В 1957 году кому-то из больших медицинских начальников пришло в голову оснастить сельские больницы рентгенологическими кабинетами, и всех молодых врачей послали в кишиневский мединститут на кафедру усовершенствования по рентгенологии.

После 4 месячной специализации, я получил дополнительную профессию рентгенолога и проработал 8 лет на полставки, несмотря на то, что приемы фактически доходили порой до 100 человек в день из-за огромного желания молдаван, живших в окрестных селах пройти обследование. Здание под кабинет выделили Глемб и Гаврилица. Так как оно располагалось рядом с библиотекой и винзаводом, то во второй половине дня я захаживал к своему другу Виктору Чернявскому, у которого всегда наготове был новый сорт вина.

Увлекшись рентгенологией, и имея на участке огромное количество больных рахитом детей, я решил делать снимки костей нижних конечностей. У меня скопилось множество снимков, я их описал, но дальше этого дело не пошло, потому что текущая работа отвлекла меня от науки. И что нового я мог открыть?

Мне надоело жить в старой развалюхе под названием амбулатория, и я попросил главврача Унгентской больницы Ваенберга решить проблему с моим жильем. К моему удивлению, я был первым, кто поставил данный вопрос на повестку дня. Как раз в этот период Советское государство начало закупать так называемые финские домики. Председатель колхоза Глемб, предоставил бригаду плотников, которые привезли и собрали трехкомнатный домик, с верандой, кухней, ванной и подвалом, который стал моим жилищем и жилищем всех последующих врачей.

Далее, вместе с коллективом мы решили посадить персиковый сад на территории амбулатории. Колхоз выделили саженцы, и через 3 года мы с большим удовольствием пробовали персики.

Однако, не всегда все шло гладко. Однажды с моим сыном произошла неприятная история: он простудился, играя с детьми и наглотавшись снега. Как следствие, у него развился острейший ларингит с потерей голоса и отеком гортани. Мы срочно отвезли его в Кишинев, где я провел несколько тяжелых дней и ночей у его постели. Благодаря внедрению в практику преднизолона, он выздоровел, хотя и сохранил на всю жизнь измененный тембр голоса.

Молдаване, которых я обслуживал, были ко мне расположены. По существующей традиции еще с румынских времен, они боготворили врача и приносили разную снедь, оставляя ее у порога дома. Вставая утром, я обнаруживал то курицу, то овощи, то виноград, то вино. Часть я съедал сам, но большую часть отдавал в больничную кухню. Так как моя жена с сыном чаще всего жила в Кишиневе, то я столовался в больнице. В нашем селе была молочная кухня, которой руководила русская женщина. По образцу этой кухни мы с колхозом организовали еще две молочных кухни для детей до года.

Расскажу об эпизоде с курицей, из-за которой я чуть не попал в лапы НКВД. Какая-то пожилая женщина привела ко мне свою больную дочь. Я диагностировал сложный порок сердца и пояснил матери, что болезнь не поддается лечению. В ответ женщина напомнила, что принесла курицу, о которой я не имел понятия. Когда из Унген приехал следователь и начал меня допрашивать по-поводу этого эпизода, я понял, что среди моих пациентов есть не только хорошие люди, но и кляузники. Были неприятности, но мои товарищи Каменкер и Гольдгамер, будучи знакомыми следователя, свели дело к обычному недоразумению.

Я должен еще раз благодарить колхоз и председателя Глемба, который видя мои муки с транспортом (ездить к больным приходилось на лошадях) поставил вопрос о покупке санитарной машины для больницы. Нам выделили чехословатскую машину «Шкода» и шофера, с которым я бороздил слякоть, а в сухую погоду наслаждался красотами природы.

Ежегодно мы проводили медосмотры в школах. Это было нужно больше для отчетности, чем для выявления больных, однако эти поездки позволили мне познакомиться с интеллигенцией, с которой я впоследствии сдружился. 

Среди учителей выделялись директор уицештской школы по фамилии Колчак и будущий известный молдавский писатель Василий Иванович Василаки, учитель молдавского языка Четыренской школы. Еще до моего отъезда из Унцешт в 1965 году, он уехал в Москву, так как поступил в литературный институт имени Горького. До его отъезда мы с ним 
организовали первую колхозную футбольную команду.

В школах преподавали молодые выпускники Кишиневского пединститута и университета и все считали нужным быть знакомыми с доктором. Мы собирались в клубах, устаивали вечера, я играл на аккордеоне, а однажды даже выступил в клубе. Мы так же с удовольствием принимали участие в дне донора, который превращался в настоящий праздник, так как сопровождался бесплатным обед и вином для каждого донора. Кстати, первым всегда обнажал локтевую вену председатель колхоза Глемб, за что был удостоен значка почетного донора СССР. 

У меня появилась новое увлечение – книги. За их чтением, благодаря появившемуся электричеству, я проводил свое свободное время. У меня завелись знакомства в книжных магазинах, и я начал тратить деньги на книги, которые в послевоенные годы были редкой ценностью. Помню первые показушные советские издания, на которые я подписался. Среди них - собрание сочинений Шишкова, в тесненном красном переплете. Я ездил по библиотекам и, где только мог, брал книги, иногда безвозвратно. Так я поступил с книгой Стасова, которую увел из районной библиотеки и которой гордился всю свою жизнь. 

