святых покровителей или, чаще, стилизованными изображениями рабочих инструментов корпораций.

Правила геральдики

Система правил, относящихся к геральдическому искусству, появилась с первыми гербами. Любые знаки, эмблемы, знамена, нашивки или современные значки, задуманные вне этих правил, не могут даже приблизиться к выразительному качеству и красоте, полученным с их соблюдением.
Следует сначала определить значение четырех понятий, которые часто путают: Щит, Герб, Эмблема и Полный Герб.


Щит - это щит либо изображение щита, которые служат основой, полем для любого геральдического изображения.
Герб - это рисунок герба, вписанный в форму щита.
Эмблема - это геральдический знак, который может украшать и щит, и стяг, и стенной ковер, и одежду, т.е. он не обязательно должен быть вписан в форму щита.
Термин "Полный Герб" применяется специально к щитам, изображенным со шлемом с нашлемником, щитодержателями, наметом, девизом и т.д.
Мы видели, что геральдика родилась на поле боя, на боевом щите; поэтому постоянное требование, которое определяет развитие этой науки, - получить хорошо видимый и легко узнаваемый издалека рисунок. Отсюда первый и главный закон, касающийся использования финифтей и металлов. В геральдике употребляются только восемь цветов, включая цвет металлов:
- эмали: червлень (красный), лазурь (голубой), чернь (черный), зелень (зеленый), пурпур и оранжевый редко употребляются (в русской геральдике 5 финифтей: червлень, лазурь, зелень, чернь и пурпур; оранжевого цвета нет);
- металлы: золото и серебро.
Основное правило - никогда не накладывать металл на металл и финифть на финифть.
Первоначально гербы отличались своей простотой и несложностью: фигуpa на щите была уже отличием. Вероятно, именно этому обстоятельству обязано своим происхождением правило, которое принимается за важнейший постулат в геральдике. Однако случались и отступления, в этом случае необходимо было "исследовать" (enquerre) причину, всегда уважительную, нарушения правила. Поэтому подобные гербы называются "armes a enquerre" (герб, требующий "исследования"). Блестящий пример такого рода гербов представляет герб Готфрида Бульонского: когда на Востоке было основано новое государство, для него надо было составить герб, который должен был принадлежать и Готфриду; собравшиеся бароны дали ему серебряный щит с золотым крестом, окруженным четырьмя золотыми же крестиками. Это отступление было сделано только для того, чтобы отдаленное потомство интересовалось причиной, по которой ему даны "armes a enquerre".
Каждый цвет может быть изображен графически условными штриховками или точками.
К восьми базовым цветам можно добавить так называемый телесный цвет, недавно придуманный и очень мало относящийся к геральдике. Он служит, чтобы покрывать изображения обнаженных частей человеческого тела.
К металлам и финифтям, используемым в геральдике, добавляются стилизованные изображения двух видов меха:
1) горностаевого, который изображается черными фигурными крестиками по серебряному полю; его использование подчиняется основному правилу;
2) беличьего, являющегося стилизованным изображением меха, который носили в средние века; он производился из спинок и грудок беличьих шкурок и изображался всегда чередующимися серебряными и лазоревыми шлемиками, комбинируясь одинаково с металлами и финифтями. Расположение этих фигур может быть разнообразно: если они обращены своими вершинами вниз, то мех будут "опрокинутым"; если поставлены одна над другой, то мех называется "поставленным в столб", а если вершинки их обращены вниз - "опрокинутым в столб". Le vaire (беличий мех с разноцветными шлемиками) имеет тот же рисунок, что и беличий, но с другими цветами эмалей; тогда оговаривают цвета: например vaire - червлено-золотой.
Противобеличий мех - это фигурки, попарно соприкасающиеся своими основаниями. Если фигурки эти непосредственно соприкасаются попарно своими основаниями, то мех носит название "противобеличьего в столб"; а если они касаются лишь краями оснований, то "противобеличьего в пояс". Противогорноставый мех - это черное поле с серебряными хвостиками.
Правило финифтей и металлов относится только к большим поверхностям. Можно также положить на щите с многими делениями металлы или финифти рядом друг с другом: таков герб Парижа, носящий лазоревую главу на червленом поле.

Пьер Жубер
Журнал "Империя истории" №2 2002

	сессия..........

Краткий исторический очерк
Часть 3

Этот период истории связан, прежде всего, с буржуазной революцией во Франции конца XVIII века. Радикально настроеннные вожди революции являлись противниками религии вообще и католицизма, в частности, видя в институтах религии опору монархии.

Первую волну ликвидации церковных организаций 1790-91 годов, когда были распущены все национальные религиозные Ордена, госпитальеры пережили, т.к. Национальное Собрание полагало, что мальтийцы обеспечивают защиту южного побережья Франции от набегов берберских пиратов.

Однако доклад депутата Винценца, предложившего использовать богатства Ордена на благо революции, привел к изданию декрета от 19 сентября 1792 года о прекращении деятельности и конфискации всего имущества Ордена на территории Франции.

Появление фальшивого манифеста гроссмейстера, датированного 10 октября 1793, объявляющего Орден в состоянии конфронтации с республикой, дало повод радикалам ко все новым атакам на Орден и в 1797 году они добились включения всех членов Ордена в список предателей и врагов республики, что автоматически лишало их любых прав на имущество, которое не было конфисковано ранее. Кроме того, это обеспечило основание Директории осуществить план захватить Мальту, используя предполагаемую враждебность Ордена к республике.

Таким образом, французская революция поставила окончательный крест на Ордене, как военно-монашеской организации. После этого разгрома Орден уже никогда не смог быть сколько нибудь значащей политической организацией и военной силой.

13 июля 1797 года умирает гроссмейстер Эммануил де Роган, а новый гроссмейстер немецкий барон Фердинанд фон Гомпеш, не будучи достаточно сведущим ни в политике, ни в дипломатии, ни в военном деле не сумел добиться реальной поддержки и помощи от государств, благоволивших к Ордену и, в частности, от России, хотя русский император Павел I уже в январе 1797 года организовал на территории Росийской империи новое главное приорство и готовил поход кораблей в защиту Мальтийского Ордена.

Орган государственной власти в революционной Франции Директория 13 июля 1797 года принимает декларацию о походе в Египет и попутном захвате Мальты. Республиканский французский генерал Наполеон Бонапарт предлагал Директории внезапно захватить остров еще в сентябре 1797 года, чтобы исключить попытки любых государств вмешаться в мальтийскую историю, но Директория по непонятным причинам медлила. Медлили и Россия с Англией.

Французский флот вышел в море только 19 мая 1798 года, а 9 июня вошел в бухту Мальты. 15 линейным кораблям и 10 фрегатам флота Франции с пятнадцатью тысячами солдат на борту Орден мог противопоставить только четыре тысячи солдат и рыцарей.

Сопротивляться было бессмысленно и 10 июня 1798 года правление Ордена Госпитальеров Мальтой, продолжавшееся 268 лет, закончилось.

Рыцари оказались в невозможном положении; они смело и успешно защищали острова и религию против сил ислама в прошлом, но теперь перед ними стояла неприятная обязанность защиты суверенитета, борясь со своими согражданами и единоверцами.

Оба Главных Маршала Ордена бейлиф Чарльз-Абель де Лорас (Charles-Abel de Loras) (комендант замка Валетта) и командир войск в сельской местности, Евгений де Роган (Eugene de Rohan), главный приор из Аквитании, были поставлены перед необходимостью принять неприятное решение поднять оружие на своих соотечественников или отказаться от защиты островов, и они выбрали второе. Если бы Гомпеш был бы способен организовать эффективную защиту острова, Бонапарт вероятно отказался бы от осады, чтобы преследовать свою главную цель, вторжение в Египет.

Переговоры начались утром 11 июня и, позднее тем же вечером, мир был подписан. Остров передан Бонапарту. На следующий день, в соответствии с соглашением, которое было составлено между Орденом и французскими силами вторжения гроссмейстеру обещали помощь Франции в получении "эквивалентного" княжества тому, которое он потерял.
Французским рыцарям гарантировали иммунитет от преследования и конфискаций в соответствии с которым, которым они могли или возвращаться во Францию или могли остаться в Мальте, которая была объявлена французской территорией, и им предоставлялись государственные пенсии по семьсот франков каждому (одна тысяча для тех старше шестьдесяти лет). Сам Гомпеш не подписывал это соглашение. От имени Ордена его подписали байлиф de Bosredon-Ransijat, байлифы Mario Testaferrata и Frisari, и позже этот факт использовался как основание для возобновления требований возврата Ордену островов.

Россия

Госпитальеры единственный католический Орден, имевший связи с Россией с конца XVII века, когда русский царь Петр I послал на Мальту боярина Шереметева. Эта связь диктовалась для России необходимостью иметь базы флота в Средиземноморье для борьбы с турками, а для Ордена необходимостью иметь верного и постоянного союзника против турок.

В период правления императрицы Елизаветы (1741-1761) в российской столице находился посланик Ордена маркиз Сакрамоза. При Екатерине II (1762-1796) Орден и Россия заключили военный союз против Турции. Русские офицеры проходили морскую практику на кораблях Ордена, орденские рыцари принимали участие в качестве офицеров Руской Армии в войнах против Турции.
В конце правления Екатерины под давлением французского императора Людовика XV Орден разорвал официальные связи с Россией. Однако, существовавшее Главное Приорство Ордена в Польше, с утратой Польшей независимости и включением ее в состав Российской империи в 1774 году, оказалось под угрозой и Орден, дабы не потерять значительные владения, был вынужден заключить Конкордат о сохранении приорства и позднее, во времена правления императора Павла I 15 июня 1797 года преобразовать в Главное Приорство ордена в России.

Это дало основание Павлу 7 августа 1797 провозгласить себя Протектором Ордена (Protector of the Order), хотя этот титул по уставу Ордена не мог иметь некатолический монарх и его должен носить Император Священной Римской империи и Король обеих Сицилий Франциск II (Holy Roman Emperor and the King of the Two Sicilies). Однако Франциск в тот момент отчаянно нуждался в союзниках и никак не отреагировал на этот поступок русского императора. Рыцари и руководство Ордена, преследуемые в то время республиканской Францией, также крайне нуждались в защите и опоре и охотно приняли покровительство России.

Император Павел очень благоволил к мальтийцам. На территории России он предоставил членам Ордена "все те отличия, преимущества и почести, коими знаменитый Орден пользуется в других местах". Было организовано три командорства, руководитель Главного Приорства в России был введен в состав Государственного Совета. Всячески поощрялось вступление русскихдворян в Мальтийский Орден.

В 1798 году царским манифестом было утверждено наличие в стране католического приорства в количестве 98 командорств, в наградную систему империи был включен знак отличия ордена святого Иоанна Иерусалимского.

На снимке справа: 1-Командорский крест ордена Св.Иоанна Иерусалимского, 2-Звезда ордена, 3- Солдатский крест ордена.

В 1799 году командорским крестом ордена император Павел пожаловал выдающегося российского полководца А.В.Суворова.

Мальтийцы же создают в Санкт-Петербурге военно-учебное привелигированное заведение Пажеский корпус. В это заведение принимались только дети высших сановников (не ниже III класса по Табели о рангах), которые, впитав дух католицизма и мальтийского рыцарства, затем, служа в армии и гвардии и продвигаясь на высшие военные и государственные посты, способствовать развитию католицизма в империи.

На снимке учащийся старшего курса Пажеского корпуса (камер-паж) 1897г.

Пажеский корпус так и не стал проводником римской церкви в России, но воспитал немало выдающихся военачальников и высших чиновников. Все, что осталось от мальтийцев в корпусе, так это грандиозная корпусная католическая церковь, преобразованная позднее в православную, да белый мальтийский крестик в качестве значка выпускников Пажеского корпуса.

Папский престол закрывал глаза на все нарушения устава Ордена, видя в его деятельности способ проникновения католицизма в Россию, замены православия католицизмом в империи.

После падения Мальты Орден потерял суверенную территорию. Гроссмейстер Гомпеш отплыл в Триест, где 12 октября 1798 года обратился с посланием ко всем христианским монархам, прося защиты от Франции. Однако, монархи Европы не испытывали желания ввязываться в войну с Францией, защищая интересы Ордена. Главный Приор Ордена в Германии князь Хайтерсхайм обвинил Гомпеша в измене. Король неаполитанский расторг отношения с Орденом и изгнал мальтийского посла из Неаполя. Воспользовавшись ситуацией, герцог Тосканы, король Сардинии конфисковали имущество Ордена. Так же поступил и император Австрии.

Император Священной Римской империи Франциск II (Holy Roman Emperor Francis II) с благословения Римского папы Пия VI потребовал 6 июля 1799 года от Гомпеша отречения от титула гроссмейстера. Это было сделано императором с политическими целями и вызвано стремлением сближения с Россией. т.к. еще 10 сентября 1798 года император России Павел объявил, что он принял Орден под свое "высшее правление " и, с помощью бейлифа Fra ' Giulio Litta-Visconti-Arese, посла Ордена в Санкт-Петербурге, он был "избран" гроссмейстером членами Главного Приорства России и некоторыми рыцарями, главным образом французскими изгнанниками, подданными Российской Империи в то время.

Главные Приорства Германии, Баварии, Богемии, Неаполя, Сицилии, Венеции, Португалии, Ломбардии и Пизы, надеясь, что защита царя гарантировала бы продолжение существования Ордена, вскоре официально признали избрание Павла и только Испанское Главное Приорство и Главное Приорство Рима отказались признать его.

Так что, утверждения западных историков и сегодняшних руководителей госпитальеров, что Орден никогда не признавал российского императора Павла гросмейстером лишены оснований и есть ни что иное, как попытка отстирать не слишком чистые плащи мальтийских рыцарей, представить их безупречными католиками, никогда не принимавших помощи схизматиков и еретиков.

Павел вскоре подписывает акт "О поступлении острова Мальта под защиту России" и объявляет остров губернией Российской империи.

Мутная и своекорыстная политика Европейских монархов и Папы Римского, стремившихся уничтожить республиканское правление во Франции и обуздать ставшего слишком уж опасным Консула Французской республики Наполеона Бонапарта чужими руками, побудила Римского Папу Пия VI неожиданно согласиться с просьбой Павла I признать его гроссмейстером Ордена. Правда, устно. Папа полагал, что эти согласием он подтолкнет Павла к войне с Францией.

Однако, заигрывание Павла с католической церковью, его сближение с Римом не нравилось российской православной церкви и вся политика Павла в отношении мальтийцев явилась еще одной среди множества других причиной убийства его в Михайловском (Инженерном) Замке в ночь на 13 марта 1801 года.

Закат Ордена

Новый император Александр I в первые же месяцы своего правления (1 августа 1801 года) отказался от титула гроссмейстера Мальтийского Ордена, повелел убрать мальтийский крест с государственного герба, исключил орден Св.Иоанна Иерусалимского из списка орденов Российской империи.
Хотя он и заявил, что будет и впредь оказывать покровительство Ордену, но вскоре, 25 апреля 1803 передает регалии гроссмейстера вновь избранному гроссмейстеру ордена Томасси. 5 апреля 1806 признает преемника Томасси лейтенанта гроссмейстера Гевара-Сардо главой Ордена.
10 марта 1810 года Главное Приорство Ордена в России лишается финансовой поддержки государства, а 2 декабря 1811 года объявляется о прекращении деятельности Ордена на территории Российской империи.

1 февраля 1817 года царским указом российским подданным запрещается вступать в Орден. Лицам, ранее вступившим в Орден, сохраняются их орденские регалии и звания, полученные от Ордена, но наследникам они не передаются.

Позднее Орден предпринимал попытки восстановить свое Главное Приорство в Польше, но безрезультатно.

