Валя, не желая разбивать мою семью, внезапно
уехала, оставив записку: «Не ищи меня. Если мне будет трудно, я сама тебя
найду».

Учитывая серьезность моих намерений, я вместе
с братом поехал возвращать свою любовь.  Мы
сели в поезд «Кишинев-Ростов», а после на автобус до поселка Шолоховского, где
жила Валя. Было это летом 1964 года.

Помню, как мы переправлялись через Северский
Донец на пароме вместе с автобусом, в том месте, где неподалеку от города Белая
Калитва находился памятник знак в честь битвы Игоря с половцами.

К вечеру мы прибыли на Шолоховский автовокзал,
который в то время находился на базаре. Мы поднялись до улицы Горького и
свернули в переулок Маяковского, где жили Валя и ее мама. Я был встречен с
пониманием. Фиму отвели спать к Валиному дяде, так как в маленьком доме
барачного типа спать было негде. Мне сразу запомнился огород и большая черешня
со спелыми плодами.

Мы уговорили Валю вернуться в Унцешты. Недолго
думая он собрала вещи и через пару дней мы выехали в обратный путь. Вначале
ехали поездом до Одессы, а там, на такси до Кишинева. При переезде через Днестр
колона машин была остановлена, чтобы дать проехать маршалу авиации по фамилии
Судеец.

Толиана приняла мое предложение о разводе,
понимая, что дальнейшая семейная жизнь не возможна. Мы с Валей вернулись в
Унцешты и продолжили работу. Однако, моя дальнейшая врачебная карьера оказалась
связанной с Валей и Шолоховкой. Этому способствовало так же и то
обстоятельство, что после случая с сыпным тифом мне было трудно работать в роли
второго врача. В 1965 году сначала Валя, а потом и я, после состоявшегося развода,
уехали в Шолоховку. Часть мебели и книги были отправлены контейнером.

На следующий день после моего прибытия в
Шолоховку мы с Валей поднялись на 4 этаж больницы к главному врачу Ларисе
Петровне Николаевой, которая довольно любезно, будучи наслышанной о моих медицинских
и прочих подвигах, приняла нас в свой коллектив. Я запомнил крутую лестницу, по
которой мы поднимались.

Я хотел работать рентгенологом, но мне
предложили новую для Шолоховской медсанчасти должность невропатолога. Несмотря
на мой недолгосрочный опыт в неврологии и отсутствие специализации, я, не подав
вида, начал работать на полставки невропатологом и на полставки с
неврологическими больными в терапии, где у меня было  5 коек. Терапией заведовала Христолюбова Зоя
Ивановна, всеми нами любимая.

В Шолоховке располагался второй по величине в
Ростовской области угольный трест, за счет которого и процветал этот шахтерский
поселок городского типа, который входил в состав города Белая-Калитва.

Вначале мы обосновались у Валиной мамы, в
финском домике на 4 хозяина с удобствами на улице. Позже, когда Валя ожидала
ребенка, я попросил главврача и Христолюбову посодействовать с квартирой. Мы
пошли в трест к посыльному, и он нам выделили двухкомнатную квартиру
хрущевского типа по улице Горького, на 2 этаже. Это было большое достижение,
так как с квартирами в Шолоховке было очень сложно. Получив квартиру, мы начали
благоустраиваться. У меня завязались добрые отношения с директорами шахт и ОРСа,
и мы потихоньку обустроили квартиру. Не знаю почему, но вскоре после моего
приезда состоялось профсоюзное собрание и меня, совершенно нового человека,
выбрали председателем местного комитета. Больница была большая, на 300 коек, с
персоналом под 400 человек. Медсанчасть обслуживала шахтеров, и была на хорошей
дотации  как от государства, так и от
угольного треста. Поэтому в ней были врачи практически всех специальностей
кроме невропатолога и ЛОР врача.

В сентябре 1966 года мы поехали в Ялту. Валя в
это время ожидала нашего первого ребенка. Нам запомнился греческий ансамбль
«Бузуки»,  с которого началась моя любовь
к греческой музыке. Запомнился так же кубинский ансамбль песни и пляски. С тех
пор, а может еще с послевоенных трофейных фильмов, в том числе мексиканских,
возникло новое направление в моей музыкальной культуре – я полюбил латиноамериканские
танцы. Еще помню, что в то время входили в моду ансамбли поп музыки, были
популярны Дона Самер, Глория Гейнер и позже Бониэм, Ирапшин, АВВА, Арабески,
Баккара, Пусикэт, Челентано, Джани Маранди. В это же время мы узнали про Битлз.

Близилась зима. Валя поскользнулась на льду, и
у нее начались преждевременные роды. (Ребенок по подсчетам должен был родиться
в январе.) Валю положили в родильное отделение, где она родила девочку,
названную Эллой, рождение которой я проворонил так как находился на Новогоднем
бал-маскараде, который состоялся 28 декабря 1966 в нашей медсанчасти. В
Шолоховке был довольно солидный дом культуры, в котором я взял костюм
мексиканца с сомбреро и кобурой и так втянулся в игру на маскараде, что забыл про
жену. Когда я пришел, то ребенок уже родился. Валя была очень счастлива, она
смотрела на ребенка, не спуская глаз, так что соседи предупреждали, что она
может его, точнее ее, сглазить. В последствии я вернулся на вечер и сообщил о рождение
дочери. Все начали меня поздравлять. Так счастливо закончился 1966 год. 

Весной 1962 года меня вызвали к телефону, и встревоженный голос подруги моей тещи сообщил грустную новость. Был арестован мой отец Лев Менделевич по обвинению в неправильном распределении фонда все в том же тресте «Молдрасжирмасло», где он занимал очень ответственный пост. Вместе с ним в это нелегкое Хрущевское время был привлечен, видимо для равновесия, его товарищ, заведующий другим отделом. Папа повторно сидел во все той же тюрьме Котовского, которая по стечению обстоятельств была видна из окон нашего дома.

Скорый суд состоялся в городе Бельцы и по еще одному стечению обстоятельств, в этом городе закончила медучилище моя будущая жена Валентина Резникова, а секретарем этого суда была ее лучшая подруга Валентина Дерипаско.

Мы с семьей приехали на суд и находились в доме моего друга Гриши Бермана, живущего сейчас в Атланте.

Самое интересное, что папа два раза сидел в советской тюрьме и оба раза уходил в ссылку на 8 лет из одного и того же учреждения, занимая одну и ту же должность. После суда папу отправили в лагерь села Карманово, Тираспольского района Молдавии. И опять дьявольское совпадение. Это было как раз то село, которое я получил при первом распределении на работу после института.

Однажды я, мама и Фима поехали на свидание в село Карманово. После встречи с отцом, мы должны были уехать на такси обратно, но так получилось, что в такси было всего 2 свободных места. Тогда мой брат решил отправиться в путь в багажнике. Таксист не возражал, и в таком виде Фима доехал до Кишинева с периодическими остановками, чтобы размять ноги.

Мой брат Фима сделал все возможное и невозможное, и папа был амнистирован через 4 года. Вернулся папа больным человеком. Свою должность он потерял и вынужден был подрабатывать в том же здании, где работал, но уже за прилавком книжного киоска. Тогда был книжный бум, и папа доставал самые читаемые книги, пополняя наши библиотеки. Когда папе исполнилось 65 лет, он ушел на пенсию.



Для определения пенсии, ему велели принести доказательство работы во время проживания на территории Румынии. Так как он работал в филиале французской фирмы «Дрейфус», то он написал своей двоюродной сестре в Париж. Она была замужем за героем сопротивления, полковником маки. Сестра достала ему подтверждение о том, что он действительно был работником этой фирмы. Вместе с письмом из фирмы пришло предложение выплатить ему компенсаторную пенсию. Папа пошел в министерство внутренних дел и рассказал о предложении из Франции. Ему намекнули, что было бы неплохо, если бы эти деньги попали в какой-нибудь фонд, к примеру, какой-нибудь помощи. Папа намек понял и не ответил на предложение о компенсации.

Папа не мог сидеть без работы, поэтому дополнительно к работе в киоске он на добровольных началах помогал продавщице соседнего магазина. Естественно, что два ареста подорвали его здоровье. У него начало повышаться давление и появились признаки стенокардии. В один из своих очередных приездов в Кишинев, я обратил внимание, что он слишком часто принимает нитроглицерин при ходьбе. Как врач, я осознавал опасность ситуации и хотел предложить ему уйти с работы, но понимал, что без работы ему будет еще хуже. Однако, долго так продолжаться не могло - отец перенес 2 инфаркта, после которых наступила ремиссия.

В 1976 году я был разбужен тревожным звонком Софы, жены моего брата, которая сообщила, что отец лежит в больнице, и что я должен прилететь в Кишинев. Я бросился искать машину, и на просьбу отвести меня в Ростов в осеннюю распутицу согласился мой пациент и хороший приятель Досаев Андрей, который с опасностью для жизни в трудных погодных условиях на москвиче домчал меня до Ростовского аэропорта. Но тут началась полоса невезений, связанная с нелегкой погодой в Кишиневе. Через два часа полета стюардесса объявила, что самолет делает посадку в Киеве. Прилетев в Киев, я бросился к телефону и позвонил домой. Трубку взяла племянница и спросила где я. Узнав, что я не долетел, она сказала мне: «Дядя Юля, вам необходимо немедленно быть в Кишиневе». Тогда я понял, что папы, очевидно, нет.

Узнав о непогоде в Кишиневе, пассажиры кинулись кто куда: кто на такси, кто на поезд, кто, вместе с ними и я, взяли билеты на Запорожье, самолет как раз улетал. Мы опаздывали и бежали по летному полю. Кишинев по-прежнему не принимал самолеты, и я из Запорожья полетел в Одессу. Мы снова бежали по полю, на уже выруливающий самолет. Через час я был в Одессе и, размахивая пачкой денег, бежал к первому таксисту, предлагая любую сумму, если он немедленно повезет меня в Кишинев. Таксист за 500 рублей за 2 часа домчал меня до той больницы, где папа должен был находиться. Я велел ему подождать, но в глубине души еще надеялся, что папа жив. Когда я спросил, где лежит Вайсман, мне сказали, что он выписался. Я был настолько ошеломлен, что не мог сообразить что происходит, но тут же все понял. Мне стало окончательно ясно, что его больше нет. Выбежав из больницы, мы пересекли полгорода, и когда я подъехал к своему дому, в распахнутых воротах стояли родственники, которые обняли меня со слезами на глазах и ввели в дом. По еврейским традициям похороны должны были состояться не позднее следующего дня. Каким-то чудом я успел.

Папа лежал на столе, вокруг были все родные. После смерти двух бабушек во время войны это была первая потеря, после которого я понял, что жить так же беззаботно как я жил, свалив на маму и папу ответственность, я уже не смогу.
Ночью мы с братом, изрядно поплакав, сидели на стульях по обе стороны стола, думая о нашей судьбе без папы. Тут я хотел бы заметить, что за несколько лет до этого дня, папин товарищ, уезжая в Израиль в числе первых, предложил папе подать на выезд. Он думал, что для папы, который дважды пострадал от советской действительности, принятие решения об отъезде не составит труда. Но папа четко понимал, что к тому моменту никто из нас не был готов совершить этот подвиг. Он мог бы уехать, но отказался из-за детей.

На следующий день состоялись похороны. Я был удивлен тем количеством совершенно незнакомых людей, которые провожали папу в последний путь, настолько он был уважаем не только в семье, но и в обществе. Фима заказал ему красивый памятник с фотографией. Папа покоится на кишиневском еврейском кладбище, на котором покоятся другие родственники.




С уходом папы на Фиму легла дополнительная нагрузка – мама, к которой он каждый день заезжал перед работой. Кроме того, после ареста папы он был отчислен с хорошей должности и был вынужден уехать механиком в один из винодельческих заводов Молдавии. Надо заметить, что до этого он работал на заводе стиральных машин, построенном на территории, которая в свое время принадлежала моему дедушке Йоэлу.

Теперь я хочу описать эпизод из 1956 года. У власти после недолгих и кровавых разборок в политбюро на поверхность всплыл Хрущев. Расстреляли Берию. И тут начался так называемый суэтский кризис. В Египте была революция, свергли короля Фаруха, и власть досталась молодым офицерам во главе с Абделем Насером, который придумал перекрыть важный Суэтский канал для судоходства, прежде всего для Израильских судов. Франция, Англия и Израиль начали военную компанию против Египта за Суэтский канал. Хотя Израиль и был создан по идее Сталина и выдюжил при помощи Советского государства, Хрущев почему-то принял сторону египтян.

На фоне развернувшихся событий меня и моего завхоза, который во время войны воевал на стороне немцев где-то на Дону, неожиданно вызвали в военкомат и мобилизовали. Из военкомата нас отправили в военный лагерь для подготовки в Вадул Луй Воды, на Днестре, обезглавив, таким образом, нашу больницу. Я получил звание старшего лейтенанта, и хотя и сообщил о своей паховой грыже военной комиссии, был признан годным к военной службе. При этом мне объяснили, что если бы я был простым солдатом, то поехал домой, а офицеры им сгодятся и с грыжами.

Таким образом, я был назначен на должность старшего врача полка, который еще не был сформирован. По прибытии в предполагаемый полк, я увидел огромное количество амфибий, плавающих на воде. Я открыл амбулаторию, и мне было выделено 3 человека: фельдшер, заведующий аптекой и санитар. По вечерам я стал принимать больных из состава резервистов, среди которых было много пожилых людей. Комическая сторона состояла в том, что когда я поинтересовался заваптекой о наличии в нашем расположении медикаментов, то он, порывшись в аптечном ящике, ответил, что есть 4 вида лекарств: красный стрептоцид, белый стрептоцид, аспирин и йод.

Хорошо помню свой первый прием. Пришел пожилой человек и пожаловался на боли в пояснице. Я на него посмотрел, он был перекошен, и сказал фельдшеру, чтобы он выдал аспирин, выписав справку о нетрудоспособности.

Санитар ходил по туалетам и обрабатывал хлоркой отхожие места, а бездельник заваптекой перекладывал из ящика в ящик свои стрептоциды, оставшиеся еще со времен войны.

