Из Сталинградской жизни.
 
 
Жизнь в Сталинграде нам казалась сплошным
праздником, потому что кормили, поили и возили в баню. Я с ребятами ходил по
пустующей школе, рассматривал экспонаты, библиотеку, иногда по ночам брал книгу
из шкафа и читал.
 
Сталинград расположен на холмах, и когда нас
возили в баню, то несчастный газик при подъеме в гору приостанавливался от
переключения скорости, чуть подавался назад, и мне казалось, что мы сейчас
разобьемся, сорвавшись с горы. Это ощущение страха я пронес через всю жизнь.
 
Потом заболела мама. Сердобольный доктор по
фамилии Ланг убедил ее лечь в больницу и не беспокоиться за детей. Он уложил ее
в отделение для больных сыпным тифом. Мама была острижена наголо и, перенеся
тифозный бред, иногда выглядывала в окно, а мы с Фимой махал ей рукой.
 
ПотомФимочка заболел дизентерией, и его так же госпитализировали, а позже
перевели в детское отделение из-за осложнения в виде воспаления почек.

Я остался один. В начале 42 года оставшихся беженцев
начали переправлять на левый берег Волги в бывшую республику немцев в Поволжье.
Места эти были незаселенны, так как немцев выселили оттуда в 41 году в Сибирь и
Среднюю Азию. Меня тоже хотели отправить, несмотря на мой отказ ехать без мамы
и брата. И тут опять произошло чудо. На пути к безжалостным чиновникам стал
доктор Ланг и принял соломоново решение. Вместо того, чтобы разлучить семью,
он отправил меня в палату к брату, где мы с ним лежали на одной койке. Разница
в 6 лет позволяла мне считаться старшим в семье в отсутствии мамы и,
естественно, я нежнейшим образам его обхаживал.
 
К моменту выздоровления Фимы, к нам в палату
положили несколько детей из блокадного Ленинграда. Даже сейчас, будучи врачом и
видя больных дистрофией в первые годы работы, я не могу описать в каком виде
предстали передо мной эти несчастные дети, на которых были только кожа, кости
да впалые глаза. Еще помню страшную картину, которую не могу обойти молчанием.
В палату вошел мужчина, тоже из Ленинграда, выглядевший, так же как и дети, и
попросил санитарку сварить ему курицу, так как он хочет умереть сытым. При этом
он вытащил пачку червонцев. Через несколько часов, а все это происходило ночью,
пришла санитарка с кастрюлей, пригласила из соседней взрослой палаты этого
мужчину и предложила ему еду. Мужчина посмотрел, понюхал и начал кушать. Не
доев и половины, он повалился на бок и на моих глазах скончался. Эта сцена
лежит в моем сознании, и всякий раз я ее рассказываю, как самый страшный эпизод
моей Сталинградской эпопеи, ибо именно тогда я осознал по настоящему, что такое
смерть.