Вскоре Мальту, Гоцо и Камино захватила Британия, которая правила островами вплоть до 1964 года. Оставной гроссмейстер Гомпеш скитался по городам Италии, живя на мизерную пенсию от французского государства и умер в нищете в Монпелье 12 мая 1805 года. Только два рыцаря Ордена присутствовали при его похоронах.

Орден не оставлял надежду вернуть себе острова. Война между Англией и Францией закончилась подписанием Амьенского Соглашения 25.3.1802 года, по которому Франция обещала больше не вмешиваться в дела Ордена, а Великобритания возвратить острова Ордену в течение трех месяцев после ратификации Соглашения. Однако Великобритания не имела намерения возвращать острова, мотивируя это тем, что не уверена в обязательствах Франции соблюдать условия Соглашения.

Римский Папа 9 февраля 1803 года назначает гроссмейтером Ордена Джиованни Батиста Томасси (Giovanni-Battista Tommasi), который временно разместил резиденцию Ордена сначала в Катании (Catania), затем в Мессине (Messina) на острове Сицилия.

Организовав серию "народных выступлений" англичане собрали так называемую Асамблею Мальты, которая приняла новую конституцию островов в которой английский король признавался суверенным владетелем островов.

По окончании наполеоновских войн Парижским Соглашением держав победительниц 30.3.1814 года Мальта окончательно была признана владением британской короны

Последнюю попытку вернуть себе Мальту Орден предпринял в период работы Венского Конгресса, но участники Конгресса просто игнорировали притязания Ордена.

В 1806 году Швеция предложила Ордену в вечное и суверенное владение остров Готтланд в Балтийском море, но в тот момент Орден еще надеялся на возврат Мальты согласно Амьенского Соглашения 1802 года. Кроме того, папский престол, который в то время полностью владел ситуацией в Ордене, полагал, что католицизм Ордена будет подвержен опасности, приняв дар от лютеранского государства. Кроме того, Папа понимал, что со временем местное население острова может потребовать независимости. Предложение Швеции было отклонено.

После смерти в 1805 году Томасси Орден влачит жалкое существование. В Резиденции Ордена живет не более тридцати человек, имеющих титул рыцаря и небольшое количество обслуживающего персонала. Никакой военной силы после ухода с Мальты Орден более не имеет и никогда больше иметь не будет. Глава ордена утверждается Папой и носит титул лейтенанта магистра. Орден не имет возможности даже пригласить на выборы членов Ордена, живущих в приорствах. Собственно, Орден существует только номинально.

15 июня 1805 года так называемый Малый Совет (Sacred Council) избирает гроссмейстером Innico-Maria Guevara-Suardo (Инницо-Мария Гевара-Сардо), но спустя два дня, группа рыцарей по требованию Папы Римского Пия VII собирает так называемую Генеральную Асамблею Ордена и избирает гроссмейстером Giuseppe Caracciolo ( Джузеппе Карацциоло). Однако к декабрю 1805 Папа, убедившись в пробританских настроениях нового гроссмейстера, отклоняет его кандидатуру и возвращает к управлению орденом Инницо-Мария Гевара-Сардо, но уже не как гроссмейстера, а лейтенанта магистра, т.е. понижает ранг руководителя Ордена.

В это время намечается тенденция к дальнейшему соращению численности так называемых "рыцарей по праву" (knights of Justice), т.е. тех, кто действительно посвящал себя полностью работе в Ордене, жил в резиденции или одном из командорств и резко возрастает число желающих получить так называмый Крест Преданности (Cross of Devotion) , т.е стать преданными рыцарями (knights of Devotion), фактически только числиться членами Ордена, помогая ему время от времени. Поскольку такие члены должны были вносить в кассу довольно таки значительные финансовые средства, то руководство Ордена всячески поощряло расширение круга таких рыцарей. Это стало основным способом выживания Ордена на долгие годы.

Грубо говоря, кучка людей торгует историей и славой Ордена Госпитальеров и на эти средства живет, впрочем, используя большую часть поступающих средств на благотворительные цели.

В 1814 году во главе Ордена по смерти Инницо-Мария Гевара-Сардо становится Андреа ди Джованни ди Центеллес (Andrea di Giovanni e Centelles). Его представителей еще допускают присутствовать в зале заседаний Венского Конгресса, но все присутствующие их полностью игнорируют. Это свидетельство того, что политическая и военная роль Ордена к 1814 году равна нулю.

Нельзя сказать, что Орден не предпринимал попыток восстановить свое былое значение и могущество. В первой половине XIX века французское приорство Ордена вошло в соглашение с борцами за независимость Греции и обещало большие суммы греческой общине в Лондоне в обмен на обещание после получения независимости передать Ордену остров Родос и несколько мелких островов. Однако рыцари вели переговоры со второстепенными лицами греческого движения, не имея, вдобавок полномочий от руководителя Ордена. Сведения об участии Ордена в заговоре просочились в прессу и госпитальеры были окончательно дискредитированы.

Кроме того, Турецкая империя в 1830 году терпит сокрушительное поражение от Франции, которая захватывает Алжир. Теперь даже номинально не существует опасности для христианского судоходства в Средиземноморье и нет никаких даже мизерных оснований для возрождения Ордена иоанниов в качестве военно-морской силы.

В 1831 году резиденция Ордена Перемещается в Рим в здание Главного Приорства Ордена в Риме палаццо Мальта (Palazzo Malta) на улице Хилл (Aventine Hill), а затем в здание бывшей резиденции посла Ордена при Папском Престоле палаццо Мальта на виа Кондотти (Palazzo Malta on the via Condotti) возле Пиацца ди Спага (Piazza di Spagna).

В 1834 году тогдашний руководитель Ордена Карло Кандидо едва не уговорил правительство обеих Сицилий уступить Ордену остров Понца (Ponza), но этому воспротивилась Великобритания. Чуть позднее премьер-министр Австрии Метерних, являвшийся почетным членом ордена (Bailiff of Honor and Devotion) пытался уговорить членов кабинета передать Ордену один из небольших островов в Адриатическом море.

В 1848 году революционеры изгоняют Папу Римского из Рима, но в 1850 году с подавлением революции он возвращается. Глава Ордена Коллоредо предложил Папе возложить на Орден задачи вооруженной защиты Ватикана, но госпитальеры имели очень мало членов, способных носить оружие, и предложение было отклонено. Тогда Коллоредо предложил возвратиться к идее защиты и покровительства христианских паломников в Иерусалиме, т.е. вернуться к тому, с чего Орден начинался семьсот пятьдесят лет тому назад.
Однако французское правительство заявило, что Орден оказался неспособен защитить самого себя и тем более не будет способен защищать кого-либо в Иерусалиме.
Ватикан предложил организовать в Иерусалиме папское консульство, которое будут охранять рыцари Ордена, но Турция, владевшая тогда святым городом, не могла допустить присутствия вооруженных христиан на своей территории и к 1859 году эта идея оказалась похороненной.

28 марта 1879 года Апостольским Постановлением (Apostolic Brief ) восстанавливается титул Гроссмейстер для руководителя Ордена, которым с 1872 года являлся Джованни-Батиста Чечи а Санта Кроче (Giovanni-Battista Ceschi a Santa Croce). Папа Римский Лев XIII Постановлением " Inclytum antiquitate originis " подтвердил восстановление титула гроссмейстера, что, впрочем не помешало ему отклонить предложение Чечи о формировании полка Госпитальеров из числа активных членов Ордена. Это мотивировалось тем, что большинство рыцарей имеют преклонный возраст и не имеют военных знаний.

Однако, последняя треть XIX века характеризуется развитием международной потребности в появлении межнациональных благотворительных и лечебных организаций, особенно во время войн, которые могли бы оказывать медицинскую и иную помощь пострадавшим от военных действий и стихийных бедствий гражданским жителям, раненым и больным военнослужащим, оказавшихся в плену или без призрения своих правительств, интернированным и перемещенным лицам.

Наилучшей и реально существующей организацией, причем, независимой политически и финансово от какого-либо государства, являющейся в то же время христианской, что было приемлемо для всей Европы, католической, что было тем более приемлемо для многих стран, оказался Суверенный Военный Орден (Sovereign Military Order). Так в то время именовался Орден Госпитальеров. Впрочем, слово "военный" это уже было просто данью традиции, напоминающей о славном военном прошлом Ордена.

В 1876 году Орден в рамках своей деятельности уже как "главной международной независимой католической благотворительной и госпитальной организации" в Тантуре (Tantur), что на пути между Иерусалимом и Вифлеемом организует больницу, в которой уже к 1893 году прошло лечение более 130 тыс. больных.

Так, спустя почти 600 лет, Орден вновь ступит на Святую Землю и именно в той роли, с которой он начинался.

Гроссмейстер Ордена Galeazzo von Thun und Hohenstein (Галеаццо фон Тун унд фон Гогенштейн), вступивший на эту должность в 1905 году, создаст американскую ассоциацию Ордена.

В 1910 году Орден организует полевой госпиталь, который спасет много человеческих жизней в период итало-ливийской войны 1912 года. Орденское госпитальное судно "Реджина Маргарита" вывезет из района боевых действий более 12 тыс. раненных.

В период Первой Мировой войны в Германии, Австрии, Франции действовала целая сеть полевых госпиталей Ордена.

Гроссмейсер с 1931 года Ludovico Chigi Albani della Rovere (Людовик Чиги Албани делла Ровере) предпринимал много дипломатических усилий для создания наилучших условий для действий орденских католических миссий в разных странах. В 1933 году он создает миссионерскую школу медицины и хирургии (Missionary School of Medicine and Surgery) для того, чтобы обеспечивать орденские католические миссии (Catholic Missions) квалифицированным медицинским персоналом.

Деятельность миссий во время Второй Мировой войны в силу особенностей противостояния западных демократий и гитлеризма была значительно затруднена, хотя ряд мальтийских лечебных учреждений действовали в Польше, Германии, Австрии и Чехии.

После высадки американских войск на Сицилии и в Италии от союзников в распоряжение Ордена поступила значительная всесторонняя помощь в виде госпитального имущества,медикаментов и транспортных средств плоть до самолетов санитарной авиации..

В послевоенный период Орден продолжал заниматься и занимается поныне только гуманитарной и медицинской деятельностью, в основном в странах, исповедующих католицизм.

Его полное современное название SOVEREIGN MILITARY HOSPITALLER ORDER OF SAINT JOHN OF JERUSALEM OF RHODES AND OF MALTA - Суверенный Военный Госпитальный Орден Святого Иоанна Иерусалимского Родосский и Мальтийский.

Сокращенное общеупотребительное название -ORDER OF MALTA -Мальтийский Орден.

Сегодня Орден насчитывает около 10 тыс. членов и по численности среди католических организаций занимает второе место после Ордена иезуитов (чисто монашеская религиозная невоенная организация).

Мальтийский орден общепризнанная международная организация и вместе с тем имеющая ряд признаков суверенного государства. Орден выдает своим членам паспорта, которые признаются в мире наравне с паспортами государств, имеет свою почтовую службу и выпускает знаки почтовой оплаты (марки) принимаемые в подавляющем большинстве стран. Посольства Ордена, имеющие статус равный со статусами посольств государств, имеются в восьмидесяти странах мира. Орден заключает с различными государствами соглашения такие же, как и межгосударственные. Т.е. по многим параметрам Орден обладает правами суверенного государства.

Это правовое положение Мальтийского Ордена обеспечивает ему возможность заниматься благотворительностью, гуманитарной помощью, лечением людей в разных странах мира на уровне объекта международного права.

В настоящее время в составе Ордена насчитывается 6 Главных Приорств (Рим, Венеция, Сицилия, Австрия, Чехия, Англия) и 54 национальных командорий, одна из которых имеется и в России.

Во главе Ордена в настоящее время находится руководитель, носящий следующий титул (переводите сами, как сумеете, мне это не удалось):

Члены Ордена делятся на три класса:
1- Полноправный (Justice),
2- Послушник (Obedience),
3а- Почетный (Honor),
3b-Льготный (Grace) или Даритель (Donat).

Каждый из этих классов разделен на ранги -
*высший крестоносец (grand cross),
*командор (commander) (только для классов 1, 2 и 3а),
*рыцарь (knight),
*даритель (donat) дается во втором и третьем классах достойным господам.

В первом и втором классе и в первой группе третьего класса, титул Бейлифа (Bailiff ) можно давать рыцарям ранга высшего крестоносца. В первом классе все высшие крестоносцы - бейлифы и именуются "Почтенный" (Venerable).

На рисунке современные униформы госпитальеров:
1-Полноправный байлиф высший крестоносец;
2-Полноправный рыцарь в орденском плаще;
3-Почетный байлиф высший крестоносец.


Литература

1.Guy Stair Sainty.THE SOVEREIGN MILITARY HOSPITALLER ORDER OF MALTA (Сайт www.chivalricorders.org/orders/smom/crusades.htm)
2.Э.Лаввис, А.Рамбо. Эпоха крестовых походов. Русич. Смоленск. 2001г.
3.М.Ткач, Н.Какабидзе. Тайны рыцарских Орденов. Рипол Классик. Москва. 2002г.
4.Мячин А.Н и др. Сто великих битв. ВЕЧЕ. Москва. 1998г.
5.А.А.Игнатьев. Пятьдесят лет в строю. Военное издательство. Москва. 1986г.

(c) Ю. Веремеев. Анатомия армии.