Так, я начал свою двухмесячную службу в отдельном мостопонтонном полку. Наспех состряпанный полк, состоящий в основном из инженеров и другой интеллигенции, совершенно не обученный десантным операциям, естественно не представлял собой никакой боевой единицы, хотя и имел на вооружении несколько десятков единиц техники – понтонных мостов и амфибий. Наше недоумение по-поводу того, зачем нас взяли в армию, быстро развеял старший офицер, который вечером в курилке чисто по-русски объяснил, что нас готовят для переброски на восточный фронт. Один из наших вояк задал вопрос о местонахождении этого Восточного фронта. И тут случилось то, что должно было случиться. Так как резервисты в основном были инженерами из евреев, то хохот был неописуемый, так как мы поняли, что нас хотят отправить в Египет, чтобы мы воевали со своими братьями. Конечно, офицер шутил, так как советские войска уже давно стояли наготове, а мы резервисты никогда бы не попали на место военных действий.

Несмотря на огромную помощь самолетами и танками Насару, израильские танки генерала Шаона уже форсировали Суэтский канал и были недалеко от столицы. Хрущев стукнул по столу ботинком и сказал Эйзенхауэру и английскому примеру Идену, чтобы они остановили агрессию Израиля, что и было исполнено по дипломатическим каналам.

Еще несколько слов о том, как прошли 2 месяца нашей вынужденной службы.
Каждый день мы купались в Днестре. Каждый день я получал продуктовые передачи от мамы, через жившего рядом с ней шофера, привозившего продукты в полк. Кроме этого, я ходил в офицерскую столовую. Ко мне даже приезжала семья и дядя Копель со своей дочерью Евой.

Вспоминается еще такой случай из моей военной жизни. Однажды я шел по плацу вразвалочку, с расстегнутым воротом и приспущенным поясом. Мне повстречались два кадровых офицера, которые сделали замечание, сопровождавшееся пируэтами из ненормативной лексики. Один из них заставил меня выполнить команду «кругом марш» и отдать положенную честь. Из глупого положения меня, однако, выручил второй офицер, который сказал: «Оставь его в покое, это же штатский».
Потом начались дожди. Они шли как в джунглях, целыми часами, в одно и то же время. Палатки пробивались могучими струями дождя насквозь, и нам ничего не оставалось, как вскакивать, выкручивать белье и снова одевать его. Самым интересным было то, что никто не заболел. Наконец это дармоедство всем надоело. Нас посадили в амфибии, где мы практически лежали пластом. В непролазной грязи машину бросало то вправо, то влево, пока она, наконец, не сползла на обочину. Солдатам пришлось прикрепить цепь к дереву и вытаскивать нас лебедкой. Промучившись ночь, мы, наконец, прибыли в Кишинев, где я, разбудив родителей, без сил опустился на диван. Так бездарно закончилась двухмесячная военная жизнь.

Надо добавить, что в армии я натерпелся, таки от своей грыжи и поэтому решил тот час же по приезду от нее избавиться. Папа нашел мне хорошего хирурга, и грыжа была удалена под местным наркозом.

Однажды я и мои товарищи выехали на пикник в так называемый Реденский лес, получивший свое название от села Старые Редены.

Уединившись в кустарник по нужде, я случайно обнаружил, глубоко ушедший в землю надгробный камень, на котором можно было прочитать слово «Таврический». Будучи хорошо подкованным в истории и географии, я сразу сообразил, что именно в этом месте скончался князь Потемкин-Таврический, по дороге из Ясс в Николаев. Будучи человеком ужасно деятельным, я, скорее всего, организовал бы торжественное мероприятие по поводу обнаружения камня и наверняка оповестил об этом газеты, если бы в этот период своей жизни не был целиком погружен в ухаживание за своей будущей женой Валентиной. Поэтому я ограничился тем, что сообщил о находке в краеведческий музей Кишинева. Работники музея приняли сведения с благодарностью, но через 2 года я покинул Унцешты и до сегодняшнего дня мне ничего не известно о судьбе этого камня.

Блуждая по Интернету, мне удалось раскопать фотографию памятника Потемкину-Таврическому, который находится в селе Старые Редены. Весь вопрос, тот ли это самый камень?

В 1963 году главврачей сельских больниц вызвал главврач районной больницы для получения новых медработников. Поскольку я был более расторопным и вставал рано, то приехал первым. Главврач Ваенберг с улыбкой сказал: «Ты первый «покупатель», я тебя знаю, сейчас выберешь самых красивых». Он завел меня в зал. Там сидело человек 20 девушек. Я обошел их кругом и попытался выбрать 2 медсестер, которые мне полагались. Мой взгляд, который сопровождался при обходе еле сдерживаемыми усмешками, остановился на двух девушках, сидящих рядом: одна была яркая блондинка, другая почти цыганка. Почему-то я сразу решил, что возьму их и задал только один вопрос: «Поедите ко мне?». Валя, которая была страшно утомлена переездом из Ростова, и которой нечего было терять, первая сказала: «Да».



Лиза поддержала ее. Таким образом, я получил фельдшера и патронажную сестру. Посадив девушек в свою маленькую "Шкоду", я отправился в путь. Все 30 минут езды мой взгляд был прикован к блондинке Валентине. Я почувствовал к ней непонятное влечение и понял, что я влюбился с первого взгляда…



Теперь расскажу об эпизоде с Лизой. Спустя примерно год, Лиза пришла ко мне в кабинет со слезами на глазах и рассказала, что беременна и что ее парень, по фамилии Поя служит в Одессе и категорически отказывается на ней жениться. Долго не думая, я решил ей помочь. Но как? Я написал письмо генералу армии Бабаджаняню , который сменил Жукова на посту командующего одесским округом. В письме я изложил ситуацию и попросил его содействия. Каково же было наше с Лизой удивление, когда примерно через несколько недель приехал жених и предложил руку и сердце. В последующем Лиза родила ребенка и прожила в браке 15 лет, но потом, к сожалению, ушла из жизни.

Еще один довольно забавный эпизод этого периода произошел, когда однажды после школьного медосмотра я, Валя и Коля Попович заглянули на винзавод. Мой товарищ, винодел и хозяин этого завода Виктор Чернявский, усадил нас, как обычно, за стол и угостил вином. Это был выведенный им новый сорт, который мы пили как воду. Но когда мы вернулись в амбулаторию, то обнаружили, что у нас подкашиваются ноги. Мы свалились кто на диван, кто на стул, кто просто сел на пол. Так закончилась апробация нового сорта вина, и мы, как подопытные кролики испытали на себе все свойства алкогольного опьянения.

И так, жизнь продолжалась. Менялось поколение моих работников, я стал добиваться определенных успехов в своей карьере. Мне удалось снизить детскую смертность до минимума, я сделал несколько докладов на врачебных конференциях и был на хорошем счету. Я много читал, у меня появился проигрыватель, и я покупал пластинки, в основном классической музыки, начиная утро с прослушивания Бетховена. Мы часто выезжали на уборку урожая, помогая колхозу. Это были счастливые дни, пока не прислали второго врача по фамилии Бобрикова.

Вначале я обрадовался и отдал ей терапию, родовспоможение и детство. Но разве я мог ужиться со вторым врачом, которая везде совала свой нос? Однажды я поймал ее на том, что она делала подпольные аборты, а в графе «диагноз» ставила гастрит. Я поехал к главврачу района Ваенбергу Моисею Мироновичу и все ему рассказал, после чего он взял Бобрикову к себе в районную больницу, чем совершил в моих глазах подвиг.

Спокойная обстановка в больнице восстановилась, пока не произошел один неприятный случай. Я собирался поехать в Кишинев на выходные. Когда я садился в машину, меня позвала сестра, чтобы я посмотрел больную из села Мануэлешты. У больной была высокая температура, озноб, головная боль и не совсем четко вырисовывался диагноз. Вместо того чтобы остаться ради этой больной, как я это делал всегда, я написал диагноз «грипп», сделал назначение и умчался на вокзал. Я не мог предположить, что у больной на самом деле был сыпной тиф, которым она заразилась от приехавшего из командировки мужа. Трагизм состоял в том, что когда я вернулся, больная скончалась. Я доложил об этом главврачу района, главврач в министерство. Налетела санитарно эпидемиологическая служба и начала мыть завшивленное население. Несмотря на то, что мы в обязательном порядке осматривали больных на вшивость, в истории болезни именно этой пациентки, как это обычно бывает, не оказалось записи медсестры, что она больную осмотрела. Я был наказан. Хорошо, что меня не отдали под суд, а просто сняли с должности главврача больницы, разжаловав в простые ординаторы. Вскорости, из Кишинева снова прислали второго врача, а меня мобилизовали на должность районного невропатолога в Унгены.

Надо добавить, что после тщательной промывки населения было еще несколько случаев тифа, но с благополучным исходом. Опять-таки по моему настоянию колхоз выделил помещение под баню. Это была первая баня на сельском участке, которой, надо сказать, колхозники пользовались с большой неохотой. Я был вызван на коллегию в министерство, получил строгий выговор с занесением в личное дело, но, можно сказать, отделался легким испугом.

Теперь я уезжал на работу в Унцешты рано утором и возвращался поздно вечером. Теперь я должен рассказать о том невероятном случае, благодаря которому я встретил свою будущую жену.

Теперь расскажу о моих взаимоотношениях с местным священником.

В первые годы работы у меня была высокая детская смертность, не смотря на широко введенный в практику пенициллин. Пытаясь выявить источник проблемы, я пришел к выводу, что одной из основных причин была церковь, а точнее, крещение новорожденных в холодной купели. Несмотря на то, что священник Николай Дмитриевич, помог покрасить окна и двери цинковыми белилами, которые я у него одолжил, так и не отдав, я, будучи убежденным атеистом, написал на него разгромную статью в местную газету. Появление статьи, кстати, не изменила хорошего его ко мне отношения.
Мы были молоды, и каждый по-своему приносил пользу людям.

Однажды мне довелось оказать медицинскую помощь его супруге. Меня вызвали к постели больной, и я был встречен гостеприимным столом с едой и выпивкой. Осмотрев больную, я сказал батюшке буквально следующее: «У вашей жены острый холецистит, но почему вы вызвали меня, а не молились о ее выздоровлении Богу?» На что он хитроумно ответил: «Конечно, я мог молиться с утра до вечера, но врач это бог медицины на земле. Делайте свое дело, а я буду делать свое». Больную вы вылечили.

Много лет спустя, живя в Ростовской области, ко мне за медицинской помощью обратился священник из хутора Ленинка. Мы разговорились, священник оказался очень эрудированным, даже знал иврит. Мы подружились настолько, что он стал снабжать меня церковной литературой. В одном из журналов я прочитал, что священник села Четырены награжден высшей наградой церковной власти, орденом святого Владимира. Надо сказать, что я почувствовал гордость за то, что был знаком с отцом Николаем.

В 1957 году кому-то из больших медицинских начальников пришло в голову оснастить сельские больницы рентгенологическими кабинетами, и всех молодых врачей послали в кишиневский мединститут на кафедру усовершенствования по рентгенологии.

После 4 месячной специализации, я получил дополнительную профессию рентгенолога и проработал 8 лет на полставки, несмотря на то, что приемы фактически доходили порой до 100 человек в день из-за огромного желания молдаван, живших в окрестных селах пройти обследование. Здание под кабинет выделили Глемб и Гаврилица. Так как оно располагалось рядом с библиотекой и винзаводом, то во второй половине дня я захаживал к своему другу Виктору Чернявскому, у которого всегда наготове был новый сорт вина.

Увлекшись рентгенологией, и имея на участке огромное количество больных рахитом детей, я решил делать снимки костей нижних конечностей. У меня скопилось множество снимков, я их описал, но дальше этого дело не пошло, потому что текущая работа отвлекла меня от науки. И что нового я мог открыть?

Мне надоело жить в старой развалюхе под названием амбулатория, и я попросил главврача Унгентской больницы Ваенберга решить проблему с моим жильем. К моему удивлению, я был первым, кто поставил данный вопрос на повестку дня. Как раз в этот период Советское государство начало закупать так называемые финские домики. Председатель колхоза Глемб, предоставил бригаду плотников, которые привезли и собрали трехкомнатный домик, с верандой, кухней, ванной и подвалом, который стал моим жилищем и жилищем всех последующих врачей.

Далее, вместе с коллективом мы решили посадить персиковый сад на территории амбулатории. Колхоз выделили саженцы, и через 3 года мы с большим удовольствием пробовали персики.

Однако, не всегда все шло гладко. Однажды с моим сыном произошла неприятная история: он простудился, играя с детьми и наглотавшись снега. Как следствие, у него развился острейший ларингит с потерей голоса и отеком гортани. Мы срочно отвезли его в Кишинев, где я провел несколько тяжелых дней и ночей у его постели. Благодаря внедрению в практику преднизолона, он выздоровел, хотя и сохранил на всю жизнь измененный тембр голоса.

Молдаване, которых я обслуживал, были ко мне расположены. По существующей традиции еще с румынских времен, они боготворили врача и приносили разную снедь, оставляя ее у порога дома. Вставая утром, я обнаруживал то курицу, то овощи, то виноград, то вино. Часть я съедал сам, но большую часть отдавал в больничную кухню. Так как моя жена с сыном чаще всего жила в Кишиневе, то я столовался в больнице. В нашем селе была молочная кухня, которой руководила русская женщина. По образцу этой кухни мы с колхозом организовали еще две молочных кухни для детей до года.

Расскажу об эпизоде с курицей, из-за которой я чуть не попал в лапы НКВД. Какая-то пожилая женщина привела ко мне свою больную дочь. Я диагностировал сложный порок сердца и пояснил матери, что болезнь не поддается лечению. В ответ женщина напомнила, что принесла курицу, о которой я не имел понятия. Когда из Унген приехал следователь и начал меня допрашивать по-поводу этого эпизода, я понял, что среди моих пациентов есть не только хорошие люди, но и кляузники. Были неприятности, но мои товарищи Каменкер и Гольдгамер, будучи знакомыми следователя, свели дело к обычному недоразумению.

Я должен еще раз благодарить колхоз и председателя Глемба, который видя мои муки с транспортом (ездить к больным приходилось на лошадях) поставил вопрос о покупке санитарной машины для больницы. Нам выделили чехословатскую машину «Шкода» и шофера, с которым я бороздил слякоть, а в сухую погоду наслаждался красотами природы.

