В 1957 году кому-то из больших медицинских начальников пришло в голову оснастить сельские больницы рентгенологическими кабинетами, и всех молодых врачей послали в кишиневский мединститут на кафедру усовершенствования по рентгенологии.
После 4 месячной специализации, я получил дополнительную профессию рентгенолога и проработал 8 лет на полставки, несмотря на то, что приемы фактически доходили порой до 100 человек в день из-за огромного желания молдаван, живших в окрестных селах пройти обследование. Здание под кабинет выделили Глемб и Гаврилица. Так как оно располагалось рядом с библиотекой и винзаводом, то во второй половине дня я захаживал к своему другу Виктору Чернявскому, у которого всегда наготове был новый сорт вина.
Увлекшись рентгенологией, и имея на участке огромное количество больных рахитом детей, я решил делать снимки костей нижних конечностей. У меня скопилось множество снимков, я их описал, но дальше этого дело не пошло, потому что текущая работа отвлекла меня от науки. И что нового я мог открыть?
Мне надоело жить в старой развалюхе под названием амбулатория, и я попросил главврача Унгентской больницы Ваенберга решить проблему с моим жильем. К моему удивлению, я был первым, кто поставил данный вопрос на повестку дня. Как раз в этот период Советское государство начало закупать так называемые финские домики. Председатель колхоза Глемб, предоставил бригаду плотников, которые привезли и собрали трехкомнатный домик, с верандой, кухней, ванной и подвалом, который стал моим жилищем и жилищем всех последующих врачей.
Далее, вместе с коллективом мы решили посадить персиковый сад на территории амбулатории. Колхоз выделили саженцы, и через 3 года мы с большим удовольствием пробовали персики.
Однако, не всегда все шло гладко. Однажды с моим сыном произошла неприятная история: он простудился, играя с детьми и наглотавшись снега. Как следствие, у него развился острейший ларингит с потерей голоса и отеком гортани. Мы срочно отвезли его в Кишинев, где я провел несколько тяжелых дней и ночей у его постели. Благодаря внедрению в практику преднизолона, он выздоровел, хотя и сохранил на всю жизнь измененный тембр голоса.
Молдаване, которых я обслуживал, были ко мне расположены. По существующей традиции еще с румынских времен, они боготворили врача и приносили разную снедь, оставляя ее у порога дома. Вставая утром, я обнаруживал то курицу, то овощи, то виноград, то вино. Часть я съедал сам, но большую часть отдавал в больничную кухню. Так как моя жена с сыном чаще всего жила в Кишиневе, то я столовался в больнице. В нашем селе была молочная кухня, которой руководила русская женщина. По образцу этой кухни мы с колхозом организовали еще две молочных кухни для детей до года.
Расскажу об эпизоде с курицей, из-за которой я чуть не попал в лапы НКВД. Какая-то пожилая женщина привела ко мне свою больную дочь. Я диагностировал сложный порок сердца и пояснил матери, что болезнь не поддается лечению. В ответ женщина напомнила, что принесла курицу, о которой я не имел понятия. Когда из Унген приехал следователь и начал меня допрашивать по-поводу этого эпизода, я понял, что среди моих пациентов есть не только хорошие люди, но и кляузники. Были неприятности, но мои товарищи Каменкер и Гольдгамер, будучи знакомыми следователя, свели дело к обычному недоразумению.
Я должен еще раз благодарить колхоз и председателя Глемба, который видя мои муки с транспортом (ездить к больным приходилось на лошадях) поставил вопрос о покупке санитарной машины для больницы. Нам выделили чехословатскую машину «Шкода» и шофера, с которым я бороздил слякоть, а в сухую погоду наслаждался красотами природы.