Relations between Russia and Malta were just a century old when the knights fled to St. Petersburg with the occupation of the islands by the forces of the French Directory; they had begun somewhat casually, but they had also grown closer and closer across the span of a century. In the earlier years they were clouded with suspicions and uncertainties, but as time unfolded the Magistracy grew to conceive of its tie to Russia as its principal hope to escape the growing power of other countries that coveted the islands. In the period just prior to the fall of the islands to the French, the treaty ties to Russia became the final hope of the last two reigning Prince-Grand Masters to save the Sovereign Order of St. John of Jerusalem from perishing. An examination of this century of diplomacy reveals the evolving course which drew these powers into a harmonious compact.
The earliest known tie was the mission, taken on the initiative of the Czar Peter the Great, of Field Marshal Boyard Boris Petrovitch Sheremeteff, who as the ambassador of the Czar, his cousin, arrived in Malta in 1698 in princely magnificence.(1) Grand Master Raymond Perellos de Roccafoull heard in advance from his ambassador at Rome, Sacchitti, that the Russian dignitary had asked Pope Innocent XII (Antonio Pignatelli) if he might see the 'Church Militant' in Malta, and when his distinguished visitor arrived both worlds, the east and the west, examined each other with mutual awe and in the spirit of the novelty attached to the unknown. Sheremetoff bore a letter of introduction from Holy Roman Emperor Leopold at Vienna.(2) During the stately celebrations the Russian sat on the Bishop's seat in St. John's, gave flowery speeches in Latin, slept in Cotoner Palace, and sailed away on the eighth day with the diamond studded cross of devotion of the Order. More significantly Perellos had listened attentively to the Russian thesis of their unrelenting warfare against the Turks, further confirmed by the Czar's letter, and so Perellos promised the Czar's ambassador would forever be remembered in the prayers of the knights. Did the [p.10] Russians want to conquer the
islands?(3) One can only suppose, and the general conclusion is that this incursion into Mediterranean was merely part of the large scheme of the progressive Peter the Great to 'open the window' of isolated Muscovy and enter into good terms with Poland, Germany, Venice and other powers in the general periphery of Russian interests, so long overdue at the time.
Matters appear to have drifted along through the reigns of three successive Grand Masters until Catherine II, the Great, consolidated Czardom to such an extent that it could once more turn its eyes toward the south. Catherine displaced her husband as the Autocrat and reigned in her own right as Czarina from 1762-1796. A vigorous foreign policy, a bristling army at the throat of the Turks, and an active role in world affairs marked a brilliant reign. From 1768 to 1772 and again from 1787 to 1792 she was at war with the Sultan of Turkey; one of her tactics was to send agents into Greece and the Imperial Army into the Danubian Principalities. It may be presumed that it was during her first war with the Sultanate that she chose to revive Russian ties to Malta, the method being the dispatch of Admiral Sergius Bakinboff (or Babinoff) to wait upon Grand Master Emmanuel Pinto de Fonseca.(4) Pinto was 'nearing ninety,' but he appeared eager to welcome Catherine's diplomatic agent and arranged for Chevalier the Marquis Sagramoso and Chevalier Count Giulio Renato de Litta to go to Russia to aid and organize the Russian Baltic Fleet, as well as for Russians to train with the Maltese Fleet. Whatever the suspicions there seems little evidence to support the notion that the Russians had been in any way involved with the uprisings against Pinto in 1741.
The Marquis Sagramoso was a globe-trotting adventurer in diplomatic and royalist circles who had been in St. Petersburg as early as 1748 and was known to Empress Elizabeth, as well as Catherine's sister. His third visit to the Court in 1773 was of great significance since after 1774 Pope Clement XIV (Lorenzo Ganganelli) endeavoured to use Pinto's successor, Grand Master Francis Ximenes de Taxada, to further his scheme for putting a Roman Catholic agent into St. Petersburg for grandiose religious projects involving the revival of the Uniate Church, the restoration of the Polish-Ukranian Churches, the expansion of the [p.11] Jesuits, and to name a bishop-in-ordinary of Mohilev. Sagramoso ostensibly was there to liquidate the financial claims arising from the first Polish Partition in 1772, a dispute with regard to whether Russia or Malta had inherited the properties and revenues of the Princes of Ostrog in Volhynia. Sagramoso was unable to do more than convince Empress Catherine to talk to her ministers, and Pope Clement died in September of 1774.(5)
Sagramoso must have been in St. Petersburg, in 1770, presumably on his second visit, since he wrote to Grand Master Pinto unofficially as a knight to warn him against Empress Catherine's ambassador, the Marquis Cavalcabo, who arrived in Valletta that year. He asked for the harbour in operations against Turkey, but aged Pinto confined him to four ships at a time as Cotoner had once done with the English, and then made long speeches on the historic neutrality of Malta. Russia was to continue to keep a minister resident at the Court of the Grand Master from thenceforth, and in the plot to overthrow Ximenes de Taxada, Cavalcado hastened to deny he had any complicity or in any way sought to seize the islands during this brief reign from 1773 to 1775.(6)
The illustrious and autocratic Emmanuel de Rohan of France succeeded to the Magisterial throne in 1775, only to find Russian Admiral Spiritoff on his doorstep; a regular 'Russian Party' had grown up in Valletta circles.(7) Catherine made the Treaty of Kuchuk Kainarji in 1774 which pushed the Christian cause deeper into Turkey, and six years later she launched her 'Greek Scheme' to create an Hellenistic throne for her grandson Constantine. In 1783 a French knight named Dolomieu let out rumours in Naples that Catherine was negotiating with King Ferdinand I (through Queen-Consort Caroline of Hapsburg) 'for Malta.' A year later Chevalier Psaro, a Russian agent, received cool treatment when he asked for Fleet stores, and de Rohan was plainly concerned lest Russia grab Malta, so he let the Russian fleet go on to the Levant without the Maltese Fleet sailing with it in full force. De Rohan was keen on ties to Russia, but cautious. Various Russian officers became involved in the island intrigues from 1770 onward, and much uncertainty arose as to their objectives and aspirations in Malta. After the French Revolution they appeared pro-British and anti-French. Somewhere around 1780 they opened a Russian Naval hospital and flew the flag of St. John over it.(8)
Grand Master de Rohan was the last, great reigning prince of Maltese history and during his long reign from 1775 to 1797 he pursued a vigorous domestic and foreign policy. He joined the Maltese with the Order's army, he [p.12] took a stand on the restitution of the properties of the Order in dying Poland, he expanded the Order into Russia, and he acquired the properties of the Order of St. Anthony in France. The Order acquired some of the properties of the Knights of the Holy Sepulchre in Poland and even dreamed of merging with the Order of Teutonic Knights. De Rohan became convinced that the religion (the Order) could not survive the gathering storm around Malta unless it turned to Russia as its grand ally. This point becomes somewhat obscure, even though it was fundamental, due to the fact that the Order's relations with Russia were overshadowed by the larger and growing relationship between the Papacy and the Autocrat of all the Russias. A unique harmony between the Courts of Rome and St. Petersburg was growing rapidly into a brief, but brilliant pageant of Orthodoxy and Romanism. Pope Pius VI (Angelico Braschi) wrote directly to Catherine in 1780, Czarevitch Paul visited him in 1782, Nuncio Andrea Archetti arrived in St. Petersburg in 1783, and Prince lousoupov arrived in Rome in 1784. While the knights were the bridge over which these grander relations must cross, and while they provided the background for West to meet East once again, they fell into the background somewhat unseen by the mighty envoys now seeking an understanding between the two great centres of Christendom.
The growing alliance between Russia and Malta was not without its temptations for the Queen-Consort Caroline of Naples, whose aggressive correspondence with the Russian Ambassador to Naples, Count Rosmowschi, in 1788 suggested the Suzerain Power might be willing to sell its right to Malta to the Czar.(9)
Bailiff Count de Litta arrived in St. Petersburg in 1789 as a young adventurer and knight of twenty-six and took up Sagramoso's work, but with a keener zeal for his military and diplomatic career. Soon distinguished in battles against Sweden (1788-90 War), decorated with the cross of St. George and clothed in the uniform of an Imperial Rear-Admiral he entered the inner circle of Empress Catherine; de Rohan in 1795 appointed him as Minister of the Order at the court, but the great lady regarded him casually until she died, quite suddenly, in November, 1796.(10) The accession to the throne of the son Paul [p.13] inaugurated a brilliant era of diplomacy between Valletta and St. Petersburg. De Litta was soon joined by his brother, Nuncio Lorenzo de Litta, both of whom became the court favourites in a charmed circle rendered splendid by Paul's love of ceremony. In an unanticipated burst of harmony Paul cultivated both the Vatican and Malta, and both returned the compliments with zeal, Pius VI, Pius VII (a little less so), de Rohan, and Hompesch all welcomed rapport with Paul. The latter's fascination with the lore of chivalry became the sole hope of the Order for its survival as the storm gathered around Malta in which some major European power seemed certain to seize it. Urged on by the De Litta brothers de Rohan concluded and Hompesch (his successor) ratified the Treaty of 1797 between Malta and Russia; Paul then became the temporal 'Protector of the Order.'
The French Revolutionary forces moved too quickly for Paul to save Rome or Malta, both thrones fell and the latter one to Napoleon himself in 1798. Paul accepted the 70th-Grandmastership from the hands of the knights gathered in exile around his Court, while the deposed Pontiff exiled in a Tuscan monastery first urged Paul on, then hesitated, and finally ended by abstaining from the complex issues raised by the Czar becoming the Grand Master. With the assassination of Paul in 1801 Czar Alexander I was for a while regarded by the warring powers in Europe as the over-lord of Malta, but other considerations entered into continental strategy so that he simply let Malta slip through his fingers, thus closing an epoch : relations.

1 A cousin, or at least a near relation, of the Czar, probably Prussian in origin, whose name may have been Szevemetieff, Sheremento, Kzeremetz, Sheremetow, Sheremotoff, Czeremetoff, Kremer, Czeremeter, or Szerempsen. The best account of the visit is Journal du Voyage du Boyard Boris Petrovitch Sheremeteff, 1697-1699, trans, by Galitzen, Paris, 1859.

2 Louis de Boisgelin, Ancient and Modern Malta, II, London, 1805, p. 214. Mons. L'Abbe de Vertot, History of the Knights Hospitallers of St. John of Jerusalem, V, Edinburgh, 1757, p. 174 says he also brought a letter from the Pope. One account says he was accompanied by his two brothers.

3 Boisgelin, ibid., a keen historian of the Order thinks conquest was not the motive, but states one French historian believed to the contrary (p. 218). Alexander Sutherland, Achievements of the Knights of Malta, II, Philadelphia, 1846 believed the Czar wanted a friendly alliance with knights who had five centuries of constant warfare with the Turks, but that 'blended with the admiration of their renown, which he could not fail to entertain, was a deep and mighty scheme of self-aggrandizement.' Canon Monsignor A. Mifsud, Knights Hospitallers of the Venerable Tongue of England in Malta, Malta, 1914 seems satisfied that the Russians sought an alliance against Turkey and that Russian defeats in 1711 delayed any further developments in the new tie with Malta.

4 Elizabeth W. Schermerhorn, Malta of the Knights, London, 1929 is not very precise in fixing the date of this visit. Russian admirals came from the Baltic to the Mediterranean to fight Turkey in July, 1770. The Czarina's Minister at Vienna, Prince Galitsvne, in 1764 made enquiries as to the use of Maltese officers to train the Russian Navy and six Russian naval officers were trained at Malta 1766-1769; the Russian commercial agent Vladimirov appeared in Malta in 1763 en route to the Adriatic: Count Zeininger de Borja, Les Relations de l'Ordre de Saint-Jean avec la Russie sous le Regne de Catherine II, November-December, 1957, Hidalguia, Madrid, pp. 855-856 5 P.

5 Pierling, La Russie et le Saint-Siege, V, Paris, 1912, pp. 68-76.

6 Boisgelin, op. cit., pp. 256-257. According to Zeininger de Borja, op. cit., pp. 857-859, Marquis Cavalcabo of Cremona was sent ahead from Admiral Alexis Orlov (a brother of Catherine's favourite Count Gregory Orlov), whose fleet of eight war vessels and some frigates was in Minorca (1768?); at least two Maltese knights collaborated with him.

7 Schermerhorn, op. cit., n. 285, Mifsud, op. cit., p. 283. Cavalcobe left to everyone's relief in early 1776.

8 Schermerhorn fixes the date of this foundation as ten years after Babinkoff s visit, but does not fix its location. Zeininger de Borja states Captain Anthony Psaro received the Magistral Cross and went to meet his Czarina in 1787 in the Crimea. Catherine also received Emperor Joseph II and Prince Charles-Joseph de Ligne in the south and discussed her interest in using Maltese knights to strengthen [Text missing]. Melanges historiques et litteraires, Paris, 1827-1827, II, p. 9.

9 The reaction of the Kingdom of Naples as the Suzerain to Russo-Maltese diplomatic relations was cool, at best. Zeininger de Borja, op. cit., cites: Pietro Colletta, Storia del reame di Napoli, Capolago, 1834, I, Chapter 4; Alberto Serino, // S. M. O. Gerosolimitano e Carlo III, Review of the S. M. O., 1939, No. 4; Louis de Rouvroy, Due de St. Simon, Memoires (ed. P.A. Chernel) Paris, 1865, p. 221.

10 For Count de Litta see: Comte Fedor Golovkine, La Cour et La Regne de Paul f, Paris, 1905; N.K. Schilder, Imperator Pavel Pervy i, St. Petersburg; 1901; Comte de Maisonneuve, Annales de l'Ordre Souverain de St. Jean de Jerusalem etc., St. Petersburg, 1799.; Giuseppe Greppi, Un Gentiluomo milanese G. Litta-Visconti- Arese, Milano, 1896; Entsihlopedisheskii Shevar, Vol XVII-A, St. Petersburg, 1896: but the most valuable of all is Sbornik Imperatorskago Rousskago Istoritchestkago Obtchestva, II, 1868, St. Petersburg, which has (pp. 164-185) a summary in Russian of Russian relations with Malta and (pp. 185-274) Count de Litta's correspondence with de Italian in French from November, 1796 to February, 1797. Golovkine so disliked the De Litta brothers that he cannot be trusted on the subject; he made a special visit to Pius VI to endeavour to block their mission to Russia. Prince Platonzoubov as a favourite of Catherine's out of jealousy also tried to block the younger and handsome De Litta. De Rohan, nevertheless, sent Catherine the Cross as a Dame in 1790.

11 The author discussed this lengthy subject in a series of articles beginning in the April-
June, 1960 edition and running on into 1961 editions of Scientia. From using the documents of Nuncio Lorenzo de Litta edited by M. J. Roue't de Journel, Nonciature de Litta, 1797-1799, Vatican, 1942 he did not reach the same conclusions as did: G. Castellani, Paolo I di Russia etc., "La Civilta Cattolica," II, 5 settembre 1953; J. Cretineau-Joly (ed.) Memoires du Cardinal Ercole Consalvi, Paris, 1895; or P. Pierling, op. cit., in interpreting the Pontiffs views whilst ill and exiled. Roderick Cavaliero, The Last of the Crusaders, London, Hollis and Canter, 1960 beginning with Chapter VI onward has some scattered references to Cherementeff, Orlov, Psaro, and the De Littas, as well as the Russian naval and military officers in the Alliance French Malta, mostly directed from Corfu.

© This article was written by PROFESSOR HARRISON SMITH, Ph.D., D.esL., O.S. J.
Source: Melita Historica : Journal of the Malta Historical Society. 3(1961)2(9-13)

Relations between Russia and Malta were just a century old when the knights fled to St. Petersburg with the occupation of the islands by the forces of the French Directory; they had begun somewhat casually, but they had also grown closer and closer across the span of a century.
In the earlier years they were clouded with suspicions and uncertainties, but as time unfolded the Magistracy grew to conceive of its tie to Russia as its principal hope to escape the growing power of other countries that coveted the islands. In the period just prior to the fall of the islands to the French, the treaty ties to Russia became the final hope of the last two reigning Prince-Grand Masters to save the Sovereign Order of St. John of Jerusalem from perishing. An examination of this century of diplomacy reveals the evolving course which drew these powers into a harmonious compact.
The earliest known tie was the mission, taken on the initiative of the Czar Peter the Great, of Field Marshal Boyard Boris Petrovitch Sheremeteff, who as the ambassador of the Czar, his cousin, arrived in Malta in 1698 in princely magnificence.(1) Grand Master Raymond Perellos de Roccafoull heard in advance from his ambassador at Rome, Sacchitti, that the Russian dignitary had asked Pope Innocent XII (Antonio Pignatelli) if he might see the 'Church Militant' in Malta, and when his distinguished visitor arrived both worlds, the east and the west, examined each other with mutual awe and in the spirit of the novelty attached to the unknown. Sheremetoff bore a letter of introduction from Holy Roman Emperor Leopold at Vienna.(2)
During the stately celebrations the Russian sat on the Bishop's seat in St. John's, gave flowery speeches in Latin, slept in Cotoner Palace, and sailed away on the eighth day with the diamond studded cross of devotion of the Order. More significantly Perellos had listened attentively to the Russian thesis of their unrelenting warfare against the Turks, further confirmed by the Czar's letter, and so Perellos promised the Czar's ambassador would forever be remembered in the prayers of the knights. Did the [p.10] Russians want to conquer the islands?(3)
One can only suppose, and the general conclusion is that this incursion into Mediterranean was merely part of the large scheme of the progressive Peter the Great to 'open the window' of isolated Muscovy and enter into good terms with Poland, Germany, Venice and other powers in the general periphery of Russian interests, so long overdue at the time.
Matters appear to have drifted along through the reigns of three successive Grand Masters until Catherine II, the Great, consolidated Czardom to such an extent that it could once more turn its eyes toward the south. Catherine displaced her husband as the Autocrat and reigned in her own right as Czarina from 1762-1796. A vigorous foreign policy, a bristling army at the throat of the Turks, and an active role in world affairs marked a brilliant reign. From 1768 to 1772 and again from 1787 to 1792 she was at war with the Sultan of Turkey; one of her tactics was to send agents into Greece and the Imperial Army into the Danubian Principalities. It may be presumed that it was during her first war with the Sultanate that she chose to revive Russian ties to Malta, the method being the dispatch of Admiral Sergius Bakinboff (or Babinoff) to wait upon Grand Master Emmanuel Pinto de Fonseca.(4) Pinto was 'nearing ninety,' but he appeared eager to welcome Catherine's diplomatic agent and arranged for Chevalier the Marquis Sagramoso and Chevalier Count Giulio Renato de Litta to go to Russia to aid and organize the Russian Baltic Fleet, as well as for Russians to train with the Maltese Fleet. Whatever the suspicions there seems little evidence to support the notion that the Russians had been in any way involved with the uprisings against Pinto in 1741.
The Marquis Sagramoso was a globe-trotting adventurer in diplomatic and royalist circles who had been in St. Petersburg as early as 1748 and was known to Empress Elizabeth, as well as Catherine's sister. His third visit to the Court in 1773 was of great significance since after 1774 Pope Clement XIV (Lorenzo Ganganelli) endeavoured to use Pinto's successor, Grand Master Francis Ximenes de Taxada, to further his scheme for putting a Roman Catholic agent into St. Petersburg for grandiose religious projects involving the revival of the Uniate Church, the restoration of the Polish-Ukranian Churches, the expansion of the [p.11] Jesuits, and to name a bishop-in-ordinary of Mohilev. Sagramoso ostensibly was there to liquidate the financial claims arising from the first Polish Partition in 1772, a dispute with regard to whether Russia or Malta had inherited the properties and revenues of the Princes of Ostrog in Volhynia. Sagramoso was unable to do more than convince Empress Catherine to talk to her ministers, and Pope Clement died in September of 1774.(5)