Теперь я хочу рассказать о директоре винзавода в Унцештах.
Виктор Чернявский приехал на работу вместе со мной, священником отцом Николаем и председателем колхоза Глембом. Глемб представлял советскую власть и колхозное крестьянство. Отец Николай -духовную сторону жизни населения. Я осуществлял функцию оздоровителя, а вот русский парень Виктор Чернявский был самой важной персоной, ибо обладал главным: вином, спиртом и электричеством. Кто только не приезжал к Виктору из высоких начальников, чтобы выпить! Кто только не стремился к дружбе с ним! Я часто бывал у него в гостях, чтобы выклянчить очередной бидон со спиртом. Спирт был в те годы разменной монетой, за которую можно было достать все. Часто жена Виктора Алла, чтобы сократить потребляемое им количество вина, садилась выпивать с ним на пару. Иногда, якобы для дегустации, Виктор вызвал меня. Деваться мне было некуда, и я с удовольствием приходил в эту семью на посиделки. Однако попытки Виктора меня споить, не увенчались успехом. Зато с его помощью я сделал много полезного и для больницы и для села Унцешты.

Одним из главных моих проектов, связанных с Виктором, была электрификация больницы, которая, как я уже упоминал, освящалась керосиновыми лампами. Без особых колебаний Виктор откликнулся на мою просьбу помочь, и мне оставалось только раздобыть дефицитные на тот период столбы и алюминиевую проволоку. Получив заявку от главврача района, и очередной бидон спирта от Виктора, мы с завхозом больницы, Володей Марар, поехали в медснаб Кишинева на колхозном грузовике. Полдня я уговаривал заведующего отпустить мне эти товары. Он долго не сдавался, находя то те, то иные причины, и когда я исчерпал все доводы, Володя принес из машины драгоценный бидон, который подействовал на директора медснаба лучше всяких уговоров.
Таким образом, мой завхоз и его помощники начал грузить столбы, которые удивили меня своей толщиной, а так же огромный рулон проволоки неподъемного веса. Я заехал к родителям на Кузнечную, где нас покормили, и через 5 часов усталые, но довольные мы прибыли в Унцешты. Следующим этапом нужно было осуществить проводку линии электропередач от винзавода до больницы. Для этого как раз пригодилась моя дружба с председателем колхоза Михаилом Исааковичем Глембом, так как мне не стоило труда выклянчить у него бригаду колхозников, монтеров, электриков, которые в течение пары недель проложили первое, в истории этих молдавских сел, электричество. Заметим, это сделало не государство, не горком и даже не колхоз, а молодой энергичный доктор. И как тут было не крикнуть «да здравствует лампочка Ильича!», обходя наши освещенные палаты. Правда свет давали только ночью и рано утром, но этого было достаточно для начала. В ближайшие годы, опять таки с помощью колхоза и главврача Ваенберга, мы расширили больницу с 15 до 20 коек, открыли рентгеновский, физиотерапевтический и зубоврачебный кабинеты. Сегодня я удивляюсь, почему меня всегда ругали, и наказывали и никогда не хвалили за эти деяния? И почему два еврея, главврач района и председатель колхоза, получали постоянные выговора исключительно из-за меня третьего еврея, который видимо в силу особенности своего характера просто не мог сидеть без дела, ожидая, когда другие соизволят выполнить ту или иную работу? Тогда я еще не понимал, что это типичный антисемитизм и просто следовал своим внутренним порывам. Много лет спустя, в Трускавце я встретил и Глемба, и Ваенберга, и мы с удовольствием вспомнили те времена, когда были молоды.

После того, как лампочка Ильича зажглась и в моей квартире, я принял решение приобрести радиоприемник. В те годы достать электротехнику было практически не возможно. Я попросил своего отца, и он за мою первую, после проведения электричества, зарплату приобрел радиоприемник. Это была особая награда для меня, любителя музыки.

Что касается Виктора, то в конце концов он спился и уехал с семьей в город Елец. Надо сказать, что он был отличным товарищем. Вспоминается забавный случай, когда он предложил мне научиться ездить на его мотоцикле. Чувствуя себя настоящим мужчиной, я залез в седло, без раздумий нажал на газ, но мотоцикл вытолкнул меня, и я оказался на земле. Так закончилась моя единственная попытка освоить мотоцикл.

Как я говорил выше, на моем участке была большая детская смертность, особенно среди детей до года. У ослабленных войной и голодом 47 года матерей часто рождались недоношенные, склонные к рахиту и дистрофии дети, которые требовали повышенного к себе внимания. У нас были патронажные сестры, с которыми я выезжал на ежемесячные медосмотры детей и оказание им посильной помощи, включая бесплатную выдачу лекарств. Такая практика себя оправдывала, хотя и требовала от медперсонала больших усилий, потому что поездки выполнялись в любую погоду.

На моем участке было много женщин, которых осматривала акушерка. Она же принимала роды. Роды были единственной медицинской деятельностью, в которой я плавал. Интересно заметить, что по молдавским обычаям, мужья рожениц стояли за дверью с полотенцами для акушерок в подарок и бутылью вина, которым окропляли губы младенцам, появившимся на свет.


Однажды мне пришлось сделать прерывание беременности, не имея никакого опыта и никогда прежде этой процедуры не делая. Была страшная непогода, и одна из моих медсестер, нуждающаяся в прерывании беременности, отказалась ехать в Унгены и попросила, чтобы операцию провел я. На мой отказ и попытку сослаться на неопытность, она сказала с улыбкой: «Я вам буду говорить, что делать». Я прочитал в книге ход операции, и под контролем медсестры, которая одновременно являлась и пациенткой, а так же при помощи другой ассистирующей медсестры мы сделали аборт. Несмотря на мои старания, через неделю операцию пришлось переделать, так как кровотечение не прекратилось. К счастью, все закончилось благополучно, но я больше в жизни не делал абортов, хотя и поехал на двухдневный семинар по акушерству, чтобы усовершенствовать свои навыки и получить об этом справку.

В процессе работы я часто проявлял талант организатора. Я поехал в типографию, привез бутылку спирта и попросил, чтобы мне отпечатали 1000 бланков-анкет для гинекологических больных и больных с заболеваниями щитовидной железы (видимо в питьевой воде не хватало йода, так как я наблюдал много больных с зобом). После этого я поручил акушеркам и фельдшерам осмотреть всех имеющихся на участках женщин и заполнить анкеты. Но дальше этих статистических данных дело не пошло. Толстые папки бумаг, которые я привез в ростовскую область, так и остались догнивать у меня в гараже.

Теперь расскажу о маститах. Мастит был бичом нашего участка из-за отсутствия санитарии при кормлении. У меня не было понятия, как с ними бороться, а спрашивать у акушерки не хотелось из-за нежелания показать свое незнание по этому вопросу. Тогда я взял учебник Вишневского «Местная анестезия новокаином». По рисункам в этой книги я, после местной анестезии, смело взял в руки скальпель, сделал разрезы, проложил турунды для дренажа и наложил повязку с мазью Вишневского. Результат оказался превосходным - через неделю больные выздоравливали.

Порой я встречал на улицах наших сел, людей (особенно женщин) с провалившимися носами, что заставило меня вспомнить лекции профессора Борзова, предупреждавшего, что мы столкнемся в своей работе с сифилисом 3 степени. Таких больных мы брали на учет и лечили биохинолем.

Еще хочу рассказать, как я сделал первую пункцию брюшной полости. Однажды пришел больной, с огромным животом. Он страдал циррозом печени, который осложнился асцитом. На участке, после предыдущего врача, я обнаружил несколько сумок с различными инструментами, очевидно военного происхождения. В одной из сумок я нашел троакар – полую трубку с гвоздем внутри. Этим гвоздем я должен был проколоть брюшную стенку больного, войти в брюшную полость и удалить накопившуюся жидкость. Сделав новокаиновую блокаду, я смело пошел на эту процедуру: воткнул гвоздь и из троакара под большим давлением начала вытекать жидкость.

Третий мой героический подвиг это введение кислорода в брюшную полость туберкулезным больным с целью поджатия легкого. Этой процедуре я научился у доктора Остниса. Доктор Остнис был большим чудаком. Его жена, очень милая женщина, работала окулистом, и, к сожалению, рано умерла. Судьбе было угодно, что когда Остнис уехал в Израиль, то наш общий товарищ Тененбойм способствовал его женитьбе на моей троюродной сестре Сале Ланда, в свою очередь тоже потерявшей мужа. Вспомним, что это был тот самый физик Ланда, который помог мне на вступительных экзаменах в институт, закрыв глаза на подсказки моих товарищей.
Но вернемся к туберкулезу на моем участке. В связи с большим количеством больных, я выдвинул очередное новаторское предложение: создать в селе Четырены дневной полустационар. Колхоз должен был выделить помещение, питание и 10 коек с обслуживающим персоналом для больных, а больница, с согласия районного туболога – бесплатные медикаменты. Так как моим другом и помощников был председатель колхоза Глемб, это новаторство было проведено через правление колхоза, и стационар начал действовать с большой пользой в последующем. Так как я научился делать превмоперитонеум, то есть вводить кислород в брюшную полость, то через несколько лет мы почти избавились от туберкулезных больных.

Ежегодно мы проводили медосмотры в школах. Это было нужно больше для отчетности, чем для выявления больных, однако эти поездки позволили мне познакомиться с интеллигенцией, с которой я впоследствии сдружился. 

Среди учителей выделялись директор уицештской школы по фамилии Колчак и будущий известный молдавский писатель Василий Иванович Василаки, учитель молдавского языка Четыренской школы. Еще до моего отъезда из Унцешт в 1965 году, он уехал в Москву, так как поступил в литературный институт имени Горького. До его отъезда мы с ним 
организовали первую колхозную футбольную команду.

В школах преподавали молодые выпускники Кишиневского пединститута и университета и все считали нужным быть знакомыми с доктором. Мы собирались в клубах, устаивали вечера, я играл на аккордеоне, а однажды даже выступил в клубе. Мы так же с удовольствием принимали участие в дне донора, который превращался в настоящий праздник, так как сопровождался бесплатным обед и вином для каждого донора. Кстати, первым всегда обнажал локтевую вену председатель колхоза Глемб, за что был удостоен значка почетного донора СССР. 

У меня появилась новое увлечение – книги. За их чтением, благодаря появившемуся электричеству, я проводил свое свободное время. У меня завелись знакомства в книжных магазинах, и я начал тратить деньги на книги, которые в послевоенные годы были редкой ценностью. Помню первые показушные советские издания, на которые я подписался. Среди них - собрание сочинений Шишкова, в тесненном красном переплете. Я ездил по библиотекам и, где только мог, брал книги, иногда безвозвратно. Так я поступил с книгой Стасова, которую увел из районной библиотеки и которой гордился всю свою жизнь. 

Мы отмечали дни рождения и свадьбы. Мой друг Сеня Каменкер, работавший по соседству в селе Пырлица, пригласил меня и Глемба на свое бракосочетание, которое состоялось у его родителей в Унгенах. Впоследствии, уже в Америке, мы нашли друг друга и однажды Сеня со своей женой Надей, на чей свадьбе я побывал лет 50 тому назад, приехали ко мне в Нью-Йорк из Лос-Анджелеса. 

В 1953 году умер великий вождь. Люди были в растерянности. Учитывая прогремевшее дело врачей, большинство которых было евреями, некоторые пациенты стали проявлять ко мне недоверие. Некоторые приходили, чтобы побеседовать. Они спрашивали: «Что нам теперь делать, вы у нас один, к тому же еврей, а тут партия говорит о каких-то евреях-отравителях?». На что я резонно отвечал: «Если вам нужен врач, то приходите, я вас не отравлю». Люди смеялись и уходили. 

Через несколько лет работы я обрел определенный статус, местные власти в период выборной компании выдвинули меня на пост председателя по выборам. Я по наивности думал, что буду иметь какой-то вес, и очень возгордился, на самом деле только назывался председателем, не выполняя никаких абсолютно функций.

Мои помощники принимали участие в приеме больных, в поездках по участкам, в патронировании детей до года в связи с высокой детской смертностью из-за рахита, пневмонии, дистрофии. 
В 52 году детская смертность до года была 16.5 %, а к моему отъезду снизилась до 4,5 %, что является наилучшим показателем моего вклада. Замечу, что мои теоретические знания были подкреплены целым чемоданом справочников. Когда я не мог поставить диагноз, то уходил в соседнюю комнату и быстро листал страницы в поисках ответов на затруднительные вопросы. Доктор на селе это универсал, мне приходилось иметь дело со всеми возможными болезнями. Я ездил на вызовы на лошадях, спускался с горы на лыжах зимой, а когда была непролазная грязь, конюх садил меня на лошадь верхом, и я с ужасом хватался за ее шею, пока не научился сидеть в седле. 

Молдаване особенно почитали трех человек в своих селах: священника, полицейского и врача. Эти люди присутствовали, обычно, в единственном числе, в отличии от учителей или других служащих. 

Вспоминается веселый эпизод. Однажды, идя по главной улице Унцешт, я встретил старушку, которая, не дав мне опомниться, бросилась целовать мне руку. Я смутился, сказал, что являюсь членом комсомола, а она ответила, что чтить врача надо как бога, ибо он спасает жизнь ее односельчанам. Такое начало врачебной карьеры было для меня, маменькиного сынка из буржуазной семьи, горожанина, совершенно необычным. Мне очень помогало и даже спасало неплохое знание молдавского и румынского языков, так как многие молдаване не говорили по-русски. 

Надо заметить, что в больнице не было электричества и она освещалась керосиновыми лампами. Конечно же, у меня возникла идея провести от винзавода электрическую линию, чтобы, по крайней мере, от движка завода получать на несколько часов свет. 