Мы отмечали дни рождения и свадьбы. Мой друг Сеня Каменкер, работавший по соседству в селе Пырлица, пригласил меня и Глемба на свое бракосочетание, которое состоялось у его родителей в Унгенах. Впоследствии, уже в Америке, мы нашли друг друга и однажды Сеня со своей женой Надей, на чей свадьбе я побывал лет 50 тому назад, приехали ко мне в Нью-Йорк из Лос-Анджелеса. 

В 1953 году умер великий вождь. Люди были в растерянности. Учитывая прогремевшее дело врачей, большинство которых было евреями, некоторые пациенты стали проявлять ко мне недоверие. Некоторые приходили, чтобы побеседовать. Они спрашивали: «Что нам теперь делать, вы у нас один, к тому же еврей, а тут партия говорит о каких-то евреях-отравителях?». На что я резонно отвечал: «Если вам нужен врач, то приходите, я вас не отравлю». Люди смеялись и уходили. 

Через несколько лет работы я обрел определенный статус, местные власти в период выборной компании выдвинули меня на пост председателя по выборам. Я по наивности думал, что буду иметь какой-то вес, и очень возгордился, на самом деле только назывался председателем, не выполняя никаких абсолютно функций.

Мои помощники принимали участие в приеме больных, в поездках по участкам, в патронировании детей до года в связи с высокой детской смертностью из-за рахита, пневмонии, дистрофии. 
В 52 году детская смертность до года была 16.5 %, а к моему отъезду снизилась до 4,5 %, что является наилучшим показателем моего вклада. Замечу, что мои теоретические знания были подкреплены целым чемоданом справочников. Когда я не мог поставить диагноз, то уходил в соседнюю комнату и быстро листал страницы в поисках ответов на затруднительные вопросы. Доктор на селе это универсал, мне приходилось иметь дело со всеми возможными болезнями. Я ездил на вызовы на лошадях, спускался с горы на лыжах зимой, а когда была непролазная грязь, конюх садил меня на лошадь верхом, и я с ужасом хватался за ее шею, пока не научился сидеть в седле. 

Молдаване особенно почитали трех человек в своих селах: священника, полицейского и врача. Эти люди присутствовали, обычно, в единственном числе, в отличии от учителей или других служащих. 

Вспоминается веселый эпизод. Однажды, идя по главной улице Унцешт, я встретил старушку, которая, не дав мне опомниться, бросилась целовать мне руку. Я смутился, сказал, что являюсь членом комсомола, а она ответила, что чтить врача надо как бога, ибо он спасает жизнь ее односельчанам. Такое начало врачебной карьеры было для меня, маменькиного сынка из буржуазной семьи, горожанина, совершенно необычным. Мне очень помогало и даже спасало неплохое знание молдавского и румынского языков, так как многие молдаване не говорили по-русски. 

Надо заметить, что в больнице не было электричества и она освещалась керосиновыми лампами. Конечно же, у меня возникла идея провести от винзавода электрическую линию, чтобы, по крайней мере, от движка завода получать на несколько часов свет. 

В процессе работы мне иногда приходилось открывать книгу приказов и выносить выговора, так как персонал разболтался за время отсутствия на этом участке врача. Естественно, что это вызывало недовольство некоторых, и в соответствии с советскими «обычаями» на меня начали катать жалобы во все инстанции, в частности, в райком и газету. 
Вспоминается такой случай. Одна из приехавших на работу медсестер, оставила свой пост и убежала на свидание в райцентр. Естественно, я вызвал ее на ковер и вкатил ей выговор с предупреждением. Через несколько дней завхоз принес мне местную газету, в которой было написано: «Врач Вайсман, обогатился за счет больницы, взяв себе в пользование казенные подушку, одеяло и… лошадь» Подобные инсинуации имели место еще много раз, ибо я был молодым, но строгим и отчитывал нерадивых. К слову сказать, я никогда не отчитывал местных сотрудниц молдаванок, так как они соблюдали дисциплину и, в отличие от приезжих, дорожили своей работой. Видимо эти бедные несчастные люди, которые только при советской власти начали есть хлеб вместо мамалыги, понимали, что это их больница, это их доктор и относились к своей работе с особой ответственностью. 



Я работал круто и, как мне казалось, с пользой. Несмотря на то, что работа была слишком объемистой, и один врач не справлялся, я все-таки решил не просить второго врача, много читал, ездил на семинары и даже пытался писать какие-то научные работы и делать выводы. 

Один раз в месяц я собирал цифровые отчеты у своего медперсонала, которые мне с самого начала показались взятыми с потолка, так как всегда оказывались неправдоподобно завышенными в лучшую сторону. Потом мне приходилась сдавать эти отчеты в высшие инстанции, и если моего начальника отчеты не устраивали, я должен был, посмотрев в потолок, поставить правильные цифры. Однажды я сделал доклад на районном собрании о пневмонии на моем участке. Эта маленькая статистическая работа получила одобрение у моего оппонента доктора Каменкера, который впоследствии защитил диссертацию и перебрался в Москву в клинику Мясникаова как заведующий карио отделением. Его родители жили в Унгенах, где я останавливался по проезду в Кишинев, и его мама кормила меня и провожала в обратный путь. После долгого промежутка времени, мы с ним встретились в Нью-Йорке и вспомнили былые дни. К сожалению, его уже нет в живых.