Sagramoso must have been in St. Petersburg, in 1770, presumably on his second visit, since he wrote to Grand Master Pinto unofficially as a knight to warn him against Empress Catherine's ambassador, the Marquis Cavalcabo, who arrived in Valletta that year. He asked for the harbour in operations against Turkey, but aged Pinto confined him to four ships at a time as Cotoner had once done with the English, and then made long speeches on the historic neutrality of Malta. Russia was to continue to keep a minister resident at the Court of the Grand Master from thenceforth, and in the plot to overthrow Ximenes de Taxada, Cavalcado hastened to deny he had any complicity or in any way sought to seize the islands during this brief reign from 1773 to 1775.(6)
The illustrious and autocratic Emmanuel de Rohan of France succeeded to the Magisterial throne in 1775, only to find Russian Admiral Spiritoff on his doorstep; a regular 'Russian Party' had grown up in Valletta circles.(7) Catherine made the Treaty of Kuchuk Kainarji in 1774 which pushed the Christian cause deeper into Turkey, and six years later she launched her 'Greek Scheme' to create an Hellenistic throne for her grandson Constantine. In 1783 a French knight named Dolomieu let out rumours in Naples that Catherine was negotiating with King Ferdinand I (through Queen-Consort Caroline of Hapsburg) 'for Malta.' A year later Chevalier Psaro, a Russian agent, received cool treatment when he asked for Fleet stores, and de Rohan was plainly concerned lest Russia grab Malta, so he let the Russian fleet go on to the Levant without the Maltese Fleet sailing with it in full force. De Rohan was keen on ties to Russia, but cautious. Various Russian officers became involved in the island intrigues from 1770 onward, and much uncertainty arose as to their objectives and aspirations in Malta. After the French Revolution they appeared pro-British and anti-French. Somewhere around 1780 they opened a Russian Naval hospital and flew the flag of St. John over it.(8)
Grand Master de Rohan was the last, great reigning prince of Maltese history and during his long reign from 1775 to 1797 he pursued a vigorous domestic and foreign policy. He joined the Maltese with the Order's army, he [p.12] took a stand on the restitution of the properties of the Order in dying Poland, he expanded the Order into Russia, and he acquired the properties of the Order of St. Anthony in France.
The Order acquired some of the properties of the Knights of the Holy Sepulchre in Poland and even dreamed of merging with the Order of Teutonic Knights. De Rohan became convinced that the religion (the Order) could not survive the gathering storm around Malta unless it turned to Russia as its grand ally. This point becomes somewhat obscure, even though it was fundamental, due to the fact that the Order's relations with Russia were overshadowed by the larger and growing relationship between the Papacy and the Autocrat of all the Russias. A unique harmony between the Courts of Rome and St. Petersburg was growing rapidly into a brief, but brilliant pageant of Orthodoxy and Romanism.
Pope Pius VI (Angelico Braschi) wrote directly to Catherine in 1780, Czarevitch Paul visited him in 1782, Nuncio Andrea Archetti arrived in St. Petersburg in 1783, and Prince lousoupov arrived in Rome in 1784. While the knights were the bridge over which these grander relations must cross, and while they provided the background for West to meet East once again, they fell into the background somewhat unseen by the mighty envoys now seeking an understanding between the two great centres of Christendom.
The growing alliance between Russia and Malta was not without its temptations for the Queen-Consort Caroline of Naples, whose aggressive correspondence with the Russian Ambassador to Naples, Count Rosmowschi, in 1788 suggested the Suzerain Power might be willing to sell its right to Malta to the Czar.(9)
Bailiff Count de Litta arrived in St. Petersburg in 1789 as a young adventurer and knight of twenty-six and took up Sagramoso's work, but with a keener zeal for his military and diplomatic career. Soon distinguished in battles against Sweden (1788-90 War), decorated with the cross of St. George and clothed in the uniform of an Imperial Rear-Admiral he entered the inner circle of Empress Catherine; de Rohan in 1795 appointed him as Minister of the Order at the court, but the great lady regarded him casually until she died, quite suddenly, in November, 1796.(10) The accession to the throne of the son Paul [p.13] inaugurated a brilliant era of diplomacy between Valletta and St. Petersburg.
De Litta was soon joined by his brother, Nuncio Lorenzo de Litta, both of whom became the court favourites in a charmed circle rendered splendid by Paul's love of ceremony. In an unanticipated burst of harmony Paul cultivated both the Vatican and Malta, and both returned the compliments with zeal, Pius VI, Pius VII (a little less so), de Rohan, and Hompesch all welcomed rapport with Paul. The latter's fascination with the lore of chivalry became the sole hope of the Order for its survival as the storm gathered around Malta in which some major European power seemed certain to seize it. Urged on by the De Litta brothers de Rohan concluded and Hompesch (his successor) ratified the Treaty of 1797 between Malta and Russia; Paul then became the temporal 'Protector of the Order.'
The French Revolutionary forces moved too quickly for Paul to save Rome or Malta, both thrones fell and the latter one to Napoleon himself in 1798. Paul accepted the 70th-Grandmastership from the hands of the knights gathered in exile around his Court, while the deposed Pontiff exiled in a Tuscan monastery first urged Paul on, then hesitated, and finally ended by abstaining from the complex issues raised by the Czar becoming the Grand Master. With the assassination of Paul in 1801 Czar Alexander I was for a while regarded by the warring powers in Europe as the over-lord of Malta, but other considerations entered into continental strategy so that he simply let Malta slip through his fingers, thus closing an epoch : relations.


1 A cousin, or at least a near relation, of the Czar, probably Prussian in origin, whose name may have been Szevemetieff, Sheremento, Kzeremetz, Sheremetow, Sheremotoff, Czeremetoff, Kremer, Czeremeter, or Szerempsen. The best account of the visit is Journal du Voyage du Boyard Boris Petrovitch Sheremeteff, 1697-1699, trans, by Galitzen, Paris, 1859.

2 Louis de Boisgelin, Ancient and Modern Malta, II, London, 1805, p. 214. Mons. L'Abbe de Vertot, History of the Knights Hospitallers of St. John of Jerusalem, V, Edinburgh, 1757, p. 174 says he also brought a letter from the Pope. One account says he was accompanied by his two brothers.

3 Boisgelin, ibid., a keen historian of the Order thinks conquest was not the motive, but states one French historian believed to the contrary (p. 218). Alexander Sutherland, Achievements of the Knights of Malta, II, Philadelphia, 1846 believed the Czar wanted a friendly alliance with knights who had five centuries of constant warfare with the Turks, but that 'blended with the admiration of their renown, which he could not fail to entertain, was a deep and mighty scheme of self-aggrandizement.' Canon Monsignor A. Mifsud, Knights Hospitallers of the Venerable Tongue of England in Malta, Malta, 1914 seems satisfied that the Russians sought an alliance against Turkey and that Russian defeats in 1711 delayed any further developments in the new tie with Malta.

4 Elizabeth W. Schermerhorn, Malta of the Knights, London, 1929 is not very precise in fixing the date of this visit. Russian admirals came from the Baltic to the Mediterranean to fight Turkey in July, 1770. The Czarina's Minister at Vienna, Prince Galitsvne, in 1764 made enquiries as to the use of Maltese officers to train the Russian Navy and six Russian naval officers were trained at Malta 1766-1769; the Russian commercial agent Vladimirov appeared in Malta in 1763 en route to the Adriatic: Count Zeininger de Borja, Les Relations de l'Ordre de Saint-Jean avec la Russie sous le Regne de Catherine II, November-December, 1957, Hidalguia, Madrid, pp. 855-856 5 P.

5 Pierling, La Russie et le Saint-Siege, V, Paris, 1912, pp. 68-76.

6 Boisgelin, op. cit., pp. 256-257. According to Zeininger de Borja, op. cit., pp. 857-859, Marquis Cavalcabo of Cremona was sent ahead from Admiral Alexis Orlov (a brother of Catherine's favourite Count Gregory Orlov), whose fleet of eight war vessels and some frigates was in Minorca (1768?); at least two Maltese knights collaborated with him.

7 Schermerhorn, op. cit., n. 285, Mifsud, op. cit., p. 283. Cavalcobe left to everyone's relief in early 1776.

8 Schermerhorn fixes the date of this foundation as ten years after Babinkoff s visit, but does not fix its location. Zeininger de Borja states Captain Anthony Psaro received the Magistral Cross and went to meet his Czarina in 1787 in the Crimea. Catherine also received Emperor Joseph II and Prince Charles-Joseph de Ligne in the south and discussed her interest in using Maltese knights to strengthen [Text missing]. Melanges historiques et litteraires, Paris, 1827-1827, II, p. 9.

9 The reaction of the Kingdom of Naples as the Suzerain to Russo-Maltese diplomatic relations was cool, at best. Zeininger de Borja, op. cit., cites: Pietro Colletta, Storia del reame di Napoli, Capolago, 1834, I, Chapter 4; Alberto Serino, // S. M. O. Gerosolimitano e Carlo III, Review of the S. M. O., 1939, No. 4; Louis de Rouvroy, Due de St. Simon, Memoires (ed. P.A. Chernel) Paris, 1865, p. 221.

10 For Count de Litta see: Comte Fedor Golovkine, La Cour et La Regne de Paul f, Paris, 1905; N.K. Schilder, Imperator Pavel Pervy i, St. Petersburg; 1901; Comte de Maisonneuve, Annales de l'Ordre Souverain de St. Jean de Jerusalem etc., St. Petersburg, 1799.; Giuseppe Greppi, Un Gentiluomo milanese G. Litta-Visconti- Arese, Milano, 1896; Entsihlopedisheskii Shevar, Vol XVII-A, St. Petersburg, 1896: but the most valuable of all is Sbornik Imperatorskago Rousskago Istoritchestkago Obtchestva, II, 1868, St. Petersburg, which has (pp. 164-185) a summary in Russian of Russian relations with Malta and (pp. 185-274) Count de Litta's correspondence with de Italian in French from November, 1796 to February, 1797. Golovkine so disliked the De Litta brothers that he cannot be trusted on the subject; he made a special visit to Pius VI to endeavour to block their mission to Russia. Prince Platonzoubov as a favourite of Catherine's out of jealousy also tried to block the younger and handsome De Litta. De Rohan, nevertheless, sent Catherine the Cross as a Dame in 1790.

11 The author discussed this lengthy subject in a series of articles beginning in the April-
June, 1960 edition and running on into 1961 editions of Scientia. From using the documents of Nuncio Lorenzo de Litta edited by M. J. Roue't de Journel, Nonciature de Litta, 1797-1799, Vatican, 1942 he did not reach the same conclusions as did: G. Castellani, Paolo I di Russia etc., "La Civilta Cattolica," II, 5 settembre 1953; J. Cretineau-Joly (ed.) Memoires du Cardinal Ercole Consalvi, Paris, 1895; or P. Pierling, op. cit., in interpreting the Pontiffs views whilst ill and exiled. Roderick Cavaliero, The Last of the Crusaders, London, Hollis and Canter, 1960 beginning with Chapter VI onward has some scattered references to Cherementeff, Orlov, Psaro, and the De Littas, as well as the Russian naval and military officers in the Alliance French Malta, mostly directed from Corfu.

© This article was written by PROFESSOR HARRISON SMITH, Ph.D., D.esL., O.S. J.
Source: Melita Historica : Journal of the Malta Historical Society. 3(1961)2(9-13)

INFJ - Достоевский(Предсказатель):
Проницателен, прозорлив, обладает богатым воображением, поэтичен, раним, не любит споров и конфликтов;
может быть хорошим психологом, врачом,писателем.
INFJ хорошо ориентируются в различных жизненных ситуациях, включая и самые сложные из них. Именно INFJ особенно прозорливы в оценке событий настоящего и прошлого. Им также свойственна незаурядная способность прогнозировать будущее.
Характерно, что INFJ способны настолько глубоко прочувствовать глубинные течения человеческой души, что часто замечают эмоции и настроения людей до того, как это замечает сам наблюдаемый человек.
Такая проницательность INFJ часто смущает и даже отпугивает людей других типов. INFJ интуитивно распознают добро и зло в людях, хотя редко способны объяснить, каким образом они достигли такого понимания. Последующие события часто подтверждают их выводы.
INFJ обычно хорошо учатся и работают - скромно, без излишнего шума. Они серьезно относятся к своей работе и любят самообразование.
При решении каких-либо проблем они часто прилагают даже больше усилий, чем этого требует задача. INFJ редко являются яркими лидерами, но их скрытое влияние ощущается во всех областях их деятельности.
Очень трудно проникнуть в чрезвычайно богатый духовный мир INFJ. Они не делятся секретами с теми, кому не полностью доверяют. INFJ легко ранимы из-за своей развитой способности углубляться в себя и изучать людей.
Безмолвно поэтому они и обладают таким свойством, как скрытность. Даже люди, живущие с ними долгие годы, могут вдруг обнаружить совершенно незнакомое им свойство характера. INFJ любят радовать окружающих.
Они предпочитают соглашаться с людьми и считают любой конфликт неприемлемым и разрушительным.
Раскрепощенное воображение часто приводит INFJ в область искусства: музыка, математические системы, поэзия, драматургия, беллетристика становятся делом жизни для INFJ. К слову сказать, INFJ - самые поэтичные люди.
Так же, как ENTJ не может не быть лидером, нельзя представить INFJ, не обладающего интуицией. Это свойство распространяется на людей, события, вещи принимая формы предвидений, предсказаний, вплоть до слуховых и зрительных галлюцинаций.
1NFJ часто выбирают свободные творческие профессии и предпочитают деятельность, связанную с взаимоотношениями один на один. Например, преуспевающий практик в медицине, психолог, психиатр может быть INFJ.
INFJ может избрать перо орудием труда, и тогда его воображение сделает язык ярким и увлекательным, поэтичным и полным мистических картин, INFJ - мастера метафор, их устная и письменная речь отличается утонченностью, элегантностью и сложностью.
Их яркие лингвистические способности используются как для описания людей, так и для общения с людьми. 1NFJ пишет всегда для какого-то конкретного лица, творчество для безликой, абстрактной аудитории лишает его вдохновения.
INFJ может быть выдающимся врачом, способным входить в душевное соприкосновение с больным исследовать пациента настолько глубоко, что это недоступно врачам других типов INFJ наиболее эмоционально ранимы по сравнению с представителями других типов.
Врач INFJ скорее всего предпочтет специальность медицинского психолога или психиатра.
Что бы он ни выбрал, ему будет сопутствовать успех благодаря исключительной теплоте, энтузиазму, глубине концентрации, оригинальности, организаторским способностям
. Где бы они ни находились, INFJ тонко чувствуют и соблюдают нормы общения с людьми. Они способны выполнять работу, требующую одиночества и концентрации, но так же успешно трудятся в контакте с другими людьми, стремясь при этом к установлению глубоких взаимоотношений.
INFJ хорошо ориентируются в общественных структурах, да и их собственные взаимоотношения с людьми обычно строятся довольно удачно.
Они ценят гармоничный состав трудового коллектива и желают, чтобы деятельность организации протекала гладко и легко, прилагая к этому максимум усилий со своей стороны.
Они часто бывают угнетены чрезмерной критичностью коллег; благодарно принимают похвалы и сами с успехом используют моральные стимулы.
Если INFJ встречают недружелюбную, враждебную трудовую атмосферу или постоянную критику, они теряют покои, чувствуют себя несчастными, скованными и в конце концов просто заболевают.
INFJ обычно преданы супругу, но могут не всегда быть открытыми для физического сближения.
Иногда они могут проявлять значительную половую активность, но предпочитают выбирать время для этого самостоятельно, в соответствии со своим настроением.
Это может вызывать сложности если их супруг является экстравертированной личностью. Постоянные конфликты, явные или тайные, буквально разрушают психику INFJ.
Родитель INFJ самоотверженно предан детям. Эта способность может вызвать чрезмерную зависимость матери от ребенка и наоборот, что может, в свою очередь, негативно отразиться на их здоровье. В то же время INFJ склонны по-настоящему дружить со своими детьми, что, однако, не исключает строгой дисциплины.
Они обычно очень внимательны к комфортной обстановке в доме, а особенно к психическому комфорту и здоровой атмосфере во взаимоотношениях между родителями и детьми.