В процессе работы мне иногда приходилось открывать книгу приказов и выносить выговора, так как персонал разболтался за время отсутствия на этом участке врача. Естественно, что это вызывало недовольство некоторых, и в соответствии с советскими «обычаями» на меня начали катать жалобы во все инстанции, в частности, в райком и газету. 
Вспоминается такой случай. Одна из приехавших на работу медсестер, оставила свой пост и убежала на свидание в райцентр. Естественно, я вызвал ее на ковер и вкатил ей выговор с предупреждением. Через несколько дней завхоз принес мне местную газету, в которой было написано: «Врач Вайсман, обогатился за счет больницы, взяв себе в пользование казенные подушку, одеяло и… лошадь» Подобные инсинуации имели место еще много раз, ибо я был молодым, но строгим и отчитывал нерадивых. К слову сказать, я никогда не отчитывал местных сотрудниц молдаванок, так как они соблюдали дисциплину и, в отличие от приезжих, дорожили своей работой. Видимо эти бедные несчастные люди, которые только при советской власти начали есть хлеб вместо мамалыги, понимали, что это их больница, это их доктор и относились к своей работе с особой ответственностью. 



Я работал круто и, как мне казалось, с пользой. Несмотря на то, что работа была слишком объемистой, и один врач не справлялся, я все-таки решил не просить второго врача, много читал, ездил на семинары и даже пытался писать какие-то научные работы и делать выводы. 

Один раз в месяц я собирал цифровые отчеты у своего медперсонала, которые мне с самого начала показались взятыми с потолка, так как всегда оказывались неправдоподобно завышенными в лучшую сторону. Потом мне приходилась сдавать эти отчеты в высшие инстанции, и если моего начальника отчеты не устраивали, я должен был, посмотрев в потолок, поставить правильные цифры. Однажды я сделал доклад на районном собрании о пневмонии на моем участке. Эта маленькая статистическая работа получила одобрение у моего оппонента доктора Каменкера, который впоследствии защитил диссертацию и перебрался в Москву в клинику Мясникаова как заведующий карио отделением. Его родители жили в Унгенах, где я останавливался по проезду в Кишинев, и его мама кормила меня и провожала в обратный путь. После долгого промежутка времени, мы с ним встретились в Нью-Йорке и вспомнили былые дни. К сожалению, его уже нет в живых.

И так, в 24 года я был главврачом сельского врачебного участка и получал 550 рублей, к которым добавились зарплата трахоматозного детского дома. В трахоматозном доме мне приходилось выворачивать у детей веки и выдавливать трахоматозные зерна из глаз. Директором школы трахоматозного детского дома был молодой армянин. Свою красавицу жену он держал дома и никому не показывал. Однако, через несколько лет и он и его жена куда-то исчезли, а с ними исчезла и моя дополнительная зарплата. Детский дом закрыли, а мне добавили полставки из районного бюджета как ординатору больницы.

Мой район обслуживания состоял из 8 сел: Вульпешты, Мануэлешты, Резина, Старая Флорицоя, Новая Флорицоя, Грозаска и два самых больших села – Четырены и Унцешты, где находились сельсовет и больница. Я обслуживал 12 тысяч восемьсот человек, принадлежащих к трем колхозам, которые впоследствии объединились под руководством Глемба Михаила Исааковича, ставшего моим лучшим другом. Сейчас он живет в Израиле, и мы регулярно беседам по телефону, вспоминая былые дни. Нашел его Абраша Паромщик, который работая в полиции, сумел отыскать его следы в Израиле. О Глембе мне хотелось бы сказать много хороших слов. Он построил дом для врачей, купил нам машину «Шкоду», помог мне открыть дневной полустационар для туберкулезных больных. За эту и другую необходимую помощь медикам Унцешт, он периодически получал выговора от райкома партии, ибо там считали, что еврей еврею помогает слишком много. На это Глемб резонно отвечал: «Врача население приняло как своего, и он много работает на пользу нашего колхоза».

Впоследствии, я познакомился с тремя председателями колхозов, секретарями парторганизаций и председателями сельских советов. Хочу отдать дань не только Глембу, но и двум другим председателям колхозов, которые тоже мне помогали. Ими были Гаврилица Василий Иванович и Беженар (имени не помню). Главврач районной больницы Коняева, соблазнившая нас на работу, сменивший ее Ваенберг Моисей Миронович, товарищи из соседних больниц, а так же старшие коллеги из районных больниц тоже оказали влияние и поддерживали меня в первые годы работы на селе.
Со мной работали мои главные помощники: фельдшера Александров Иван Петрович и Попович Николай. И, конечно же, меня окружали красивые девушки, поочередно приезжавшие и уезжавшие: фельдшера, акушерки, медсестры: фельдшер Юля, мед сестра Светлана Макряк, акушерка Зина, ставшая впоследствии врачом и чемпионкой Кишинева по фехтованию, медсестры Лиза и Валя, впоследствии ставшая моей женой.

Вспоминаю дружбу с другим доктором, Эпштейном, который заведовал больницей в селе Петрешты. Много лет спустя, отдыхая в Ялте, я с ним случайно встретился на улице, и он меня пригласил в туберкулезный санаторий в Алупке, в котором работал начмедом. Мы отпраздновали нашу встречу спиртом, разведенным, как обычно бывает у медиков, глюкозой. Я пытался найти его из Нью-Йорка, но все попытки наладить с ним телефонную связь были безуспешны. Еще одни коллега Тененбойм Миша, тоже заведовал сельским участком в селе Валя-Маре, расположенном, так же как и Петрешны на границе с Румынией. Однажды по пути из Унген в Кишинев, меня Мишу и Сеню за отсутствие билета в престижном поезде «Бухарест-Москва» чуть не арестовали. Мы не взяли билеты и отказались платить штраф. Эта история имела последствия, так как в течение 2 лет нам посылали повестки в суд и, в конце концов, нам пришлось уплатить штраф за проезд зайцами. Тененбойм уехал в Израиль и перекочевал в Америку в город Дейтройт, где и сейчас живет со своей женой и детьми.


Мои помощники принимали участие в приеме больных, в поездках по участкам, в патронировании детей до года в связи с высокой детской смертностью из-за рахита, пневмонии, дистрофии.
В 52 году детская смертность до года была 16.5 %, а к моему отъезду снизилась до 4,5 %, что является наилучшим показателем моего вклада. Замечу, что мои теоретические знания были подкреплены целым чемоданом справочников. Когда я не мог поставить диагноз, то уходил в соседнюю комнату и быстро листал страницы в поисках ответов на затруднительные вопросы. Доктор на селе это универсал, мне приходилось иметь дело со всеми возможными болезнями. Я ездил на вызовы на лошадях, спускался с горы на лыжах зимой, а когда была непролазная грязь, конюх садил меня на лошадь верхом, и я с ужасом хватался за ее шею, пока не научился сидеть в седле. Единственное в чем я всегда плавал, это были роды. По обычаям этой страны, мужья рожениц стояли за дверью с полотенцами для акушерок и бутылью вина, которым окропляли губы младенцам, появившимся на свет.

Накануне приезда в Унцешты, я женился. Одновременно женился мой школьный товарищ Гриша Берман, на своей однокурсницы из университета. Он был математиком, она химиком.

После окончания школы мне приглянулась одна из девушек 6 школы. Так как она жила недалеко от нашего дома, то я повадился ходить к ней в гости. Ее мама работала в редакции «Советская Молдавия», вечно была занята, и я редко заставал ее дома. Толиана и ее мама жили в подвале, и я испытывал жалось к этой бедной, но очень красивой девушке. Она отличалась холодной красотой, и мне захотелось растопить этот лед.

На улице Кузнечная, где я жил, проживал и некто Мариасис. Однажды, придя к Толиане, я застал этого Мариасиса, вспыхнул ревностью, и мои ухаживания переросли в глубокие чувства. Я привел Толиану домой и познакомил с родителями. После окончания института, и пяти лет ухаживания, я пришел к родителям, и сообщил что женюсь. Вместо ожидаемой конфронтации, родители дали добро. Я взял Толиану за руку и повел в загс. Свидетелями были Гриша Берман и Володя Кальницкий. Толиана приехала в Унцешты через неделю после меня.



Институт она не закончила и впоследствии, переучившись на рентген лаборанта, работала у меня в рентген кабинете, который я открыл работая главврачом унцештской больницы. Через год, 24 ноября 1954 года, после трудных родов и вызова районного акушера, у меня родился сын Анатолий.

Мой отъезд в село Унцешты был назначен на 16 августа 1952 года. Я решил, что поеду скорым поездом «Москва-Бухарест» и возьму с собой несколько необходимых вещей, среди которых были справочники, одежда, а так же зонт и колоши, которые мама заставили меня взять с собой. Так же она уговорила меня захватить множество продуктов, которые, как она считала, должны мне пригодиться на первых порах. Со всем этим я, не споря, согласился. Должен сказать, что по тем временам цена на билет на поезде международного класса до станции Унгены стоила 40 рублей. Поездка в этом поезде длилась 3 часа, и так мне понравилась, что все последующие годы я ездил домой только на этом поезде, несмотря на свои немногочисленные денежные средства (получал я в 1952 году 650 рублей как врач и еще 10 рублей как заведующий). Забегая вперед, скажу, что на эти деньги прожить, конечно, было нельзя, с учетом моих частых поездок домой. Поэтому, когда детский трахоматозный дом, находящийся в соседнем селе Четырены предложил мне дополнительные врачебные полставки, я, с радостью согласился. Надо заметить, что денег от них я не брал, а брал продукты, так как в то время с продуктами было трудно.

И так, я подъехал к Унгенам поздно вечером, был дождь, и я вышел на перрон. Меня должен был встретить конюх с больничной подводой. Когда перрон опустел, ко мне подошел молдаванин, назвался Костей и сказал довольно уверено: «Вы, наверное, доктор? А я ваш конюх. Садитесь в подводу, поедем в Унцешты». Это было вечером 16 августа 1952 года. Я обрадовался и спросил, как он узнал, что я доктор. Костя ответил: «Я узнал вас, когда вы раскрыли свой зонт, потому что у нас зонтов нет». Небо было в серых тучах, я сел в докторский «экипаж» запряженный двумя хилыми лошадьми, и мы взяли курс на Унцешты.



Дорога шла в гору, лошаденки, на которых жалко было смотреть, тащились еле-еле, а я поглядывал в темноту на окрестность. Чувство долга и романтический характер привели меня в эти забытые Б-гом молдавский селенья, где царила послевоенная разруха: ни электричества, ни путей сообщения. Тут я почувствовал, как тяжело дышат лошади, и мы с Костей решили сойти и продолжать путь пешком. Земля была мокрая, и мне пришлось надеть колоши. За 2 часа мы прошли около 15 километров, и когда с высоты я посмотрел на открывающуюся долину, с едва освещенными домами, я понял, что прибыл на свой участок. Первое село называлось Мануилешты, чуть дальше и левее – Вумпешты. Их разделял колодец, который напомнил мне библейские сказания, в которых Исаак встретил свою жену. Потом был опять подъем в гору и через полчаса, в колошах и с зонтиком, я оказался в своей резиденции с больницей на 15 коек, без электричества, лаборатории, физкабинета, которые мне предстоит внедрить за предстоящие 13 лет.

Слева от больницы на взгорье была корчма и магазин, возле которого стояли мужчины, по-видимому, ожидавшие мой приезд. Костя велел свернуть зонтик, и я так и сделал. На этом эпизод с зонтиком закончился, но впереди будут еще и калоши. И так, телега с измученными лошадьми въехала, наконец, в мою больницу, где меня встретили по-сельски добрыми улыбками и вопросами: кто я, откуда и каким буду начальником для подчиненных. Как я потом узнал, до меня здесь работал доктор, с кем в нежных отношениях была одна их акушерок, которая временно исполняла роль заведующего сельским врачебным участком.
Меня повели в дом напротив больницы. Переходя через непролазную грязь, одна калоша осталась в грязи, но я, видя, что за мной наблюдают сельчане, смело оставил ее в грязи и вышел к амбулатории. Меня сопровождал завхоз больницы Марар Владимир, который на протяжении 13 лет был моим верным помощником и верным товарищем, не смотря на хронический алкоголизм и туберкулез, от которого он впоследствии и скончался. Он по выходным обычно пил, вместо него приходила его красивая жена, которая выдавала продукты.
И так мне показали мое жилье. Это были 2 комнаты с низким потолком, в одной стояла кровать, стол и два стула. Вторая комната служила кухней, в потолке я заметил провал. Как позже я узнал, под больницу и амбулаторию был отдан дом местного кулака после его выселки. Усталый, я лег спать, поужинав запасами, заботливо засунутыми в чемодан мамой. Потом завхоз принес застрявшую калошу, о которой я уже успел забыть. Ночью началась фантасмагория – я проснулся от крика женщин. Утром на мой вопрос о том, что происходило ночью, Володя, пришедший на кухню раздавать продукты, объяснил, что две акушерки и медсестра, хотели поделить орехи с больничного дерева до моего выхода на работу, но не смогли, и началась словесная потасовка.

Утром я вышел в амбулаторию на свою первую пятиминутку. Не имея никакого опыта
я представился, рассказал о себе и познакомился со своими сотрудниками, которых было 15 человек. Среди сестер, акушерок и подсобного персонала, я остановил свое внимание на пожилом человеке, Иване Петровиче Александрове. Он был из наших военнопленных, попавших во время войны в Австрию. Он рассказал мне интересную историю, связанную с Лениным. Дом, в котором он находился во время войны в Австрии, ранее был пансионом, где столовался Ленин в далекие дореволюционные времена. Об этом ему рассказала хозяйка. Он передал мне страшную тайну, о том, что со слов этой хозяйки, Ленин был болен сифилисом и лечился у известного местного венеролога. И лишь спустя много лет, уже в постгорбачевское время об этом факте Ленинской биографии заговорили отрыто. Александров занимал пост санитарного фельдшера. Утром он брал дезинфектора, и они уходили якобы на работу. К концу рабочего дня появлялся Иван Петрович и докладывал о проделанной работе. Он был уже изрядно выпивший.

Институт

Нас было 280 человек, среди которых люди более 10 национальностей, но преобладало еврейско-молдавско-русское большинство. Впоследствии наши выпускники и составили элиту молдавской и Советской медицины. Мы учились весело, хотя был голодный год. Ребята, жившие в общежитии, разгружали по ночам вагоны, работали санитарами в больницах и кое-как сводили концы с концами в отличие от нас, живших дома и находившихся на обеспечении своих родителей. Мы брали штурмом единственный троллейбус, ходивший по главной улице Ленина. Так как институт находился далеко на Скулянской Рогатке, я повадился ходить зигзагами, так как у меня не всегда хватало терпения дождаться троллейбуса.
Аудитории в институте были большие и длинные. Я всегда сидел среди девочек на первых партах и слово в слово ухитрялся писать конспект. Перед нами выступали заслуженные профессора, о которых я скажу позже, и мы ели их глазами, желая запомнить не только их умение читать, но и их способность нас гипнотизировать своим внешним видом. Одним из таких лекторов был доцент Шейнфаин, импозантный мужчина с длинной бородой, любитель женщин, пострадавший впоследствии от Советской власти, который важно входил в зал, размахивая свой тростью.