http://psycorr.com/psycommerc/nfoscomm/catalog/product_info.php?products_id=54&osCsid=6cd9bf9ceae87f3a581359f476b12789

"Александр! Мы любили друг друга!"

В 1789 году артиллерийский поручик Бонапарте, прозябающий в провинциальном Осонне, предпринял попытку перейти на русскую службу(1). Кто знает, как выглядел бы сейчас мир, если бы 5 мая 1821 года Наполеон окончил свои дни не на острове Святой Елены, а в Петербурге? На королевской службе, по мнению Стендаля, венцом карьеры Бонапарта могло бы стать звание полковника. Если в России он рассчитывал на большее, мы вправе вообразить его одним из полутысячи генералов Александра I.
Нет, Наполеону была уготована другая судьба — удивительная и непостижимая. «Какой роман — моя жизнь!"(2) — воскликнул он однажды, оглядываясь на прошлое. Но и в этом романе судьба главного героя оказалась тесно переплетенной с судьбой русского царя Александра I. Хотя императором Наполеон стал позднее, чем Александр, к неограниченной власти он пришел на 16 месяцев ранее. Для Бонапарта, говорил Гете, власть была то же самое, что музыкальный инструмент для великого артиста. Более того: Наполеон хотел, чтобы его музыке благоговейно внимал весь свет. Однако торжеству гармонии в наполеоновской партитуре препятствовал английский флот…



Предстоящая борьба с Англией заставила Бонапарта с первых месяцев его консульства искать союза с Россией, и он поспешил установить дружественные связи с Павлом I. В феврале 1801 года царь отправил 22 500 казаков Войска Донского в Индию, чтобы отвоевать ее у англичан. В Великобритании опасность русско-французского союза была оценена по достоинству. 11 марта 1801 года, через два с половиной месяца после покушения на жизнь Наполеона, совершенного в Париже, Павел I был убит в Михайловском замке. Бонапарт не сомневался, что оба заговора были оплачены англичанами.
Александр I взошел на трон наутро после гибели отца, императора Павла I, невольная причастность к убийству которого всю жизнь отягощала его совесть. Достойный ученик своего наставника, убежденного республиканца, швейцарского просветителя Ф.-Ц. Лагарпа, Александр вступил на престол с искренним намерением посвятить себя общественному благу.
В первый же день своего правления он приказал вернуть казаков, отправленных в Индию; на второй — предложил англичанам «восстановить между Россией и Великобританией единодушие и доброе согласие». Два месяца спустя в Петербург с поздравлениями от Первого консула по случаю вступления Александра на престол прибыл Ж. К. Дюрок, которому было поручено убедить молодого императора в выгодах русско-французского альянса. Но Александр дипломатично уклонился от заключения союза, ограничившись установлением мира. Он не желал конфронтации с Англией, зная, сколь тесно связаны с нею экономические интересы российского дворянства, и помня, что ущемление дворянских прав стоило жизни его отцу. Кроме того, небывалое возвышение Франции после Люневильского мира (9 февраля 1801), положившего начало ее господству не только в Италии, но и в Германии, внушало Александру серьезные опасения. В то же время он с сочувственным вниманием следил за семимильными шагами Бонапарта, в деятельности которого хотел видеть торжество республиканского идеала. В августе 1801 года это сочувствие получило новый импульс с приездом в Петербург Лагарпа, преклонявшегося перед Первым консулом. Бывший наставник попытался сблизить своего воспитанника со своим кумиром; возвращаясь во Францию в мае 1802 года, Лагарп вез собственноручное послание Александра к Наполеону. Однако письмо не дошло до адресата: по приезде в Париж Лагарп убедился, что тот, в ком он хотел видеть Брута, в действительности становится Цезарем.
В конце 1803 года обеспокоенный успехами Наполеона, Александр счел себя призванным встать во главе зарождающейся антифранцузской коалиции. Убийство герцога Энгиенского окончательно восстановило Александра против Наполеона. В Александре было оскорблено не только чувство справедливости, но и самолюбие: 4 (16) мая 1804 года в ответ на русскую ноту протеста Первый консул через Ш. М. Талейрана направил в Петербург саркастическое послание, содержащее недвусмысленные намеки на участие Александра в заговоре, погубившем Павла I.
2 декабря 1804 года Наполеон возложил на себя корону императора французов, но вел он себя как император Европы, самовластно перекраивая ее карту и присваивая себе новые громкие титулы. Осенью 1805 года третья коалиция вознамерилась положить предел произволу Бонапарта, но русско-австрийская армия была наголову разгромлена им в битве при Аустерлице. По заключении Пресбургского мира Наполеон великодушно отпустил русских пленных, поручив одному из них, князю Н. Г. Репнину, уверить своего государя в стремлении императора французов к сближению с Россией. В июле 1806 года в Париже французские и русские дипломаты заключили договор о «мире и дружбе на вечные времена». Но в то самое время, когда представитель России П. Я. Убри вез этот договор в Петербург, Александр скрепил подписью секретную декларацию об антинаполеоновском союзе с Пруссией. Договор, привезенный Убри, не был ратифицирован.
Русско-прусские войска составили ядро вооруженных сил четвертой коалиции. Начало новой войны было спровоцировано Пруссией: в ответ на ее ультиматум Наполеон 8 октября 1806 года объявил Фридриху-Вильгельму III войну, 14 октября разгромил пруссаков под Йеной и Ауэрштедтом и 27 октября вступил в Берлин. Жестокое поражение, которое союзники потерпели 14 июня 1807 года при Фридланде, предрешило исход борьбы. Прусская армия прекратила существование; русская надолго утратила боеспособность; французские войска стояли на границе Российской империи. Окружение умоляло царя просить перемирия. У Александра не было выбора; он велел заверить Наполеона, что стремится к союзу с ним.
25 июня 1807 года состоялась знаменитая встреча императоров на плоту, сооруженном посреди Немана. Она послужила прологом к тесному и оживленному общению, в котором императоры провели следующие 15 дней в Тильзите, куда Александр переехал по приглашению Наполеона. Преследуя очевидные политические цели, каждый из них стремился очаровать другого. Это удалось обоим. Разумеется, личная дружба, предложенная человеком, за подвигами которого с затаенным дыханием следил изумленный мир, не могла быть отвергнута Александром. Но и Наполеон был покорен неотразимым обаянием Александра: «Будь человек с каменным сердцем, и тот не устоит против обращения государя, — утверждал его знаменитый сподвижник М. М. Сперанский, — это сущий прельститель». 9 июля императоры утвердили договор, и в этот же день Александр покинул Тильзит. Недавний враг приветливо махал ему рукою с удаляющегося берега.
Главным следствием Тильзитского мира стало вовлечение России в орбиту французской политики. Но присоединение к системе континентальной блокады влекло за собою катастрофические последствия для русской экономики. Этот мир не мог быть прочен и вызвал почти единодушное осуждение. Шестью годами ранее восшествие на престол Александра, сменившего на русском троне деспотичного отца, было встречено шумными рукоплесканиями. Однако всепобедительное очарование его молодости и красоты оказалось столь же недолговечным, как и вера в возможность воплощения в России благородных общественных идеалов, привитая Александру Лагарпом. Либеральные реформы, продиктованные искренним стремлением государя к общественному благу, наталкивались на глухую стену, которую воздвигала на их пути косность русского дворянства. Сокрушительные поражения при Аустерлице и Фридланде, каких русские войска не терпели более ста лет, нанесли тяжкий удар по национальному достоинству. После заключения Тильзитского мира недовольство, исподволь назревавшее в дворянской среде, достигло апогея. Вся ответственность за поражения и последовавший за ними унизительный мир была возложена на Александра. И императрица-мать задала обществу тон, с ледяной холодностью приняв присланного Наполеоном Р. Савари; аудиенция, данная ему Марией Федоровной 30 июля 1807 года, не продлилась и минуты. Русская знать не отвечала на его визиты; при его появлении в великосветских гостиных воцарялось гробовое молчание. Сменивший его А. де Коленкур, несмотря на неимоверные усилия, предпринятые им для завоевания петербургского света, также не слишком преуспел.
Зато император неизменно проявлял к послам Наполеона изысканную предупредительность и подчеркнутое личное расположение. Александр обладал способностью извлекать уроки не только из нравоучительных бесед своего наставника, но и из горького опыта, почерпнутого в жизненных коллизиях. Неудачи избавили его от самомнения; переменчивость в суждениях толпы открыла ему глаза на истинную цену восторженного поклонения, которым он так дорожил прежде. Вместе с внутренней независимостью он приобрел выдержку и упорство, которые вскоре в полной мере вынужден был оценить Наполеон. Заключив непопулярный, но совершенно неизбежный мир, Александр делал все, чтобы извлечь из него максимальную пользу. Он продолжил утонченный обмен любезностями, начатый императорами в Тильзите. Русскому посольству в Париже Наполеон представил великолепный особняк, приобретенный им у Мюрата; Александр в ответ предназначил французскому посольству в Петербурге бывший дом княгини А. Н. Волконской на Дворцовой набережной, — по словам Савари, несравненно более вместительный и роскошный. Ж. Б. де Лессепс привез Александру знаменитый «Олимпийский» сервиз и богато изданный фолиант иллюстрированного каталога наполеоновского Музея; в ответ император всероссийский галантно объявил себя поставщиком мехов его величества императора французов и в Тюильри были доставлены две шубы в 80 тысяч рублей каждая: С этого времени из Парижа в Петербург одно за другим отправлялись произведения то Севрской фарфоровой, то Версальской оружейной мануфактур; в обратном направлении шли транспорты с дарами Урала — великолепными порфировыми колоннами, превосходными малахитовыми вазами.
Однако этот каскад взаимных знаков внимания не мешал каждому из императоров бдительно следить за исполнением обязательств, принятых на себя союзником: эти обязательства нарушались обеими сторонами. Неудачи французских войск в Испании и Португалии позволили противникам Наполеона усомниться в его непобедимости. Император французов счел необходимым наставить Александра на путь неукоснительного соблюдения Тильзитского договора и внушить миру трепет перед мощью нерушимого франко-русского союза. С этими намерениями Наполеон настоял на новом свидании с Александром. Оно состоялось в Эрфурте осенью 1808 года. Эрфуртская встреча была обставлена французским императором с поистине театральной пышностью. Наполеон окружил себя огромной толпой раболепствовавших перед ним вассальных государей, затребовал в Эрфурт театр Французской комедии во главе с Ф. Ж. Тальма и наводнил окрестности Эрфурта отборными французскими войсками; в эрфуртском спектакле были задействованы даже знаменитые немецкие поэты Гете и Виланд.
Александр с успехом играл на этой сцене свою роль — даже в амплуа зрителя другой постановки. Когда на представлении вольтеровского «Эдипа» в эрфуртском театре прозвучал стих: «L'amitie d'un grand homme est un bienfait des dieux"(3), Александр встал и картинно пожал руку сидящего рядом с ним Наполеона. Но за кулисами дружба эрфуртских протагонистов подвергалась суровым испытаниям: разногласия между ними становились все более глубокими. Выдержка и упорство Александра выводили Наполеона из равновесия. «Ваш император Александр, — заявил он однажды Коленкуру, — упрям, как мул. Он притворяется глухим, когда речь идет о вещах, о которых он не хочет слышать"(4). Столкнувшись в очередной раз с мягким, но непреодолимым сопротивлением своего гостя, Наполеон в бешенстве швырнул под ноги свою шляпу и начал топтать ее. Александр остался невозмутим. »Вы вспыльчивы, а я упрям, — заметил он хладнокровно. — Гневом от меня ничего не добьешься. Поговорим, обсудим, — иначе я ухожу"(5). Несмотря на то, что в Эрфурте оба императора усердно демонстрировали приверженность своему союзу, чары их взаимного обольщения утрачивали силу не по дням, а по часам. 14 октября 1808 года императоры простились на дороге из Эрфурта в Веймар; это была их последняя встреча.

Уже через неделю Наполеон убедился в том, сколь эфемерен его союз с Александром. Стоило только ему затронуть в беседе с царем в Эрфурте вопрос о своем разводе, как сестра Александра, Екатерина Павловна, была срочно выдана замуж за принца Ольденбургского: известие об этом было опубликовано через восемь дней по возвращении императора в Петербург. Эта поспешность не могла польстить Наполеону, но через год он уполномочил Коленкура сделать предложение другой сестре Александра, великой княжне Анне Павловне; послу поручалось решить дело в два дня. Предложение было передано 16 декабря 1809 года, но ответа повелитель Европы ожидал 38 дней. 23 января 1810 года Александр ответил, что императрица-мать, Мария Федоровна, готова выдать дочь за Наполеона, но не ранее чем через два года. Однако прежде, чем курьер с этим дипломатично сформулированным отказом прибыл в Париж, Наполеон сделал предложение австрийской принцессе; согласие последовало немедленно. Очевидным следствием брака Наполеона с Марией-Луизой стало охлаждение во франко-русских отношениях; первым его проявлением стал отказ Наполеона от ратификации важной для России конвенции о Польше. Полный разрыв стал вопросом времени, и обе стороны деятельно приближали его. Наконец, 3 марта 1812 года полки русской гвардии один за другим двинулись к западным границам. 10 июня 1812 года Наполеон объявил России войну, и 12 июня Великая армия перешла через Неман…
Войдя в Москву, Наполеон счел Александра побежденным. Сдача Москвы явилась для Александра тяжким ударом; однако, в отличие от своего друга и союзника Фридриха-Вильгельма III, Александр не заботился о комфорте, который могла предложить его столица завоевателю(6). В дни испытаний Александр оказался достоин народного доверия: он упорно отказывался от неоднократно предлагавшихся ему переговоров и поклялся, что не сложит оружия, даже если будет оттеснен к Камчатке. Пятью годами ранее Александр обещал Наполеону посетить Францию и приглашал Наполеона в Россию. «Я знаю, что он боится холода, — говорил Александр французскому послу, — но, не взирая на это, я не избавлю его от путешествия; я велю натопить его помещение до египетской жары"(7). Эти слова обернулись зловещим пророчеством. После тщетного ожидания депутации »бояр« с «хлебом-солью» и ключами от города Наполеон испытал «египетскую жару» в Кремле, окруженном морем огня. Через месяц с небольшим, покидая обугленные московские руины и приказав взорвать Кремль, Наполеон, так боявшийся холода, устремился в зимнее путешествие, от которого Александр его не избавил…
Но в 1814 году, вступая в Париж, Александр был чужд всякой мысли о мщении и отказался от всех внешних атрибутов триумфа. Во время переговоров с маршалом О. Мармоном полковник М. Ф. Орлов объявил, что имеет прямое указание императора «избавить парижан от огорчения видеть ключи своего города в каком-либо иностранном музее"(8). Несмотря на известную склонность к утонченному щегольству, Александр не надел при въезде в Париж парадный мундир, и офицер русского генерального штаба, ехавший с лейб-казаками перед императором, вынужден был беспрестанно повторять парижанам, отыскивавшим Александра в блестящей кавалькаде: »Cheval blanc, panache blanc":(9) В этот же день император пресек попытку роялистов сбросить с Вандомской колонны статую Наполеона; раздумья о судьбе ее поверженного оригинала не оставляли Александра: он сочувствовал своему недавнему врагу. В беседе с Коленкуром о будущем побежденного императора Александр сказал: «Пусть он примет руку, которую я предлагаю ему, пусть удалится в мои владения, и он найдет там не только щедрое, но и сердечное гостеприимство. Мы дали бы великий пример миру: я — предложив, а Наполеон — приняв это убежище"…(10)
С трудом скрывая холодное презрение к Бурбонам, Александр проявлял подчеркнутое внимание к членам наполеоновской семьи. Он неоднократно посещал в Мальмезоне Жозефину, сблизился с Эженом Богарне и Гортензией, а когда императрица скончалась, приказал своей гвардии воздать последние почести первой супруге Наполеона. На другой день после смерти Жозефины последовало заключение первого Парижского мира (18/30 мая 1814). При обсуждении его условий Александр настоял на том, чтобы произведения искусств, поступившие во французские музеи в качестве наполеоновских трофеев, остались в Париже: там, по его мнению, они стали более доступны для всей Европы. В 1815 году, после «Ста дней», при заключении второго Парижского мира Александр оградил территориальную целостность Франции от неумеренных требований своих союзников, уменьшил контрибуцию, наложенную пруссаками на Париж, и воспрепятствовал намерению Блюхера взорвать Иенский мост(11). В дни последнего посещения Парижа Александр чуждался общества; на берегу пруда в саду Елисейского дворца его не раз видели кормящим любимого лебедя Наполеона(12).
Кто знает, не было ли подчеркнутое уважение к поверженному противнику, оказанное русским императором, данью невольной признательности за познание подлинной меры вещей, обретенное Александром в сверхчеловеческой борьбе с ним? После победы император неузнаваемо изменился. Наблюдения, сделанные им в годы стремительного возвышения и в дни еще более стремительного падения Наполеона, вызвали у Александра глубокое разуверение в человеке. «Опыт убедил его, что употребляли во зло расположение его к добру, язвительная улыбка равнодушия явилась на устах его, скрытность заступила место откровенности и любовь к уединению сделалась господствующею его чертою», — записал в своем дневнике один из его сподвижников(13).
Может показаться, что, утратив своего извечного противника, Александр утратил и смысл своего земного бытия. Не потому ли он посвятил вторую половину своего царствования Богу? Религиозный мистицизм, которым царь проникся после победы над Наполеоном, нашел яркое воплощение в идеологии Священного союза (1815). По утопической, но, несомненно, искренней мысли Александра I, этот альянс должен был объединить народы Европы в «одну христианскую нацию». Между тем, и под скипетром Наполеона «вся Европа составила бы один народ, одно семейство"(14). Очевидно, что и Наполеон, и Александр в своих намерениях предвосхищали идею европейской интеграции, восторжествовавшую в наши дни. Наполеон утверждал ее с мечом в руках, Александр — с Евангелием.
По-видимому, Священный союз стал последним аргументом в непрерывном диалоге Александра с Наполеоном — в том споре, который царь вел с императором французов на полях сражений, в том споре, который он продолжал в глубине своей души с пленником острова Святой Елены. Но и Наполеон на затерянной в океане скале постоянно обращался в мыслях к своему русскому оппоненту. «Наши споры с ним кажутся совершенно невероятными, — вспоминал о своих дискуссиях с Александром, законным представителем двухсотлетней династии, бывший генерал Республики и защитник Национального конвента Бонапарт. — Он настаивал на том, что монархическая наследственность власти, переходящей от отца к сыну, — злоупотребление, и мне приходилось тратить более часа, чтобы своим красноречием и логикой доказывать ему, что именно этот монархический принцип наследия престола обеспечивает покой и счастье народов"(15).
Впрочем, и дружба и вражда Александра с Наполеоном были сотканы из парадоксов: миролюбивый русский император был инициатором всех своих войн с Францией, а воинственный император французов неустанно добивался союза с Россией. «Александр! — сорвалось однажды с уст пленника острова Святой Елены, — мы любили друг друга!"(16)

Виктор Файбисович

(1) Шереметев П. С. Бонапарт и русские в 1789 г. и о Заборовском. М., 1910. С. 3.
(2) Las-Cases E. Le Memorial de Sainte-Helene. Paris, 1895. Т. I. P. 798.
(3) Дружба великого человека — благодеяние богов (фр.) — Вандаль А. Наполеон и Александр I. Франко-русский союз во время Первой Империи. СПб., 1910. Т. I. С. 446.
(4) Коленкур А. де. Мемуары. Поход Наполеона в Россию. Жуковский — Москва: «Кучково поле», 2002. С. 55.
(5) Шильдер Н. К. Александр I / Русский биографический словарь. СПб., 1896. Т. I. С. 222.
(6) По вступлении французов в Берлин в 1806 г. Фридрих-Вильгельм III направил Наполеону почтительное письмо с изъявлением надежды, что он ни в чем не терпит нужды в его дворце в Потсдаме. — Тарле Е. В. Наполеон. М., 1957. С. 188.
(7) Вандаль А. Указ. соч. С. 117.
(8) Богданович М. И. Император Александр I в Париже // Русский вестник. 1865. Т. LV. С. 314.
(9) «Белая лошадь, белый султан» (фр.) — Богданович М. И. Указ. соч. С. 332.
(10) Шильдер Н. К. Указ. соч. С. 299.
(11) Михайловский-Данилевский А. И. Мемуары. 1814-1815. СПб., 2001. С. 237.
(12) Там же. С. 280.
(13) Там же. С. 148-149.
(14) Las-Cases E. Op. cit. T. II. P. 1003.
(15) Ibid. T. I. P. 380.
(16) Ibid. P. 451.

«…у меня несчастный характер; воспитание ли меня сделало таким, бог ли так меня создал, не знаю; знаю только то, что если я причиною несчастия других, то и сам не менее несчастлив; разумеется, это им плохое утешение — только дело в том, что это так…
В первой моей молодости… Я стал читать, учиться — науки также надоели; я видел, что ни слава, ни счастье от них не зависят нисколько, потому что самые счастливые люди — невежды, а слава — удача, и чтоб добиться ее, надо только быть ловким. Тогда мне стало скучно... Глупец я или злодей, не знаю; … во мне душа испорчена светом, воображение беспокойное, сердце ненасытное; мне все мало: к печали я так же легко привыкаю, как к наслаждению, и жизнь моя становится пустее день ото дня; мне осталось одно средство: путешествовать. Как только будет можно, отправлюсь — только не в Европу, избави боже! — поеду в Америку, в Аравию, в Индию, — авось где-нибудь умру на дороге! …

У меня врожденная страсть противоречить; целая моя жизнь была только цепь грустных и неудачных противоречий сердцу или рассудку. Присутствие энтузиаста обдает меня крещенским холодом, и, я думаю, частые сношения с вялым флегматиком сделали бы из меня страстного мечтателя...

Я стал не способен к благородным порывам; я боюсь показаться смешным самому себе.

Я глупо создан: ничего не забываю, — ничего!..»

М.Ю. Лермонтов "Герой нашего времени"

Художник - это небесный проводник высокой жизни в человечестве,
это та божественная лествица, на ступенях которой нисходят
и восходят мысли светлые, чувства глубокие,
а на высоте ее утверждается Господь, ибо он же и Господь Прекрасного!
Из письма неизвестной
к Брюллову