Анатомию я сдавал трижды. Сначала профессору Лаврентьеву, заслуженному деятелю науки СССР. Он смотрел на меня строго и видел мое смущение, так как я не знал 2 из 3 вопросов. Я тщетно искал помощи сидящей рядом преподавательницы Макаровой, но она не смогла мне подсказать, где находится Лисфранков сустав, а он находился аж на стопе, а мне казалось, что он находится где-то в области грудины. Отдав мне зачетку, Борис Иванович сказал: «Придешь через неделю».
Я сидел дома и зубрил. Откуда-то раздобыли атлас Воробьева и кости, мама поила меня какао, чтобы я не спал, и через неделю я пошел сдавать экзамен профессору, которого мы ласково называли «Борода». На этот раз мне удалось ответить на 2 вопроса из 3. Улыбнувшись, «Борода» вернул мне зачетку элегантным движением руки и сказал: «Встретимся через недельку». В положенный срок, уже зная всю анатомию, я с гордостью и уверенностью вошел в анатомический театр, чувствуя себя победителем. Так оно и случилось, но не так, как бы мне хотелось. Профессор Перлин Борис Зиновьевич, хитро улыбнулся и спросил: «Ну, Вайсман, выучил анатомию?» Я твердо ответил: «Да!» и приготовился к ответу, взяв билет. Но недаром Борис Зиновьевич был любимейшим педагогом, потому что он, не задав ни одного вопроса, протянул мне зачетку с отметкой 4 и сказал: «Теперь мы знаем, что ты выучил».
Много лет спустя, уже в Нью-Йорке на одной из юбилейных встреч выпускников, где-то спустя 50 лет, мы вспоминали Бориса Зиновьевича и даже собрали ему деньги на памятник, так как узнали, что на его могиле так и нет надгробия.

Первые два курса были для меня сложнейшими, так как мое внимание больше было обращено на девочек из зала, чем на профессуру и на лекционный материал. Я терпеть не мог химию и физику, а так же латынь, которая мне давалась так же тяжело, как и анатомия. Однако, на 3 курсе я и мой друг Саша Котляр, ставший впоследствии московским профессором физиотерапии, решили взяться за ум и к собственному удивлению сдали самые трудные предметы 3 курса - фармакологию и патанатомию на отлично.

Мы часто собирались группами, в том числе и у нас дома. Помогали бедным студентам зарабатывать: покупали билеты в кино, отстояв огромную очередь, и тут же их перепродавали. Ходили на футбол, болея за кишиневский «Буревестник», и не заметили, как стали студентами 5 курса. Вели больных в клиниках, высокомерно смотрели на институтских и педагогических товарищей, так как мединститут считался элитным заведением.



До 3 курса рядом со мной всегда сидела моя будущая жена Толиана Тинтулова, в которую я влюбился однажды, посетив ее полуподвальную квартиру со своим приятелем Марьясисом, который за ней ухаживал. Вскоре он отстал от нашей троицы. К сожалению Толиана заболела, взяла академический отпуск и отстала от меня на 1 год. Но болезнь не отступила, и, по совету врачей, ей пришлось бросить учебу. Я продолжал учиться неплохо, сдал экзамен по терапии ведущему профессору Старастенко, который нам запомнился тем, что был единственным из профессоров владельцем «Москвича». Однажды на лекции по язвенной болезни желудка, он объяснял, что надо есть регулярно, так как желудочный сок перерабатывает собственную слизистую, если желудок пуст. Его спросили: «А если есть нечего?». Он ответил: «Тогда жуйте гвоздь».
Еще помню демонстрацию больных на психиатрии профессором Молоховым. Среди прочих больных, он познакомил нас со знаменитым князем Мирским, который «изобрел» птичий язык и написал на этом языке множество книг, жил в Костюженах уединенно и был знаменитостью костюженской больницы.

После выпускных экзаменов я пришел с Толианой к родителям и сказал, что мы решили пожениться. Мы хотели быстрее уехать в самостоятельную жизнь туда, куда мне дадут направление.

Я получил назначение в Тираспольский район в село Карманово, но по обыкновению просрочил явку и когда приехал в Горздравотел, то оказалось, что мое место в этой больнице уже занято. Без особого сожаления я вернулся в Министерство, чтобы получить новое назначение. В коридоре стояла высокая красивая женщина. Это была главврач Унтгенского района Коняева. Возле нее были мои коллеги Сеня Каменкер, Моня Тоненбойм и Витольд Эпштейн. Я примкнул к их группе и понял, что они тоже опоздали и ищут нового назначения. Нас, видимо, сразу очаровала эта женщина, которая рассказывала, что нам повезло, что мы поедем к ней в Унгены, а так как во все сельские больницы уже завезены дрова, то нам не придется заниматься хозяйством. Все четверо без особых раздумий согласились. Так мы стали главврачами сельских участковых больниц и нами легко и просто заткнули пустые места в самых отдаленных и отсталых селах Молдавии, где не было дорог, электричества, а из транспорта были одни лошади. Шел 1952 год, начало нового этапа моей жизни, который вместо положенных 3 лет затянется до 13.

Когда пришла пора решать вопрос о поступлении в институт, началась неразбериха.
Был голодный год и покинуть дом, как это сделали некоторые мои одноклассники, уехав в Москву или Ленинград, я не решился, учитывая так же и то обстоятельство, что особыми знаниями я не отличался. Тогда мама сказала, чтобы я шел в медицинский и был первым врачом в нашей семье. Я же, вопреки маминым наставлениям, хотел стать киноинженером, очевидно, под влиянием трофейных фильмов.

Большинство ребят из дружественных 3 и 6 школ так же побежали сдавать документы в мединститут. Это был, по сути, второй Ленинградский, который во время войны находился в эвакуации в Кисловодске и позже, из-за недоверия властей, был преобразован в Кишиневский мединститут, который начал функционировать в 45 году и был знаменит своим известным во всем Союзе профессорским составом.

В те годы открылся так же университет, куда поступили мои друзья математики Гриша Берман и Сюня Зайдмен. Кроме университета в Кишиневе был пединститут на молдавском языке, где начал учиться еще один мой друг Кальницкий Володя.

И так, я уступил маме и начал готовиться к сдаче экзаменов в медицинский институт. Чтобы быть зачисленным, нужно было набрать 18 из 20 баллов.

Начались экзамены по литературе. Я выбрал свободную тему «Мы мирные люди, но наш бронепоезд стоит на запасном пути». Тема войны, которая мне была близка, позволила с легкостью написать сочинение, но так как я не владел грамматикой, то у меня было много ошибок, потянувших на двойку. Мой папа начал лихорадочно обдумывать, как мне помочь и вспомнил, что человек, принимавший у меня сочинение Смирнов Сергей Михайлович, преподавал у него с гимназии латынь. Жена Смирного работала с папой ранее в «Заготзерно». Она обещала помочь. Сергей Михайлович передал папе чистый бланк для сочинения, я переписал его без ошибок и получил по литературе и грамматике две пятерки.

Следующий экзамен была химия. Случайно оказалось, что сослуживец папы живет в одном дворе с химичкой. По химии я получил 4.

Физика для меня была темным лесом, особенно задачи. Понимая, что без помощи извне я физику не сдам, я попросил прийти на экзамен моих друзей математиков: Гришу и Сюню, которые сидели под окном аудитории. Было лето, окно было распахнуто. Экзамен принимал будущий муж моей троюродной сестры Сали, но тогда мы оба об этом еще не догадывались. Поняв, что задачу я не решу, я выбросил друзьям комочек бумаги, и они мне ее решили. Преподаватель Ланда, видя мои затруднения, несколько раз выходил и заходил, все спрашивая: «Ну, Вайсман, ты готов?» Видя мою растерянность, он вновь выходил из комнаты. В один из таких выходов, друзья бросили мне решенную задачу. К тому времени я уже был один в аудитории (другие абитуриенты давно справились со своими заданиями), поэтому смело встал, поднял бумажку, переписал задачу и отдал листок преподавателю.

Таким образом, я сумел набрать нужные 18 баллов и был зачислен. Самым страшным было для меня не сдавать экзамены, а не увидеть себя в списках. Не один ученик 3 мужской, 2 и 6 женских школ не провалился.

Начался мирный период нашей жизни. Среди вернувшихся из эвакуации, были мои двоюродные сестры: Рая и Галя Шпигель.

Через год после нашего возвращения из далекой Северной Сибири вернулся из лагеря, в котором провел 4 с половиной года дядя Давид. В его освобождении, так же как и в освобождении моего отца сыграл роль начальник зоны, который отнесся к нему благосклонно. Таким образом, судьбы двух братьев Левы и Давида были похожи. Обоих реабилитировали в последующем. Дядя Давид прожил несколько месяцев у нас на Кузнечной, а потом уехал к своей семье, находящейся во Львове.
Дочь Давида и Эстерки Бима, окончила Харьковский библиотечный институт. У меня сохранилась фотография, сделанная на прогулочном пароходе «Победа», где мы с ней сняты на палубе. Бима работала во Львовской республиканской медицинской библиотеке. В нее был влюблен украинский паренек. Но его мать категорически была против их брака. Впоследствии Бима вышла замуж за военного врача Сашу Шапиро и родила ему двоих прекрасных детей: Костю и Диму, которые живут с родителями в Иерусалиме. Костя был женат на эмигрантке из Афганистана. Имеет двоих сыновей, работает в Кнесиде. Младший из братьев Дима преподает теннис, расставшись со своей первой женой, недавно женился на однокласснице из Львова.

Галя и Рая после войны жили у нас какое-то время, потом вышли замуж и переехали. Старшая из сестер, Галя была замужем за Сашей Нузбрах и родила дочь Иду. Ида окончила педагогический институт, вышла замуж за своего коллегу Борю Габева и родила дочь Сашу. С самого начал судьба Иды была трагической – отец скончался буквально за несколько дней до ее свадьбы. Желая поправить здоровье своей дочери, Ида уехала в Израиль без мужа, который ехать отказался. Она жила в Бетлехеме и ушла из жизни молодой несколько лет назад после тяжелого инсульта, приведшего к коме из которой она не вышла. Опеку над Сашей взял двоюродной брат Иды.
Галя после смерти своего мужа Саши начала работать в семье известного Кишиневского психиатра, своего доктора (у нее часто случались эпилептические приступы, и этот доктор ее лечил) ухаживая за его больной женой. Впоследствии, после смерти жены, он женился на Гале. Уже будучи в Америке, я узнал, что у Гали был инсульт, после которого она скончалась.

Галина и Раина мама Ида умерла в раннем возрасте от туберкулеза.

Рая окончила экономический техникум и многие годы работала в Кишиневе. Познакомившись с Милей Фридман, она стала его женой и родила дочь Аллу.
Алла стала впоследствии журналистом, уехала в Москву, работала в «Коммерсанте», вышла замуж за сына известных музыкантов Глебовых и родила сына.

Рая, которая перенесла туберкулез, впоследствии заболела тяжелым заболеванием кишечника. К тому времени Алла Глебова с сыном переехали в Германию. И так случилось, что ее родители умерли один за другим.

Война прошла не без потерь: мы потеряли двух бабушек и без вести пропал наш дедушка.
Однако и мирное время продолжало и продолжает уносить жизни.
Каждый раз, когда я хожу в синагогу, чтобы прочитать молитву по умершим, я мысленно прочитываю длинный список близких и далеких, которых со мной нет.

3 школа

Вернувшись в Кишинев, я с некоторым опозданием пошел в 9 класс школы №3 (имени М. Горького).

Школа располагалась в 5 минутах ходьбы от нашего дома. Жили мы на Кузнечной, рядом находилась 6 женская школа.
Напротив нас жила моя приятельница Люся Шпилевая, которую я запомнил, как самую красивую девочку школы на тот период. Возле моей школы жила Саля Меришенская, моя двоюродная сестра, к которой мы часто срывались на переменах, и ее мама щедро нас угощала. Мы – это я и мои друзья: Гриша Берман, который сейчас живет в Атланте, США, Сюня Зайдмен, которого уже, увы, давно нет с нами.
В параллельном классе обосновалась будущая научная элита Кишинева: будущий академик Витя Коварский, Зорг Зисман – профессор онкологии в Хайфе, Яша Альтман ведущий специалист по физиологии слуха, академик, мой друг Яша Френклах, окончивший московский энергетический институт вместе с Шернбергом, который ухаживал за моей двоюродной сестрой Салей. Судьба Яши Френклаха была трагичной: он утонул, пытаясь спасти свою сестру на реке Урал, куда он был послан после института на работу. А так же Кармазин, ставший впоследствии мужем моей однокурсницы и родственницы Нели Янкелевич. И многие другие.

У нас было обыкновение собираться в кружки, знакомиться с девочками из женских школ, среди которых были первые красавицы города: моя первая жена Толиана и Марта Троицкая из 6 школы, а так же подружка детства Эзя Шейнфелд, корой я посвятил свое первое стихотворение.

Однажды наши школы ставили постановку, где я играл станционного смотрителя. Мне наклеили бороду и усы, которые отпали сразу же, как я вышел на сцену. Я не смутился, положил бороду в карман, прочитал монолог и ушел со сцены под бурные аплодисменты. Потом были танцы, и я увидел девочку Юлю из моего двора, в которую я был влюблен до войны. Я подошел и спросил: «Юля, ты меня помнишь?» Она утвердительно кивнула, и мы пошли танцевать, но я уже не испытывал к ней прежних эмоций.

У меня еще был друг, который учился в молдавской школе Володя Кальницкий по кличке Манус.

Мы часто собирались у Изи по кличке Скрипка. Еще был Дорфман. Часто наши сборища проходили у нас дома, мы пили молдавское вино, а мама кормила нас вкусной едой.

В 10 классе у нас учился сын первого секретаря ЦК Молдавии Дима Коваль, страстно влюбленный в первую красавицу 6 школы Ларису Камышеву. Затем мы познакомились с элитными девчонками: Тюняевой, чей отец был начальником моего дяди в «Заготзерно», с дочерью генерала, у которой на даче, уже окончив школу, мы собирались и проводили дни и ночи.

Не могу обойти вниманием еще одну девочку 6 школы – Юлю Клетинич, за которой упорно и красиво ухаживал Вова Бергинер из другой школы. Он был ниже ее на голову, надевал туфли на двойной подошве и подкатывал на мотоцикле. В конце концов, она стала его женой, и теперь они живут в Израиле. Вова стал знаменитым невропатологом с мировым именем.

Я учился на тройки, редко получал четверки. Хорошо знал историю и географию, писал по-русски с ошибками, но учителя были ко мне благосклонны. Понимая, что ученик, пропустивший 7 класс и одну четверть девятого, не в силах догнать своих талантливых одноклассников. Видя мои трудности с математикой, родители наняли репетитора, учителя нашей школы, знаменитого Василия Карповича Ветера, который был настоящим русским интеллигентом, красиво говорил, жил при школе, и мы ученики часто к нему ходили, чтобы послушать рассказы о жизни. К тому же он был художником.

Еще помню учителя истории, который восхищался моими письменными работами и учительницу литературы Абрамову, которая на выпускном экзамене вместе с комиссией была повергнута мною в шок, когда не знала, какую поставить отметку, за якобы неправильно написанный мною оборот в сочинении на свободную тему «Все дороги ведут в Москву». По аналогии с караванами верблюдов, я написал, что караваны людей со всех концов стекаются в Москву…

Вспоминается забавный случай с десятиклассником Помпилеусом Клангом. Он отказался войти в класс, чтобы написать сочинение. Мы его насильно заставили это сделать. Позже, он стал мастером спорта по баскетболу в институте, но его уже нет в живых так же как и многих моих товарищей и друзей.

В Нью-Йорке живет еще один мой одноклассник Ика Гольдшнейн.

Не могу обойти еще одну красавицу 6 школы Брегиту Орнштейн. Я, Гриша, Сюня и Витя были по очереди в нее влюблены. В конце-концов она стала женой последнего, написала много книг по физике и рукоделию. Вместе с ныне живущей в Филадельфии Нелей Кармазинной они получили золотую медаль в 6 школе. К сожалению, ни Коварского, ни Брегиты, ни Зайдмана, ни Вали Лихушина (мужа Нэли) уже нет в живых. Я сохраняю в своем сердце память об этих и других своих одноклассниках, как самое ценное, что может быть в жизни человека, пережившего войну.

Эвакуированных было очень много. Чтобы занять удобное место, вагоны брали штурмом. Так получилось, что мама с Фимой забрались первыми, а я оказался рядом с молодой женщиной, чуть постарше меня. Мы устроились на полу и так и проехали весь путь. Видимо, оказавшись в этой ситуации, я впервые испытал влечение к женщине и был в нее влюблен на протяжении всего пути, не отходя ни на шаг, уединяясь на вокзалах и ухаживая за ней как это было возможно. Мне казалось, что она отвечает мне взаимностью. Я не помню ее имени, я не вижу ее лица, но всякий раз, уже будучи врачом и проезжая поездом «Кишинев-Унгены» через станцию Сипотены, я выходил на перрон и мне почему-то казалось, что я обязательно ее встречу.

На одной из уральских станций, нас пересадили в пассажирский поезд, и мы освободились от опеки эвакуировавших нас властей. Мы двинулись на Москву, так как иного пути на Кишинев не было.

Ранним утром поезд пришел в тупик станции «Москва-Товарная». Я был старший среди ребят, и у меня появилась идея посмотреть Москву. С ободрения мам, ватага мальчишек отправилась на ближайшую станцию метро. Проезжая очередную станцию, мы выходили, рассматривали красочные орнаменты стен, архитектуру. Москва после Казахстанской степи казалась нам раем на земле.

Внезапно на одной из станций, чья-то сильная рука схватила меня, и следом моих товарищей, и мы оказались в милицейском участке. Нас приняли за воров-карманников, видимо из-за нашей обносившейся одежды. Милиционер показал какой-то знак из двух пальцев, который обозначал что-то на воровском языке. Я удивленно спросил, что это значит, и тогда он разразился нецензурной бранью. Среди прочего я услышал намек на мою национальность. Мы попали в очень неприятную ситуацию, так как нас могли арестовать и отделить от матерей. Но тут вмешался его начальник, который проверил по телефону наши данные о поезде, и нас отпустили. К счастью мы успели вернуться вовремя, так как через несколько часов поезд покинул Москву.

Проехав в течении несколько суток расстояние до Кишинева, в один прекрасный летний день, после пятилетнего отсутствия, мы, живые и радостные, были встречены дядей Копелем и папой.

Скажу, что с упомянутой женщиной я расстался очень легко и даже не спросил как ее найти, настолько я был охвачен радостью возвращения домой.

Мы поехали к дяде Копелю, а через несколько дней папа получил квартиру на Кузнечной улице, как раз напротив той тюремной башни, в которой сидел не только Котовский, но и он сам. Мы продолжали видеть эту башню из окна, но никогда не вспоминали плохое. Отныне и надолго, наша квартира на Кузнечной 5, останется не только в нашей памяти, но и в памяти наших детей и даже внуков, так как с ней связана наша дальнейшая Кишиневская жизнь.

Мой папа, внезапно ворвавшийся в нашу жизнь и увидевший, нашу нищету, на следующий день поехал в центральную усадьбу совхоза и, переговорив с директором, таким же ссыльным как он, получил предложение стать заместителем директора совхоза по горюче-смазочным материалам.

В районе нашего проживания жили поляки, сосланные в эти края в 39 году. Ребята молодые и очень решительные, они записались в армию генерала Андерса, который, не желая воевать на советском фронте, создавал свою собственную армию. По согласованию с англичанами, где находилось польское правительство в изгнании, его армия должна была дислоцироваться в район ближнего востока, чтобы принять участие в военных действиях в северной Африке. Папа с ними познакомился и сразу решил вопрос об улучшение нашего материального состояния. Несмотря на то, что мы переехали в центральную усадьбу совхоза, я пошел в 8, а Фима во 2 класс, у нас не было бумаги и чернил. Мама делала чернила из угля и золы, а писали мы на газетной бумаге между строк. И тогда папа решился на авантюру, подсказанную ему поляками. Поехав в город за горючим, он сумел продать бензовоз, и на эти деньги привез мешок муки, картошку, одежду, обувь, бумагу и прочие необходимые вещи. Более того, папа по подсказке поляков, умудрился купить нам тощую корову, которую мы, к сожалению, так и не смогли осилить, и которую впоследствии было решено продать. Чтобы продать корову, надо было поехать в город. Мама наняла возчика, прицепили корову и в течении суток по дороге, окаймленной тайгой, мы шли к базару, где и продали эту корову. Никогда не забуду, с каким бесстрашием мама, я и Фима пустились в столь опасный путь. Поступок моего отца был актом отчаяния, и он мог плохо закончится, так как папа, освободившись, сразу стал на учет в милицию. Но случилось очередное чудо, и его активность прошла незамеченной. Однако, через несколько месяцев, он был вызван к начальнику милиции, который пытался завербовать его на роль осведомителя среди эвакуированных. Увернуться он не мог и попросил на размышление один день, чтобы посоветоваться с женой. И опять за советом он поехал к полякам. Ребята, подумав и посоветовавшись, предложили 2 варианта. Отец мог записаться в польскую армию и уехать в Палестину, на что он сразу ответил отказом. Второй вариант, это записаться добровольцем в Красную армию и сразу же, не заезжая домой, уехать в Семипалатинск в распоряжение некого майора Штромберга, который формировал запасной танковый полк. Не раздумывая, мой отец уехал в Семипалатинск, сообщив нам, что едет в командировку. Через несколько дней мы получили от него письмо с фотографией, на которой он был в форме младшего сержанта. В письме были указания сходить в милицию и показать это письмо. Получив вместо осведомителя Вайсмана это послание, начальник милиции топнул ногой и сказал: «Ну хитрый еврей, выкрутился все-таки!» Это было еще одним чудесным исходом из сложной ситуации. Так мы и жили: папа присылал нам деньги, мы учились и работали. Когда я думаю над этим и другими подобными эпизодами, то иногда мне кажется, что все это было судьбой или помощью свыше.

В 44 году Сталин осуществил переселение кавказских народов: крымских татар, калмыков, греков, болгар, турок-месхитинцев и других, не вызывающих доверия, в Среднюю Азию и Сибирь. В один из зимних дней 44 года мы увидели страшную картину – к нам привезли чеченцев, среди которых были женщины и дети, и солдаты буквально выбросили их на снег. Мне даже помнится, что некоторые из них были босые. Наши мамы приютили одну семью, согрели, накормили, после чего семью отправили в отдаленное селенье.
Еще помню, что в школе появились 2 новых учителя-кавказца – учитель истории и учитель литературы. Эти мужчины через несколько месяцев исчезли так же внезапно, как и появились, но я думаю, что их обвинили в поджоге дома секретаря парторганизации совхоза.

В центральной усадьбе жили эвакуированные из Кишинева брат и сестра, оба зубные врачи, которых местные бандиты убили с целью ограбления.

До того как мы переехали в центральную усадьбу вместе с отцом, мне вспоминается, что я, работая в колхозе из-за отсутствия взрослых мужчин вместе с другим ребятами 12-15 лет, поменял множество профессий: был прицепщиком, помощником комбайнера, зерновозом, возчиком горючего, пастухом.
Хочу рассказать об одном интересном своем спасении. Однажды в ночную смену, я выехал с трактористом пахать совхозное поле. Я сидел на огромном семилемиховом плуге. Это была целинная земля, трактор был американский катерпилар, который заводился металлической ручкой. Тракторист велел мне покрутить барабан, но я не смог ни на миллиметр сдвинуть ручку. Тогда он посадил меня на плуг и сказал – будешь прицепщиком. Мы сделали полкруга, тракторист, видя, что я засыпаю и, боясь, что я упаду под плуг, велел мне лечь в борозду и ждать его возвращения. Помню лишь, что я мгновенно уснул. Тракторист, совершив один круг, чуть не задавил меня, потому что в темноте меня не было видно, и он в последний момент разглядел меня в лучах фары и остановил трактор.

Но вернемся к отцу. Прослужив в 45 году несколько месяцев и дождавшись победы, папа не заезжая к нам, так как боялся НКВД, уехал в Кишинев, куда уже вернулся его младший брат Копель. В Кишиневе он устроился на ту же довоенную работу в тресте, которым руководил тот же Чернявский и послал нам вызов. Отпраздновав победу, мы, радостные и веселые, долго не думая, вместе с другими эвакуированными из Молдавии, оседлали очередной пульмановский вагон и двинулись в обратный путь. Это было лето 1945 года.

Мама выздоровела, и через несколько месяцев,
весной 42 года нас перевезли в город Палласовку на левый берег Волги и поселили
в дом, где ничего не было, даже стекол в окнах. Это был район, в котором непрерывно
дули ветры и были песчаные бури, и власти поняли, что эвакуированные здесь не
выживут, и их нужно отправлять дальше.

Немцы были уже в Сталинграде, и оставаться в
прифронтовой полосе было нельзя. Поэтому нас посадили в пульмановские вагоны
(для скота) и отправили с очень медленной скоростью через Оренбург, Челябинск и
далее на Северный Казахстан. Мы доехали до Петропавловска, там нас поместили в
пассажирский поезд, который доставил нас на станцию Булаево. К вокзалу
подогнали колхозные подводы, и стокилометровый путь до Возвышенского совхоза мы
проделали за сутки. С нами было несколько семей из Кишинева.

Приехав в совхоз, маму и еще одну семью, где
была девочка старше меня годом, привезли в отдаленное село, где мы и провели
два года до приезда отца. Мама работала на различных работах, в том числе на
животноводческой ферме: она возила воду из колодца, расположенного в степи,
ходила с женщинами на полевой стан, где они лопатили зерно, грузила зерно,
доила коров, ухаживала за быками, а я всегда ей помогал. В совхозе действовала
школа-четырехлетка, и для того, чтобы получать паек хлеба (150 грамм и 200 для
взрослого) и кусок сахара, мы с соседской девочкой были записаны в 4 класс.

Школа была неприглядная, но помню молодую
учительницу, которая вела все предметы, и которая имела обыкновение убегать на
свидание к молодому солдату, так как в совхозе располагалась резервная часть.
Однажды я проявил свои знания географии, подойдя к карте, и молодая учительница
поняла, что может оставлять меня вместо себя, когда убегала на свидания. Я
выходил к доске и в течение часа рассказывал сцены из прочитанных романов Жуль
Верна, показывал на карте путешествия Магеллана, Колумба, и дети с
удовольствием меня слушали. Так вместо 7 класса я 2 раза ходил в 4, ради куска
хлеба.
 
Еще помню такой эпизод, который тоже был чудом
во имя моего спасения. В мае месяце, когда еще не растаял весь снег, мы с
ребятами возили на быках солому для скота. Отъехав от фермы на значительное
расстояние, мы погрузили целую скирду соломы на сани и пустились в обратный
путь. Я шел последний, так как эвакуированных ребят местные всегда оттесняли. Вдруг
среди ясного неба начался буран, такой страшной силы: все кружилось, вертелось,
что мы потеряли ориентировку и не знали, что делать. Я зарылся всем телом в
солому и ждал решения старших ребят. Страха не было, было холодно и хотелось
только тепла и не видеть то, что перед глазами. Посовещавшись, местные ребята
приняли единственное правильное решение – поставить во главе колонны самых
старых быков. Мы укрылись в соломе, буран бушевал с какой-то осатанелой силой,
не виданной даже в Сибири. Очевидно я уснул и очнулся, когда сани с шумом вошли
на ферму. Нас шестерых ребят спасли старые быки, которые нашли дорогу, несмотря
на буран и пургу. Не всем повезло так же, как нам. Позже я узнал, что в этот
буран погибла часть стада вместе с пастухами, которые ведомые бураном зашли в
озеро и утонули.
 