У картины <Последний день Помпеи> Карла Брюллова не простая, не обычная судьба. В ней было все: и всеобщее признание как <верха искусства>, и награды от царствующих особ, и, можно сказать, мировая слава, а спустя годы после смерти художника - уничтожающая критика, низводившая на нет значение и самой картины, и ее автора, которому было отказано хоть в какой-то, даже мало-мальской роли в истории русского искусства. А затем время, да и само отечественное искусство, оказав сопротивление такому тяжкому приговору, отвоевали все-таки и самого мастера, и его картину, признанную теперь уже всеми и безоговорочно великим шедевром. Созданное в 1833 году, в период пенсионерства Брюллова в Италии, полотно вызвало у итальянских зрителей такой восторг, которого они, по признанию тогдашней прессы, не переживали со времен эпохи Возрождения. А одна миланская газета, назвав картину Брюллова <единственной в своем роде>, утверждала, что <подобные произведения составляют эпоху в летописи искусства>.
Представленная в 1834 году на выставке в парижском Салоне, <Помпея> и здесь, несмотря на негативные отклики парижской прессы, сумела завоевать первую премию и золотую медаль.
Вальтер Скотт, безмолвно просидевший у картины чуть ли не полдня, проникший, по признанию самого Брюллова, <весь смысл, всю подноготную> ее, назвал полотно <эпопеей>. При жизни провозглашенный <восторженным и несравненным гением>, Брюллов был обласкан и сильными мира сего.
Итальянский король в благодарность подарил ее автору <статую помпеянца из раскопок Помпеи>. Чуть позже Николай I пожаловал Брюллову <перстень, украшенный шифром Его Императорского Величества, а по представлении Академии художеств - орден Св. Анны 3-й степени>. Кстати, это уже не первая государственная награда Брюллова.
Согласно тогдашним правилам, он, как пенсионер Общества поощрения художеств, обязан был в Италии сделать копию с какого-либо классического произведения, коим и стала знаменитая фреска <Афинская школа> Рафаэля в Ватикане. Брюлловская копия тогда же была признана, и прежде всего самими итальянскими художниками, лучшей за все время копирования этого шедевра эпохи Возрождения. Отправленная затем в Россию в качестве отчета о проделанной работе, она была очень высоко оценена и членами Общества поощрения художеств, которые сочли даже возможным преподнести ее государю, который и наградил автора орденом Св. Владимира 4-й степени. Эта награда тем более важна, что ее впервые удостоился не именитый мастер, академик, а всего лишь навсего художник 14-го класса, к тому же пребывающий в данный момент еще на стажировке за рубежом. Случай беспрецедентный в истории отечественного искусства.
Хвалебные рецензии стали появляться одна за другой практически сразу же с появлением в России в 1835 году картины <Последний день Помпеи>, только что пережившей в Европе свой триумфальный успех. Критика, отмечая способность Брюллова соединять <вечно прекрасное с вечно трагическим>, называла его <гордостью нашего века>, <Прометеем> Российской академии художеств и даже <новым Микельанджелом>. Поэты, не исключая и самого Пушкина, посвящали картине стихотворения и целые поэмы. Жуковский хоть и не считал Брюллова историческим живописцем, тем не менее воспринял его <Помпею> как <боговдохновенное видение>. А Гоголь назвал Брюллова <первым из живописцев, у которого пластика достигла верховного совершенства>, картину же его считал <одним из ярких явлений XIX века> и связывал именно с ней <светлое воскресение русской живописи>.
Подлинный фурор картина произвела и в самой академии художеств. Именно тогда <Гибель Помпеи> была публично названа <первой картиной века>. А тогдашний мэтр исторической живописи А.Егоров, как-то вдруг расчувствовавшись, со слезами на глазах, восторженно произнес: <Ты кистью Бога хвалишь, Карл Павлыч!>
И в дальнейшем на протяжении всей жизни Брюллова и само общество, и академия, и русская пресса носили его буквально на руках, увенчивая <ореолом бессмертной славы>.
Но не прошло и двадцати лет по смерти художника, как мнение о нем начало резко меняться. И вот начиная с 70-х годов XIX века его уже считают <пухлою ничтожностью>. Ему отказывают во вкусе, живописном мастерстве, называя его <красочным скульптором на плоскости>. В его картинах уже не видят <естественности, легкости, грации> и даже самого <чувства красоты>, которое, как утверждал русский критик, было <совершенно чуждо ему>. Его упрекают в <бедности воображения композиции>, в <избыточности эпического элемента>, в <балетной красоте Помпеи>. И даже более того, <в его душе, - как утверждал автор монографии о Брюллове, - не было ни великих чувств, ни крупных самостоятельных идей...>. После такого развенчания не удивительно столь жесткое резюме: <Мы должны признать, что наши предки глубоко ошиблись, приняв Брюллова за "всеобщего гения", поскольку он в истории искусства не прибавил ни одной лишней страницы, ни одного нового слова>.
Бессмысленно спорить с подобными выводами, тем более что время уже давно все расставило по своим местам. Просто любопытно, как разные эпохи по-разному понимают искусство одного и того же художника, по-разному видят одно и то же произведение, оценивая его в соответствии с идеями и настроениями своего времени.
Эпоха романтизма, искавшая необычного и даже фантастического, охотно обращавшаяся к потрясающим воображение человеческим драмам, трагическим катаклизмам, измеряемых масштабом приведенных в движение стихий, полностью приняла картину. Ее <мысль, - по словам Гоголя, - принадлежит совершенно вкусу нашего времени, которое выбирает сильные кризисы, чувствуемые целою массою>. Этим <вкусом> пронизано и восприятие картины как панорамы <страшного разрушения, когда, казалось бы, все стихии, небо и земля, восстали против человека>. Потому в критическом анализе картины, в ее эмоциональной характеристике на первое место выходят блестяще переданные художником <отчаяние, страх и ужас>. Потому и ее художественный образ определялся как свершившаяся <жестокая драма>, в огне которой <народ исчез, все погребено как в одной, общей могиле>. Отсюда и логическая ассоциация даже с <концом мира> (Гоголь). Такие апокалиптические мысли, характеризовавшие состояние общественных умов, породила глубоко пережитая еще совсем недавно трагедия Наполеоновских войн, что кровавой волной накрыла Европу и Россию. Поэтому естественно и то отношение к картине, ее восприятие, которое, может быть, в подсознании определялось сквозь призму памяти о тех трагических событиях. Да и сами эти события как раз и дали мощный толчок к возникновению нового направления в литературе и искусстве. Получившее название романтизм, оно заключается, как писал Ш.Бодлер, <в восприятии мира, а вовсе не в выборе сюжетов>. Поэтому всем романтикам, и Брюллов в данном случае не исключение, оказался так близок Рафаэль и высказанная им как-то мысль о том, что <цель искусства - не списывание явлений жизни, а изображение их такими, какими природа должна была их создать>. Прорастая на почве неудовлетворенности окружающей действительностью, эта идеализация своего собственного видения <явлений жизни>, их конструирование такими, какими они в понимании самого художника должны быть, и подкупали больше всего.
Еще с ХVIII века Италия стала для русских академистов землей обетованной, где классическое искусство, известное лишь по отдельным произведениям, представленным в собрании академического музея и в Императорском Эрмитаже, а большей частью по гравировальным копиям, здесь представало во всей своей оригинальности, богатстве и разнообразии. <Будучи окружен отовсюду изящнейшим, - писал Карл из Рима, - стыдишься произвести что-то обыкновенное; почему всякий художник, желая усовершенствовать свою работу, строго разбирает мастерские произведения, отыскивая причины достоинств их, соображаясь с натурой, старается приблизиться к образцам...> Молодой Брюллов посещает натурный класс Академии художеств, копирует произведения великих мастеров эпохи Ренессанса, много рисует с древней скульптуры.
Вообще, античное искусство, открытое в Италии в результате археологических раскопок, начатых с середины XVIII века, и давшее, как известно, жизнь целому направлению в искусстве под названием <классицизм>, с самого начала заворожило сознание художников необыкновенной чистотой линий, разумной простотой, своей гармонией форм и пропорций, сформировав на долгие десятилетия классический идеал красоты. Идеал, пред которым преклонялись не только сами классицисты, но и романтики также. Поэтому ничего удивительного нет в том, что, разъезжая по Италии, подробно знакомясь с классическим итальянским искусством, Брюллов, оказавшись в мае 1824 года в Неаполе, пожелал прежде всего увидеть Помпею.
Его глазам предстали когда-то оживленные улицы с хорошо различимыми следами от колесниц, сохраненные лавой публичные здания, жилые дома и храмы, кажется, только что покинутые жителями некогда цветущего города, ряды загородных гробниц с хорошо читаемыми именами тех, чей прах все еще хранился в уцелевших там урнах.
Увиденное, глубоко запав в душу, уже не оставляло молодого художника. И потому много часов проводил он в Бурбонском музее, знакомясь с его уникальной, единственной в своем роде коллекцией <ваз, бронз и фресок, найденных при открытии Геркуланума и Помпеи>. Брюллов погрузился в чтение исторических трудов, и прежде всего Плиния-младшего, дающих описание случившегося в 79 году н.э. извержения Везувия, уничтожившего не только Геркуланум и Помпею, но и несколько близлежащих городов. Масштаб трагедии потряс его воображение, в котором уже начали бродить еще совсем неясные, призрачные, едва уловимые образы. Может быть, именно поэтому совершенно особое впечатление произвела на него опера итальянского композитора Паччини <Последний день Помпеи>. Долго после спектакля ходил он как одурманенный. Не потому, что опера была гениальной, а потому, что в ней даже при ее невысоком музыкальном и сценическом воплощении зримо представали образы той картины, что лишь брезжила в сознании Брюллова, подавив уже зародившиеся было замыслы <Эриния у пастухов> (1824, ГТГ), <Беседы Нумы Пампилия с нимфой Эгерией> (1824, ГРМ) и др. Так и оставшиеся на стадии эскизов, они еще очень близки его ученическим работам, в которых освоение темы не выходит за пределы академической традиции с ее театральной риторикой. Правда, в его камерных произведениях, созданных в эти же годы, таких, как <Итальянское утро> (1823), <Девушка, собирающая виноград в окрестностях Неаполя> (1827, ГРМ), <Пилигримы в дверях Латеранской базилики> (1825, ГТГ), <Итальянская семья> (1830, ГТГ), <Итальянский полдень> (1831, ГТГ) и др., этой риторики уже меньше. Полные лиризма, блистательной живописной маэстрии, тонкой наблюдательности, они выдают в их авторе художника с большим потенциалом жанриста, способного к тому же в обыденном, повседневном увидеть красоту и поднять ее до идеала. Это умение в дальнейшем пригодится Брюллову при написании его знаменитой картины, но его явно недостаточно для освоения масштаба той <революции стихий>, что уничтожила целые города. Не исключено, что перелом произошел в процессе копирования Карлом Брюлловым <Афинской школы> Рафаэля в 1828 году. Большая тема, совершенно иной - монументальный род живописи потребовали большого размаха, большого художественного темперамента, большого умственного и душевного напряжения. В известном смысле эта работа не только подытожила уже накопленные опыт, знания и мастерство, но и стала импульсом для дальнейшего восхождения искусства Брюллова на новую ступень развития. Во всяком случае, внутренне он уже был готов, по его собственному признанию, <начать производить по силам>.
Как раз в это самое время и состоялось в Неаполе его знакомство с известным любителем искусств и меценатом А.Н. Демидовым, который и предложил ему вместе поехать и посмотреть Помпею. Вот тогда-то и предстало его художественным очам зрелище страшной трагедии когда-то кипевшей здесь жизни, убитой яростью безудержных стихий. И Брюллов <со свойственным ему даром слова развил ее перед Демидовым, в ярких красках изобразив последний, роковой день пышного города>. Проникнувшись разгоряченным, пылким воображением художника, Демидов тут же заявил о своем желании приобрести картину, как только она будет написана.
В серии набросков, этюдов и эскизов будущей картины изначально ее композиционным центром стала не сама многострадальная Помпея, а та улица с рядами гробниц, что вела из города. <Декорацию сию я взял с натуры, - писал Брюллов в 1829 году, - не отступая нисколько и не прибавляя, стоя к городским воротам спиной, чтобы видеть часть Везувия, как главную причину>. Правда, сама <причина> в картине различима с большим трудом, а вот последствия страшного пробуждения Везувия даны действительно впечатляюще.
Восставшие стихии лавинами огня обрушились на город. Зависшие над ним тяжелые черные клубы дыма заволокли почти все небо так, что даже трудно определить время суток и уж тем более поверить, что дело происходило днем. И даже прорвавшийся сквозь черную мглу свет, изрыгая стрелы молний, тоже, кажется, взбунтовался, разрушая привычные о нем представления и связи.
Обезумевшая от ужаса толпа, не в силах противостоять разбушевавшимся стихиям, бежит мимо храмов, гробниц и склепов, по этой улице смерти, все дальше и дальше от погибающего города, в котором сгорели их дома, близкие и размеренный, вековой ритм самой их жизни. Сходящиеся к центру диагонали перспективного сокращения построек слева и справа резко отделяют, отсекают уцелевших людей от залитого огнем пространства дальних планов и тем самым отграничивают и замыкают в себе и эпицентр катастрофы и те совсем недавние, но ставшие уже прежними времена.
Но это пока лишь экспозиция художественного решения картины, в которой факт, выходя за свои рамки, вырастает до образа истории, а ее хронология, то есть последовательность событий, - до образа времени, уже поделенного на до и после. Взятое с самого начала эмоциональное форте, продиктованное масштабом трагедии, свидетельствует, кроме всего прочего, не только об умении выстраивать сложные драматургические связи, но и о той высоте мыслей, идей и обобщений, на которую восходит здесь Брюллов.
В связи с этим далеко не случайно появляются в композиции кони. Ошалевшие от пожарищ и разрушений, вздыбившиеся от грозящей им опасности, они стремятся сбросить с себя седока или возницу. Летящие сломя голову куда глаза глядят, они норовят вырваться из упряжки колесницы, и та, не выдерживая скорости и рвения коней, разваливается буквально на глазах, сбрасывая на ходу всех тех, кто пытался спастись, но стал заложником и жертвой своих надежд. Как известно, в состоянии испуга кони, повязанные стадным чувством, могут всем табуном, не разбирая пути, нестись прямо к своей погибели. Поэтому ничего странного нет в том, что Брюллов, исходя из этого посыла, привносит несообразность, хаотичность в движение разъяренных, неуправляемых коней, несущихся в сторону оставшегося уже далеко позади погибающего города.
Но не только и даже не столько для усиления общей атмосферы ужаса, охватившего и людей, и животных, понадобились Брюллову кони, поскольку он уже нашел тот камертон, на который настраивалась эмоциональная тональность всей картины. Нет, они ему нужны для другого. Именно кони стали здесь той стрелкой, с помощью которой Брюллов переводит художественную образность повествования из исторической плоскости на новый уровень - в иное, духовное пространство.
Выпускник Академии художеств, изучавший наряду с общеобразовательным и профессиональным курсом и такие дисциплины, как Закон Божий и Катехизис, Брюллов, лютеранин по вероисповеданию, был обязан ежедневно читать Евангелие, Псалтирь, утреннее и вечернее молитвенное правило, а также хорошо знать мифологическую и христианскую символику. Не овладев основами обязательных церковных знаний, стать историческим живописцем тогда было невозможно по определению, поскольку в этом <роде> живописи совершенно особое, можно сказать, первенствующее положение занимали библейские сюжеты, на художественном освоении которых с первых дней существования Академии художеств и воспитывалась молодая поросль. А если прибавить сюда направленность академического воспитания молодых мастеров как будущих наставников народа, его учителей, задача которых - проповедь высоких морально-этических, нравственных идей, то искусство художника, его духовная жизнь, представление о своей высокой миссии и своих обязательствах перед обществом оказываются не только в прямой и неразрывной связи, но и в явном взаимовлиянии. Это был тот идеологический багаж, с которым академия выпускала своих питомцев в мир на общественное служение. Другое дело, что степень реализации этого багажа всегда зависит от уровня таланта художника, от того, насколько богато мыслями его произведение, насколько красноречив и выразителен его живописно-пластический язык, насколько высоко умение художника не только отобрать, но и обосновать присутствие в композиции того или иного элемента, тонко вписать, ввести его в органику образных ассоциаций и взаимосвязей, как важное и абсолютно необходимое звено в общей цепи развития художественного замысла. Вот одним из таких звеньев и стали в картине Брюллова кони.
В христианской образности они - символ движения и вместе с тем слепой стихии, связанной прежде всего с душевной природой человека. <Душевный, - писал митрополит Московский Филарет, - то же значит, что "плотский", чувственный, душевными страстями управляемый человек>. Иными словами, пребывающий во власти той самой слепой стихии, то есть необузданной, неодухотворенной. Потому и движение коней, при всей его видимой хаотичности, неорганизованности, оказывается тем не менее развернутым вспять, в мир, теряющийся во мраке прошлого.
В связи с этим нельзя не отметить строгой продуманности построения многофигурной композиции, во внешней сумбурности которой прослеживаются между тем четкие логические связи. Здесь нет ничего лишнего, а тем более случайного. Каждая группа и даже отдельно взятый персонаж появляются в точно отведенном им месте, указанном железной логикой авторского замысла. Поэтому не удивительно, что первой после группы коней появляется фигура языческого жреца <в белом саване, с безнадежной яростью, - как писал Гоголь, - мечущий взгляд свой на весь мир>. Но он же и последний в толпе вырвавшихся из кромешного ада, в котором остались разваливающиеся, словно бьющиеся в конвульсиях языческие храмы; свергнутые <революцией стихий> идолы, прославлявшие поклонение плоти и утверждавшие культ человеческих страстей. Испуганный жрец, придавленный страхом, <схвативши жертвенник и прибор жертвоприношения, - по слову самого художника, - с закрытой головой бежит в беспорядочном направлении>. И все же его бегство не столь уж <беспорядочно>, а с ярко выраженной направленностью влево, где он оказался в хвосте той группы людей, что, обуреваемые страхом, ломятся то ли в чей-то склеп, то ли в какое-то храмовое строение, стремясь укрыться под сенью своих богов. Давя друг друга, прикрываясь кто чем может, люди с воплями рвутся вперед к спасительному убежищу. Но, судя по тому, с каким ужасом выскакивают оттуда те, кто первым прорвался вовнутрь, защищаясь руками от грозящих обрушений, спастись не удастся и здесь. Об эту встречную волну людей, в панике бегущих из разваливающегося здания, разбивается накатывающий сзади вал движений, чувств и состояний. Казалось бы, художник идет на явное обострение ситуации. Но спровоцированное им столкновение прямого и обратного ритма в композиционном построении данной группы не получает своего взрывного развития. Напротив, художник неожиданно гасит его согнувшейся в три погибели фигурой мужчины, которого <скрутило> сребролюбие. Рассыпавшиеся в этой сутолоке деньги оказались ему дороже собственной жизни, и потому он усердно и сосредоточенно подбирает их все, до последней монетки, но забыв при этом древнюю мудрость: - <Помни о смерти>, которая как раз теперь оказалась к нему ближе, чем когда-либо.
Примечательно это умение Брюллова, не нарушая ни стилистики, ни общей атмосферы действия, привнести чисто жанровый момент в общую патетику повествования, не снижая при этом его пафоса. И даже напротив, усилив его контрастным противопоставлением поведения, состояния людей, по-разному проявляющих себя в одной и той же экстремальной ситуации. Единое смысловое действие, как безнадежный поиск спасения, Брюллов во избежание однообразия разводит в свои крайности. На одном полюсе - эгоизм, стяжательство, которые художник отрицает, но отрицает с романтической верой в нового человека, свободного от всех этих греховных пороков, остающихся в старом, неодухотворенном мире, том мире, символом которого и становится здесь языческий жрец. А на другом полюсе - беспомощность людей перед силами стихии, которую художник блестяще передает в образе черноволосой девушки с сосудом на голове. И сам этот падающий сосуд, видимо прихваченный машинально, в общей неразберихе, и традиционный способ его ношения, неуместный в данной ситуации, возникают здесь неким символом разрушающихся связей с прежним жизнеустроением, которые словно в одно мгновение потеряли всякий смысл. В разомкнутом, разорванном движении ее вскинутых рук, привычно поддерживающих всегда сосуд на голове, гораздо больше отчаяния, нежели целенаправленности жеста.
Психологическую характеристику девушки довершает ее бледное лицо, наполовину закрытое глубокой тенью, подчеркивающей остроту переживания, ее широко открытые глаза, этот блуждающий взгляд, обращенный в никуда. Еще сохраняющуюся привязанность к невозвратному прошлому, ее внутреннюю устремленность к нему художник передает в сильных порывах ветра, что бьется в складках нежно-голубого покрывала девушки, стремясь сорвать его с головы и унести назад, туда, где осталось все.
Связь с уходящим прошлым - единственное, что объединяет всех в этой группе, скомпонованной плотно, как некий клубок, сплетенный из человеческих страстей. И потому не случайно всю силу светового потока художник отдает именно этой группе, ярким, резким до остроты светом высвечивая все, что открылось темного, низменного в человеке. Вместе с тем этот же свет отчетливо выявляет одновременно и смятение, непонимание и полную растерянность людей, утративших в одночасье всякую ориентацию и опору в тех основах, на которых держался привычный, но на глазах исчезающий мир.
Поскольку и тематически, и композиционно эта ситуация в картине подчеркнута особо, то именно она и кажется на первый взгляд главенствующей, а то и единственной в сюжетной драматургии картины. Потому многие из современников Брюллова, а также критиков более поздних времен и увидели в трагической панораме гибнущего города образы, преисполненные апокалиптических мыслей.
Но воспитаннику академической школы, осознававшему свое поприще как служение народу, художнику, для которого христианские ценности оставались неиссякаемым источником духовной жизни, романтику, безоговорочно принявшему идею Рафаэля о праве художника изображать явления жизни <такими, какими природа должна была их создать>, - уже поэтому Брюллову, пребывающему к тому же в расцвете молодости и сил, была чужда сама мысль о конце всего сущего на земле. И если его картина, пройдя горнило тяжких испытаний, вплоть до полного ее отрицания, тем не менее выстояла - стало быть, в ней заключено нечто большее, чем только одно катастрофическое разрушение языческих основ бытия.
Еще в XVIII веке сложились очень значимые для отечественного искусства традиции. Уже тогда произведения исторических живописцев не отличались особой приверженностью к археологизму. Исторические полотна Лосенко, Акимова, Угрюмова и других художников независимо от темы и сюжета гораздо больше принадлежали своему времени, нежели истории, настолько активно присутствовали в них программные установки, художественные вкусы, идеи и проблемы, которыми жило тогда русское общество. Иными словами, особенностью русской исторической живописи, сложившейся изначально, стала ее актуальность, современность.
Вообще, масштаб художника и определяется, кроме всего прочего, его способностью в многоголосице идей, позиций и настроений не просто услышать самую характерную для своего времени, а потому, как правило, и самую громкую ноту, но различить, выявить ту, возможно, тихую и даже еле слышную, но в усиленном звучании которой как раз само это время и нуждается больше всего. В связи с этим нельзя не согласиться с мыслью, высказанной в 1829 году П.Чаадаевым: <Нет в мире духовном зрелища более прискорбного, чем гений, не понявший своего века и своего призвания>.
С самого начала Брюллова страшно ругали за то, что он позволил себе, равняясь якобы на мастеров эпохи Возрождения, запечатлеть на картине и свой автопортрет. В этом виделось проявление нескромности и даже гордыни, что уже само по себе выбивало всякую почву из-под желания выяснить, а почему, собственно, возникла потребность и даже необходимость изобразить себя самого в этой толпе бегущих, спасающихся людей. Конечно, не стремление к самолюбованию двигало помыслами Брюллова, а все та же логика художественного мышления, когда сам автор выступает в картине не сторонним наблюдателем происходящего, от которого его отделяет <дистанция огромного размера>, но человеком, оказавшимся в самой гуще события, то есть его непосредственным участником. Беря на себя роль очевидца, художник тем самым получает возможность, раскрывая изнутри смысл происходящего, ответить на очень важный для него вопрос. Уделившему столько внимания гибели старого мира, Брюллову при всем том гораздо важнее понять другое: а с чем человечество вышло из него, что оно вынесло с собой, полагая самым дорогим, самым ценным, с чем не сможет расстаться даже перед лицом смерти? А что оно обретает в новом мире и чем определяется его новизна? Вот где начинает срабатывать впервые использованный в отечественной живописи именно Брюлловым так называемый эффект присутствия, позволяющий автору утверждать как свидетелю. Именно здесь начинает формироваться основное действие картины, показанное развернуто, масштабно, крупным планом.
На своеобразную авансцену художник выводит сразу несколько групп, данных в сложнейших и нигде не повторяющихся ракурсах. Каждая из них являет собой завершенную в самой себе и даже самодостаточную композицию, пластика которой, полная жизни и грации, и сам ее эстетический дух пронизаны идеалом античной скульптуры, так вдохновлявшей романтиков совершенством и красотой форм. Но при всем том все эти группы, решенные как некие мизансцены, не связаны между собой никаким общением, а существуют самостоятельно и даже разрозненно. Возникшее ощущение отсутствия внутренних взаимосвязей художник усиливает своеобразной режиссурой каждой из мизансцен, когда люди не только не взаимодействуют с другими людьми, но словно и не видят их, сосредоточенные на собственном действии. Это отсутствие человеческой общности, морального единства художник фокусирует на несчастном ребенке, осиротевшем мгновенно, можно сказать, на глазах у всех, но до трагической судьбы которого никому нет дела. Единственное, что объединяет всех этих людей, гонимых страхом и ужасом, это мысль о спасении, пульсирующая аритмией разнонаправленных ракурсов, придавая атмосфере картины повышенную экспрессию. Но в отличие от тех, кто, ступая по головам, стремится сохранить свою собственную жизнь, действие в каждой из указанных мизансцен, напротив, пронизано озабоченностью людей спасти не столько самих себя, сколько своих близких: семью, немощного отца, старую мать, выбившуюся из сил, молодую, только что обретенную жену с еще брачным венком на голове, дочерей, в отчаянии прижавшихся к матери, готовой прикрыть их собою. И хотя формы осуществления в этих группах действия как такового различны, характер его тем не менее оказывается единым, в эмоциональной и психологической напряженности которого раскрывается жертвенное начало человека, движимого любовью. Выявляя ее действенную силу, художник создает обобщенный, собирательный образ любви как источника самоотверженности и силы духа, веры и надежды, как душевной опоры человека на краю бездны. Мощно и вдохновенно звучит этот брюлловский гимн величию любви, самой непобедимой, но и самой созидательной из всех стихий мира. Именно как стихия, безбрежная и неодолимая, она зарождается в сердце, заполняя собою все: жизнь, сознание, душу. И потому это чувство, связывающее людей, называют любовью плотской, сердечной, душевной. Но для Брюллова даже такая неистребимая и всепобеждающая, но все же земная любовь еще не есть апогей жизни человеческой души. <Чувствительное и любящее, - писал в те же самые годы митрополит Московский Филарет, - надобно возвысить от любви естественной к духовной>. Вряд ли Брюллову, жившему столько лет за границей, могли быть известны эти слова владыки. Но сама мысль, высказанная церковью в который уже раз, о приоритете духовных ценностей в жизни христианина, была необычайно близка Брюллову, человеку верующему, очень любившему вести беседы на религиозные темы и на протяжении всей своей жизни сохранявшему трепетное отношение к церкви. По свидетельству современников, <никто увлекательнее Брюллова не говорил о величии Божиим, о премудрости мироздания, о жизни Искупителя и о бессмертии души>. А однажды после прослушивания в Придворной капелле церковных песнопений Д.Бортнянского, потрясенный художник восторженно произнес: <Господи! Долго ли еще мне быть в теле? Когда хотя минутно душа из него вырвется, она в таком блаженстве, так далеко, так высоко... Я слушал Бортнянского, и кругом меня целые сонмы ангелов и - каких ангелов!> Уже даже в этом восклицании мастера, духовным очам которого представали <целые сонмы ангелов>, слышен блаженный отклик его души на великий зов любви небесной. Именно он и расставил все по своим местам в картине, определив и ее смысловой центр, и ее лейтмотив. И хотя он вводится в художественную ткань повествования с самого начала, но в общем <грохоте> стихийных катаклизмов его слышишь не сразу. Между тем сам Брюллов своим взглядом, как дирижерской палочкой, указывает самый момент вступления, то есть зарождения новой мелодии, в которой звучит совсем другая тема, прямо противоположная тому, о чем до сих пор столь эмоционально, с трагическим пафосом говорил художник. Его взгляд целенаправленно устремлен туда, где на фоне разорвавшейся вдруг темени неба <с пошатнувшихся колонн, - как писал Пушкин, - кумиры падают>. Поэтический образ, очень точно раскрывающий глубокую мысль Брюллова о крушении древних основ мироздания с его кумирами людей, кумирами идей, которыми держался языческий мир, обожествлявший своих героев. Религия, не ставшая опорой никому, и даже самому жрецу, в <минуты роковые>, в отличие от христианства, оказавшегося способным вселить даже в душу девочки, совсем ребенка, веру в спасение. И в момент, когда неминуемая смерть оказалась так близко, это юное создание нашло в себе силы защищаться от нее молитвой за всех, уповая на волю Божию. В образном строе картины нежный возраст девочки как некий символ молодости самой новой веры, оказавшейся, несмотря на свою молодость, способной укрепить даже дитя.
Появление христианского лейтмотива в картине, ненавязчивое, не-декларативное, имеет не только художественное, но и в неменьшей степени историческое оправдание. Прямым свидетельством существования христианских общин в Римской империи к 70-м годам I века н.э. является прежде всего известное Послание апостола Павла римлянам. Да и в самой Помпее в результате археологических раскопок, проводимых в начале XIX века, найдены свидетельства проникновения сюда христианской веры. В частности, на стене одного дома хорошо сохранилась монограмма Христа, изображение которой считается одним из самых ранних в Европе. А в другом доме обнаружен настенный рисунок с крестами. И хотя распятого Христа в рисунке нет, но появление в нем сразу трех рядом стоящих крестов позволяет достаточно точно датировать его происхождение.
Введение христианской темы в картину - отнюдь не дань историческому факту как таковому и в этом смысле не иллюстрация его. Историзм Брюллова проявляется не только в характеристике двух религий, но и в том, что образы каждой из них занимают в композиции свое, отведенное им историей место: отмирающее язычество - на дальних планах, а молодое христианство - на первом. Таким композиционным решением, да еще в атмосфере, можно сказать, вселенских катаклизмов и неуправляемых стихий, Брюллов мировоззренчески соединяется с Пушкиным, полностью разделяя его мысль, но по-своему ее воплощая: <В христианстве... этой священной стихии, исчез и обновился мир>. Символом такого религиозного обновления человеческого сознания и стала в картине фигура христианского священника. Он не согнулся под громом стихий и не бежит от них в страхе. Природа его поведения принципиально иная, чем у жреца, подавленного разгневанной стихией. В то время как священник, напротив, идет ей навстречу, как попущению Божиему. И уже поэтому идет с поднятой головой, с лицом, открыто обращенным к небу, являя собой прямое воплощение слов псалмопевца: <Иные колесницами, иные конями, а мы именем Господа Бога нашего хвалимся: они поколебались и пали, а мы встали и стоим прямо> (Пс. 19). Мы узнаем в этом человеке служителя церкви не только по наперсному кресту, обращенному своим концом прямо к его сердцу, но и по тем предметам, которые художник вложил в его руки: потир и кадило. Это не просто церковная утварь, но храмовые святыни, без которых не может быть ни богослужения, ни тем более его таинства и святости. Кадило - носитель очень важного смысла церковного обряда. Один из символов каждения - действие Святого Духа, объединяющего всех: и священство, и прихожан, равных пред Богом и идущих за Ним. И, как прообраз соборности, это духовное единение знаменует собой начало восхождения души к Богу. Тем самым кадило своим значением оказывается напрямую связанным с потиром - чашей, из которой христиане причащаются Пречистого Тела и Честные Крови Христовой. Причастие - главное в богослужении не потому, что им оно завершается, а потому, что именно в этот момент, согласно христианской религии, человек соединяется с Богом, а через Него со всеми людьми, как братьями и сестрами во Христе.
Следовательно, присутствие в картине кадила и чаши, играющих столь важную роль в церковном богослужении, как его Альфа и Омега, свидетельствует о продуманном, сознательном их отборе художником, утверждающим с их помощью, кроме всего прочего, идею христианского братолюбия, в котором любовь душевная преображается в свою духовную ипостась. Таким образом, через фигуру священника и атрибуты его служения, немногочисленные, но необычайно выразительные, предельно точно отобранные, Брюллов выражает глубочайший смысл христианства, подчеркивая его принципиальное отличие от язычества. Но даже этим не исчерпывается насыщенный, многогранный образ новой религии, где состояние веры определяется не религиозным экстазом, но внутренним духовным горением, символом которого и является в картине факел в руке священника. Вместе с тем если символика факела столь значима, то почему же горит он не жарким пламенем, а тихим, неярким огоньком, как фитилек лампады или свечи? На самом деле никакого противоречия здесь нет. Надо отдать должное мудрости Брюллова, показавшего в точно найденном образе, что вера не распаляется огнем обожествленных страстей, что восхождение <от любви естественной к духовной> происходит не быстро, не вдруг, но имеет свою протяженность, измеряемую, может быть, всей жизнью человека. Это восхождение и есть крест, который он самолично берет на себя и под тяжестью которого не сгибается, но возрастает духовно. Взятая в таком аспекте тема креста впервые появляется в отечественной исторической живописи, открывая путь к дальнейшему ее развитию, освоению, но уже на новом уровне, как идеи спасения.
Погасив, условно говоря, факельное пламя, сведя все к маленькому огоньку, художник сознательно вызывает ассоциацию со свечой, которая в религиозном сознании всегда возникает символом Света Христова. И здесь пальма первенства также принадлежит Брюллову, первым из станковистов попытавшемуся воссоздать его художественный образ.
Итак, фигура священника, поначалу еле заметная, все более и более выявляется как ведущая в многофигурной композиции, ключевая в художественном решении картины. Став выражением самых главных христианских ценностей, которые священник без страха и упрека, с просветленным лицом несет людям, этот персонаж вырастает в своем обобщении до собирательного образа Церкви Христовой. И именно сюда начинает разворачивать автор движение толпы бегущих людей, выводя их из тьмы, в которой они пребывают, к тому Свету, что открывает путь к истине, путь к спасению.
Таким образом, Брюллов позиционно заявил о себе, вступив тем самым в своеобразную полемику со своими современниками. Они хоть и по-разному оценивали свой век, но всегда с негативным оттенком: <наш черствый век>, <наш гнусный век> (Пушкин), <наш печальный век> (Гоголь), <нынешнее время скептицизма> (Лажечников), <наш циничный век> (Чаадаев). Между тем Брюллов <в нынешнее болезненное время>, которое митрополит Филарет считал похожим <на последнее>, <восславил> Любовь. И ту, сердечную, которою держится этот мир, и ту, духовную, которою он спасается.
Такого масштаба образного воплощения сложнейшей темы в русской исторической живописи еще не достигал никто. Но, как известно, любые достижения, тем более высочайшие, возникают не на пустом месте. И в данном случае, опираясь на художественный опыт своих предшественников, Брюллов сумел значительно продвинуть развитие искусства в направлении, заданном еще историческими живописцами ХVIII века, чьи произведения, и прежде всего на мифологический и собственно исторический сюжет, были пронизаны пафосом церковных истин. В этом-то и проявилась преемственность, то есть прямая духовная связь, их авторов с русским искусством прежних веков. И уже поэтому данное обстоятельство нельзя рассматривать как некую тенденцию, но скорее как явление коренного порядка. На почве, возделанной Лосенко, Акимовым, Угрюмовым, Егоровым и др., и проросла духовная полнота образов <Помпеи>. В этом смысле брюлловская картина занимает особое место не только в творческой биографии самого художника, но и в летописи исторической живописи как таковой, поскольку подчеркнуто раскрывает ее стержневую основу. На этом фундаменте очень скоро выстроит свое творчество Александр Иванов с его исповедальностью, которой особенно преисполнен знаменитый шедевр мастера. Исповедальность как своеобразие религиозного настроя произведения оказала огромное влияние на живопись второй половины XIX века, когда она, уже независимо от <рода> и жанра, будет пронизана духовными исканиями художников той поры, их откровениями и драматическими озарениями, отчетливо выявляя фундаментальную основу русского искусства - его религиозное начало.

Марина Владимировна Петрова — кандидат искусствоведения, ведущий научный сотрудник Государственной Третьяковской галереи. Автор цикла статей на тему «Духовные искания в русском искусстве второй половины ХIХ века».
Постоянный автор журнала «Москва».

Следите за своими мыслями - они станут вашими словами,
Следите за своими словами - они станут вашими поступками,
Следите за своими поступками - они станут вашими привычками,
Следите за своими привычками - они сформируют ваш характер,
Следите за своим характером - он станет вашей судьбой…"

Администрация Блогов@Mail.Ru от всей души поздравляет  КаSSандра с днем рождения.

Вы можете присоединиться к нам, отправив открытку или оставив свои поздравления в комментариях к этой записи.

Все обещало мне его.
Край неба, тусклый и червонный,
И милый сон под Рождество,
И Пасхи ветер многозвонный,

И прутья красные лозы,
И парковые водопады,
И две большие стрекозы
На ржавом чугуне ограды.

И я не верить не могла,
Что будет дружен он со мною,
Когда по горным склонам шла
Горячей каменной тропою.

Осень 1915
Севастополь

А вы знали, что я Менестрель? =)

	Taruithorn Singers - Shadowbride	02:38

Вы странствуете по белу свету, даря людям в достатке радость и печаль... Ваша задача - не поддаться "звездной болезни" и не останавливаться на достигнутом.

Кто Вы в мире фэнтези?