Еще помню эпизод, когда мама ухаживала за
быками, и за мной погнался один из них. Я сумел увернуться и вскочил на
какое-то возвышение. Бык посмотрел на меня, как на корриде и отступил.
 
Еще одно чудо случилось на этом отдаленном
отделении совхоза. Маме нужно было привозить каждое утро на ферму бочку воды.
Водовозку нельзя было оставлять на улице с водой, так как она могла замерзнуть
и лопнуть. Но что мы, городские жители, на волне войны попавшие в этот
отдаленный совхоз могли понимать в этом сложном водовозном деле? Однажды вечером
мы выехали на задание по сильному морозу. Лошадь тяжело дышала, из ноздрей
свисали сосульки. Наполнив бочку водой, мы должны были вернуться немедленно, но
лошадь начал нервничать, стучать копытами и не сдвинулась с места. Стояла
ужасная тишина, и вдруг мы услышали вой, и в темноте я увидел блестящие
угольки. Мы поняли – волки, чем можно было объяснить волнение лошади. Мама
решила возвращаться на ферму. Надо было спасать себя и лошадь, которую мы
выпрягли и взяли под уздцы, повернув в сторону фермы. Бригадир, увидев нас без
бочки, ошарашено спросил: «А где бочка?» Мама рассказала про волков, про то, что
мы спасли лошадь, которая испугалась не меньше нас. На что бригадир ответил,
что нам нужна бочка, чтобы поить скот. Он заставил нас повернуть обратно, пока
бочка не замерзла. К счастью, никаких волков уже не было, ровно как и страха.
Мы не столько рассчитывали на лошадь, сколько сами толкали водовозку, чтобы
быстрее добраться. К слову сказать, это была единственная водовозка на ферме.
 
Как я уже говорил, в Сталинграде у нас украли
всю зимнюю обувь. Летом я ходил босяком, но однажды, работая зерновозом, когда
мы с ребятами осенью возили зерно от комбайнов, вдруг повалил снег и для того,
чтобы не отморозить ноги, я погрузил их в зерно. После я побежал домой и с
плачем заявил маме, что больше не могу идти работать без обуви. Тогда мама
пошла к директору совхоза просить для меня обувь. Директор совхоза был
сосланный троцкист. Он очень вежливо объяснил маме, что в его распоряжении нет
обуви и единственное, чем он может помочь, это выделить сыромятину, из которой,
если правильно ее скроить и объединить концы шнурком, можно создать некое
подобие примитивной обуви – онучей, или посталов по-молдавски. Мама получила
сыромятину, и вместе с нашей соседкой они сшили мне и ее дочери некую обувь.
 
Хозяйка нашего дома была жена фронтовика, у
которой кроме наших двух семей еще жил сосланный оппозиционер, который бросался
в глаза своими очень выпуклыми глазами. Его звали Федя. Он занимался сапожным
делом, был весь искалечен, крив на ноги и беззуб. Очевидно, он сожительствовал
с хозяйкой, так как впоследствии она родила ребенка. На мой вопрос Федя
рассказал свою историю, из которой я понял только то, что он был в тюрьме, где
его очень сильно били и пытали и все, что на нем сейчас видно, это следы рук
палачей. Хозяйка выделила нам участок земли, на котором мы сажали картошку, которая
являлась нашим единственным средством пропитания. Уходя на работу, мама велела
мне варить ведро картошки, которой нам хватало на сутки.
 
Однажды мы поехали с мамой рубить ракиту, так
как в Северном Казахстане топили либо кизяком, либо ракитой. Мы взяли подводу,
топоры и заготовили целый воз ракиты для себя и для хозяйки. Наступила зима. Нам
выдали валенки, и это была единственная обувь. Не имея домашних тапочек, а так
же желая продлить жизнь валенок, моя «подружка», которая была старше на 1 год и
жила с нами, предложила дерзкий план. В одну из ночей, когда по селу раздавался
только лай собак, в кромешной темноте мы вышли из дома, снабженные бритвенным
лезвием, которое мы нашли у хозяйки. Мы подошли к складу на краю села и девочка
сказала: «Ты худой, лезь в щель в дверях. Там будут рулоны комбайновых лент.
Отрежь два куска, а я буду стоять на страже». Я выполнил эту операцию, и мы
благополучно вернулись домой. Брезент был спрятан мамами в подушки и затем
использован для производств тапочек и колош для валенок. Таким образом, я
невольно стал вором.
 
В один из летних дней, когда мама и я были
посланы на элеватор в центральную усадьбу совхоза на очистку зерна от примесей,
так как предстояла сдача государству, я краем глаза заметил, как женщины,
которые там работали, воруют зерно, наполняя шаровары, в которые были одеты. Заметив
мамино удивление, одна из них сказала: «Геня, почему ты не носишь шаровары?»
Мама все поняла и на следующий день надела папины штаны и заправила их в чулки.
Конечно мы не знали, что Сталин сажал даже за колоски, которые собирали люди и
не сдавали государству. Инстинкт жизни был выше всего, нужно было кормить
детей, и мама пошла на этот риск. У хозяйки были жернова, я сидел с Фимой на
полу и в две руки мы крутили эти жернова. Появились мука и крупа, а с ними
лепешки, суп, каша. Правда с солью была такая же проблема, как и с сахаром. Это
был 3 год войны.
 

Из Сталинградской жизни.
 
 
Жизнь в Сталинграде нам казалась сплошным
праздником, потому что кормили, поили и возили в баню. Я с ребятами ходил по
пустующей школе, рассматривал экспонаты, библиотеку, иногда по ночам брал книгу
из шкафа и читал.
 
Сталинград расположен на холмах, и когда нас
возили в баню, то несчастный газик при подъеме в гору приостанавливался от
переключения скорости, чуть подавался назад, и мне казалось, что мы сейчас
разобьемся, сорвавшись с горы. Это ощущение страха я пронес через всю жизнь.
 
Потом заболела мама. Сердобольный доктор по
фамилии Ланг убедил ее лечь в больницу и не беспокоиться за детей. Он уложил ее
в отделение для больных сыпным тифом. Мама была острижена наголо и, перенеся
тифозный бред, иногда выглядывала в окно, а мы с Фимой махал ей рукой.
 
ПотомФимочка заболел дизентерией, и его так же госпитализировали, а позже
перевели в детское отделение из-за осложнения в виде воспаления почек.

Я остался один. В начале 42 года оставшихся беженцев
начали переправлять на левый берег Волги в бывшую республику немцев в Поволжье.
Места эти были незаселенны, так как немцев выселили оттуда в 41 году в Сибирь и
Среднюю Азию. Меня тоже хотели отправить, несмотря на мой отказ ехать без мамы
и брата. И тут опять произошло чудо. На пути к безжалостным чиновникам стал
доктор Ланг и принял соломоново решение. Вместо того, чтобы разлучить семью,
он отправил меня в палату к брату, где мы с ним лежали на одной койке. Разница
в 6 лет позволяла мне считаться старшим в семье в отсутствии мамы и,
естественно, я нежнейшим образам его обхаживал.
 
К моменту выздоровления Фимы, к нам в палату
положили несколько детей из блокадного Ленинграда. Даже сейчас, будучи врачом и
видя больных дистрофией в первые годы работы, я не могу описать в каком виде
предстали передо мной эти несчастные дети, на которых были только кожа, кости
да впалые глаза. Еще помню страшную картину, которую не могу обойти молчанием.
В палату вошел мужчина, тоже из Ленинграда, выглядевший, так же как и дети, и
попросил санитарку сварить ему курицу, так как он хочет умереть сытым. При этом
он вытащил пачку червонцев. Через несколько часов, а все это происходило ночью,
пришла санитарка с кастрюлей, пригласила из соседней взрослой палаты этого
мужчину и предложила ему еду. Мужчина посмотрел, понюхал и начал кушать. Не
доев и половины, он повалился на бок и на моих глазах скончался. Эта сцена
лежит в моем сознании, и всякий раз я ее рассказываю, как самый страшный эпизод
моей Сталинградской эпопеи, ибо именно тогда я осознал по настоящему, что такое
смерть.
 


 

Начало эвакуации


Война для нас началась с бомбежки Кишинева.

Мы проснулись рано утром, когда стекла дребезжали от разрывов бомб на бульваре. Я помню низко летящие немецкие самолеты с крестами на фюзеляжах, издающие свирепый устрашающий гул. От самолетов отрывались черные точки бомб. Испугавшись, я крикнул бабушке Цейтл: «Молись Богу!»

Я должен заметить, что после ареста отца весной, к нам подселяли советских военных. Сначала это был капитан медицинской службы, человек низкого роста, среднего возраста, ничем не примечательный, который тихо входил через парадную дверь и ложился спать, не общаясь с нами. После него к нам подселили летчика, и к нему приехала жена – обыкновенная деревенская баба. Летчик был краснощекий, подстриженный под «бобрик», тоже ничем не примечательный. Все разговоры обоих велись вокруг еды и нарядов. Однажды его жена надела ночную шелковую рубашку и пошла гулять, на что мама заметила, что это не платье. Жена летчика с удивлением проглотила эту пилюлю, но все равно вышла в город.

Еще помню, что во дворе жил замминистра Молдавской ССР, и я был влюблен в ее дочь, которую тоже звали Юлей. Нам было по 12-13 лет. Приход советской власти отбросил всех учеников назад, якобы для изучения русского языка, хотя практически все говорили по-русски. Таким образом, я стал ходить в советскую школу, в пятый класс вместо шестого. Школой руководил директор, Георгий Захарович. Этому человеку суждено было сыграть решающую роль в нашем эвакуационном спасении, причем дважды.

Не смотря на то, что основной удар немецких войск пришелся на Минск и Ленинград, а на южном фронте не было никаких прорывов, нам удалось прожить в условиях войны до 17 июля 1941 года. За этот период мама раздобыла справку, дающую право на эвакуацию. Помню, как мы стояли за ней в длинных очередях и прятались от бомбежек в вырытых во дворе школы траншеях.

Помню несколько эпизодов засевших у меня в памяти.
Спасаясь от бомбежек, мы часто ночевали у дедушки на вокзале Вестерничены. В ночном небе были отчетливо видны ракетные выстрелы, после которых появлялись одинокие немецкие самолеты-бомбардировщики и сбрасывали бомбы. Во время одной из таких ночных атак, дедушка Мендель выскочил на улицу в белом ночном белье. Бабушка Хейвит крикнула: «Что же ты делаешь, они тебя могут заметить, ты в белом».
В городе было полно диверсантов. Возле старого базара находилась высокая колокольня этажей на 4-5. Однажды днем, возвращаясь от дедушки домой, мы были свидетелями настоящего боя между засевшим на колокольне диверсантом и милицией.

Теперь я начну рассказывать о тех чудесах, которые на всем пути эвакуации выручали нас и давали нам повод верить в то, что мы остались целы и невредимы благодаря какой-то сверхъестественной силе.

17 июля мы ночевали в погребе дяди Давида, вместе с его семьей. В городе прогремели взрывы. Город горел. Уходя, советские войска подрывали все, что можно было подорвать. Рано утром мы проснулись от стука в погреб, и я услышал бабушку Хейвит, которая кричала безумным голосом: «Что вы тут спите! Город горит, все бегут, все взрывают, на вокзале стоит последний пассажирский поезд. Вы должны немедленно уехать. Бегите на вокзал!»

Надо сказать, что переходя из дома в дом, мы брали заранее приготовленные маленькие чемоданчики и сумки со всем необходимым. Все то, что можно было увезти. Мы понимали, что нам придется либо уехать, либо остаться в неизвестности. Мама, будучи очень энергичной, и желая спасти детей, не раздумывая, собралась, и мы с бабушкой побежали к ней домой, где у нас тоже были приготовлены кое-какие вещи. Особую ценность для меня представлял пиджачок, карманы которого были наполнены марками из моей коллекции.

На перроне стоял под парами эшелон, переполненный людьми. Схватив кое-что из приготовленного багажа, мама, я, брат и бабушка Цейтл, побежали на вокзал, который был расположен в 2 шагах от дедушкиного дома и остановились у последнего вагона. Там стоял боец с ружьем и никого не пропускал. Мама взмолилась: «У меня дети, мама!», но солдат был непреклонен. В дверях вагона появился военный в чине лейтенанта с двумя кубиками на петлицах. Я узнал в нем директора школы Георгия Захаровича, который спросил: «Вайсман, что ты тут делаешь?» За меня ответила мама: «У нас есть справка об эвакуации, и мы бы хотели уехать, но солдат нас не пускает». И тут мы услышали команду: «Пропустить». Солдат отступил, и мы, тяжело нагруженные, сначала подняли бабушку, потом Фиму. Я забрался сам, и последней была мама.

Нас провожали дедушка Мендель и бабушка Хейвит. Мама предложила им ехать, но они отказались, как и многие другие пожилые люди, которые верили, что по приходу немцев с ними ничего не случится.

Помню, что в поезде оказались мои двоюродные сестры, еще какие-то родственники, и этот последний поезд, отошедший от вокзала Вестерничены, были нашим спасением.
19 июля город был оккупирован немецкими и румынскими войсками. Все, кто не успели бежать, попали в гетто. Большинство из них было уничтожено.

Как потом рассказала бабушка Хейвит, в городе не возможно было оставаться: город горел, и люди начали уходить на восток. Дедушка и бабушка тоже, в конце концов, решили уйти, хотя и надеялись, что война скоро кончится, и они вернутся.
Дедушка, будучи религиозным человеком, выйдя из дома, забыл Талас. Он сказал бабушке, чтобы она шла, а он вернется за Таласом и ее догонит. Больше они никогда не виделись. Уже будучи в Ростовской области, я узнал, со слов родственников, что дедушку видели просящим милостыню в Одессе, после чего он пропал без вести. Его искали, но нигде не нашли.

Наш эшелон медленно выезжал из горящего Кишинева. Солдаты взрывали телеграфные столбы и железнодорожные пути за нами. Медленно продвигаясь, поезд пересек бывшую границу на реке Днестр, проехал Бендеры, Тирасполь и благополучно прибыл в Одессу. Нас не покидала мысль о том, что случилось с дедушкой и бабушкой, с семьей Давида и Копеля, сумели ли они эвакуироваться, ведь справка об эвакуации была только у нас.

И так мы добрались до Одессы. Там случилось второе чудо. Нам велели освободить поезд и дальше добираться на восток своим путем, так как в Одессе царил хаос и неразбериха. Мама знала только одно – надо ехать на восток, и мы оседлали какой-то товарняк, на открытых вагонах которого располагался груз, накрытых тентами. Нас было несколько семей, и мы устроились возле этих грузов, охраняемых солдатами. К нашему удивлению поезд ушел очень быстро, в неизвестной нам направлении. Авиация противника кружила в небе, советских самолетов не было видно. Мы уже считали себя спасенными, но солдат, охранявший груз, оповестил нас о том, что товарняк перевозит бомбы и что если самолет обнаружит нас и выстрелит, то мы взлетим на воздух. Особого страха, должен я заметить, еще не было, так как мы пока не представляли себе что такое смерть на войне, потому что ее еще не видели.

На этом опасном товарняке мы, хранимые судьбой, добрались до станции Вознесенск, откуда эшелон уходил на фронт. У мамы были деньги, мы купили билеты на пассажирский поезд и, проехав весь юг Украины, Кривой Рог, Запорожье, прибыли в Батайск, Ростовской области, где нас впервые официально сняли с поезда как беженцев и накормили в столовой вкусными котлетами и борщом. Нам очень помогла та справка, которую мама с большим трудом раздобыла в Кишиневе перед отъездом. Я помню, дружелюбность украинского населения, которое выносило к поезду еду, фрукты, яблоки, и мне тогда казалось, что война продлится несколько недель, как говорили газеты, что в Германии будет революция, как нам внушали, и что мы вернемся целыми и невредимыми в Кишинев. Я был начитан и довольно для своих лет грамотен, поэтому где мог доставал газеты и, зная географию, говорил маме, что немцы продвигаются на восток, и что нам надо бежать, так как уже взяты Кишинев, Одесса, Львов и Минск. Думаю, что это так же сыграло роль в нашем спасении, так как многие эвакуированные оставались на тех местах, где им было лучше, потому что верили в быстрое окончание войны.

Из Батайска нас организованно увезли в город Сальск. Оттуда в Пролетарск – южный район Ростовской области, где мы осели на время в колхозе имени Буденного. Рядом протекала река Маныч. Там жили донские казаки, которые приняли нас дружелюбно. Мама пошла работать в колхоз. Фиму и меня отдали в детский сад, хотя я уже был взрослым, исключительно для пропитания. С нами была тетя Хана, жена одного из дедушкиных братьев и еще несколько семей. По соседству каким-то образом осели мои двоюродные сестры, и с ними оказалась бабушка Хейвит, которая, так и не встретив деда, влилась в группу эвакуированных, оказавшись среди своих близких.
В колхозе Буденного нам жилось довольно хорошо: мы были сыты, было лето и было тепло. Но однажды ночью, когда ситуация на фронте ухудшилась, о чем я знал из газет, в дверь постучали и грозный голос приказал указать на местоположение председателя колхоза и секретаря парторганизации, добавив: «Если не скажите, то буду стрелять». Нам сразу показалось, что это диверсанты, стало страшно, и тетя Хана скомандовала: «Ложитесь на пол!» Она крикнула, что мы ничего не знаем, нас оставили в покое, но мы еще долго лежали на полу и никак не могли прийти в себя.

После пережитого страха, женщины решили, что надо эвакуироваться из этих мест, несмотря на кажущиеся благополучие. Перед нами стал вопрос – куда ехать, ибо власти уже не интересовались нашей дальнейшей судьбой. Единственная железнодорожная ветвь из Пролетарска шла на северо-восток к Сталинграду, а не на Кавказ через Краснодар. Мама решительно поменяла очередной костюм папы на мешок со свежим белым хлебом. К этому хлебу мы захватили мешок лука, который у нас был. Затем мама наняла человека, отдав ему очередную вещь, так как деньги к тому времени кончились, и он отвез нас на станцию Пролетарская, где мы и другие эвакуированные незаметно ночью погрузили свои семьи на железнодорожные платформы с углем. Бабушек мы устроили в тамбурах, мальчишки сидели прямо на угле, были чумазые, запачканные. Так, с Божьей помощью, считая себя спасенными от возможных последствий, мы двинулись на Сталинград.
Ехали с большими остановками, брали уголь, разводили костры, женщины варили похлебку. Но прибыв на станцию Котельникова, у нас закончился запас и хлеба и лука. Мы сошли с поезда и ночевали на вокзале между деревьями.
И тут случилось очередное чудо. Будучи старшим среди мальчишек, я повел их на перрон, где непрерывным потоком на Сталинград шли воинские эшелоны. Это был конец осени 41 года. Мы с любопытством разглядывали военных и поезда. Однажды на первый путь подошел бронепоезд. По книгам Гайдара я знал, как выглядит бронепоезд и безошибочно узнал его. Из вагона вышел военный, чье лицо мне показалось знакомым. Мы подошли ближе, и я услышал: «Вайсман, это ты?» Каково же было мое удивление, когда я узнал в этом, уже старшем лейтенанте, директора школы Георгия Захаровича! Я рассказал ему, что мы эвакуируемся и застряли в Котельникова, не зная, что делать, что мама меняет вещи, и что мы живем в парке. Он спросил, есть ли у нас хлеб или деньги. Получив отрицательный ответ, Георгий Захарович исчез в поезде, который уже стоял под парами и через минуту выскочил на перрон с двумя буханками хлеба и 30 рублями одной банкнотой. Отдав их мне, он сказал: «У меня больше ничего нет. Скажи маме, чтобы немедленно ехала дальше». Как я впоследствии понял, это было то время, когда немцы шли на Сталинград и были где-то между Доном и Волгой.

Наступали холода. Среди эвакуированных появился человек, который начал вербовку на строительство оборонительных сооружений в город Абганерово, что в 100 километрах южнее Сталинграда. Он обещал зарплату, паек и теплые вещи. Мама ухватилась за этот спасательный круг и с двумя бабушками мы сели в пассажирский поезд, который шел на Сталинград. Нас высадили в Абганерово.
В моей памяти осталась теплая уютная комната, где мы жили. Каждое утро я уходил с мамой копать окопы. Должен сказать, что это были не простые окопы в человеческий рост, а это был противотанковый ров, который рылся машиной, а наша задача состояла в том, чтобы из глубины выносить оставшуюся там землю.
Явственно помню, что было множество людей, доставленных из Сталинграда, цвет советской интеллигенции, в шляпах, в беретах, одетых по-городскому, в основном пожилые мужчины и очень молодые женщины. Над нами жужжали фоки-вульфы, но бомб не сбрасывали. Очевидно, была аэрофотосъемка.
Наступала зима, работа была закончена и мы съехали на более дешевую квартиру. Четко помню, как ночью, находясь в каком-то амбаре, голодный, я шарил рукой по полу, находил единичные пшеничные зерна и подносил их ко рту.
Понимая, что так дальше жить нельзя, группа эвакуированных обратилась к властям, которые предложили переезд на зиму в калмыцкий колхоз Тибиткинерово, где можно было найти работу и перезимовать. На какое-то время мысли о войне, ушли на задний план, потому что главное было – выжить.

Погрузив последние пожитки, бабушек и Фиму на сани, мы двинулись в путь. Был страшный холод и начался буран. Вскоре я потерял из виду идущих сзади маму и других женщин. У нас был отрез теплой материи, который мама когда-то купила, чтобы сшить пальто для папы. Видя, что бабушка Хейвит, которая была легко одета, и, догадываясь, что ей холодно, я пытался накрыть ее полотном, но бабушка посмотрела на Фиму и сказала: «Лучше накрой Фиму и себя». Бабушка Хейвит замерзла у меня на глазах, но я не понимал этого, и лишь приехав в село, осознал, что бабушки нет в живых, после того, как встретившие нас мужчины сказали мне об этом. Нас выгрузили, повели в дом, а бабушку куда-то забрали. Через какое-то время пришли наши мамы. Кто хоронил бабушку, как и где, я не знаю.

В колхозе работы не оказалось. Помню, как нас всех поместили в одну комнату. С нами был единственный мужчина, пожилой сапожник, богатством которого был мешок с колодками для обуви. Однажды, когда нечем было топить «буржуйку» - железную печурку с дымоходом, выходящим в окно, обеспокоенные женщины, предложили ему топить печь колодками. Бедный пожилой человек стоял на коленях
и молил этого не делать, но другого выбора у нас не было. Тепло его колодок уберегло нас от замерзания еще несколько дней. Когда стало совсем невыносимо, мама наняла очередные сани, погрузила бабушку, меня и Фиму и увезла назад в Абганерово, откуда она решила непременно ехать дальше на Сталинград.
К тому времени у нас кончились продукты. Однажды я вышел на перрон, где почувствовал дурноту и головокружение и присел, очевидно бледный как стена, на скамейку. Солдаты, находившиеся вблизи, видя это, подхватили меня под руки и привели в зал ожидания. Мама поняла, что это был голодный обморок, вынула из чемодана еще одну вещь, ушла на перрон и вернулась с буханкой хлеба, разрезала ее и предложила всем по куску. Но бабушка Цейтл, которая очевидно понимала, что ей не выжить в свои 70 лет, отказалась кушать, добавив: «Я не голодна, отдай это детям». Вскоре после этого моя бабушка тихо и незаметно отошла в мир иной. И только много лет спустя, переоценивая эту историю, я понял, что она, так же как и бабушка Хейвит, пожертвовала собой ради детей. Когда я спросил маму, как она похоронила бабушку, она рассказала, что наняла двух молодых ребят, отдала им последний костюм дяди Колмана, и ночью они увезли ее на саночках и похоронили.

Приходится удивляться мужеству и жертвенности женщин нашей семьи. Царство им небесное! Теперь когда никого уже не осталось, один раз в году в Йом Кипур, я молча читаю заупокойную молитву Искор о всех ушедших членах семьи – далеких и близких, которые у меня всегда в сердце.

Перрон Абганерово был полон народу. Ждали редкого пассажирского поезда «Ростов-Сталинград». Нечеловеческими усилиями и, очевидно, личным обаянием мама достала билеты и сумела заставить совершенно чужих людей по прибытии поезда, который стоял 3 минуты, поднять нашу, теперь уже облегченную семью, и опустить в тамбур вагона. Помню, что буквально по плечам осаждающих вагон людей, эти ребята подняли Фиму, потом протолкнули маму, а я как-то пробрался сам. В руках у меня был последний мешок с обувью. Очутившись в вагоне, мы вздохнули с облегчением, чтобы уехать в очередную неизвестность.

В Сталинграде я первым соскочил с поезда, опустил свой мешок на землю и повернулся к маме, которая передала мне Фиму. Потом помог маме спуститься и вдруг услышал ее взволнованный голос: «А где же обувь?» Мешка с драгоценной зимней обувью не стало.

На вокзале был эвакопункт. Это было третье организованное учреждение на нашем пути. Мама показала свою, уже превратившуюся в лохмотья справку, нам дали талоны на питание на несколько дней вперед и направление в эвакогоспиталь, который помещался в школе. Это был конец 41 года. Немцы подходили все ближе и ближе. Отложив свою атаку на Москву, они рвались к Кавказской нефти. Чтобы решить эту задачу и выйти к Волге, перерезав тем самым снабжение для центра страны, они наступали на Сталинград армией Паулюса.

Гимназия

В гимназии я проучился один год. Помню, что пришел с отцом и сдал экзамен по математике, решив довольно простую задачу, а так же прочитал стихотворение Михая Эминеску.
Отец уплатил нужную сумму, и я стал гимназистом. Мне сшили форму с номерным знаком на левом плече, кажется, 47 номер. На голове я носил фуражку на кокарде которой красовались буквы «МЕ», так как гимназия носила имя Михая Эминеску.

В городе было много гимназий и лицеев, отдельно мужских и отдельно женских. Они носили имена румынских поэтов: Богдана Хаждеу, Александра Донича и так далее. Гимназии девочек носили имена принцессы Марии, принцессы Дадиани, а двоюродные сестры Рая и Галя при поддержки моего отца поступили в гимназию, которая была связана с именем генерала Бертелота. В этой гимназии обучение шло на французском языке.

В румынских школах процветала палочная дисциплина, аккуратизм, борьба за каллиграфический почерк. Клякса в домашнем задании приводила к наказанию. В углу класса располагалась кукурузная куча. Там на коленях стояли провинившиеся ученики. В ходу была так же линейка, которая приводилась в дейсвтие по любому справедливо заслуженному поводу.

Однажды, после проверки домашнего задания, учитель румынского языка Урсулеску, велел мне привести родителей. Пришла мама, и учитель показал ей кляксу на одной из страниц моей тетради. Вынув из секретера новую толстую тетрадь, он предложил ей проследить, чтобы я исписал испорченной страницей всю эту тетрадь в виде наказания. Мама не отходила от меня несколько вечеров при переписке, подавая какао, чтобы я не уснул. Наконец, я вручил вымученную тетрадь, расплывающемуся в улыбке господину Урсулеску.

Ежедневно по приходу в школу нас проверяли на чистоту: осматривали шею, воротнички, ногти и обязательное наличие двух платков: для глаз и носа. Так воспитывали гимназистов.

Помню, как на первый урок французского языка вошел грузный мужчина, все встали, и месье Друэ задал вопрос по-французски. Класс замер, однако несколько человек в классе изучали французский с гувернантками, поэтому нашелся мальчик, который ему ответил. С этого момента и до конца учебы мы, не знавшие ни одного слова по-французски, и он, не знавший ни одного слова по-румынски, прекрасно общались, и в результате этого общения я легко освоил французский и до сих пор могу прочитать отрывок из басни Лафонтена «Ворона и сыр».

Папа всегда в дни моего рождения и без повода одаривал меня книгами, в особенности романами Жуля Верна, поэтому на сегодняшний день я, наверное, рекордсмен по количеству прочитанных книг этого автора.
За короткий советский период обучения мне вспоминается особая тяга к книгам Аркадия Гайдара, которые я брал в городской библиотеке и упивался ими, так как это был новый для меня мир. Естественно, что русский язык я знал с детства, и учиться мне было легко.