Однажды я и мои товарищи выехали на пикник в так называемый Реденский лес, получивший свое название от села Старые Редены.

Уединившись в кустарник по нужде, я случайно обнаружил, глубоко ушедший в землю надгробный камень, на котором можно было прочитать слово «Таврический». Будучи хорошо подкованным в истории и географии, я сразу сообразил, что именно в этом месте скончался князь Потемкин-Таврический, по дороге из Ясс в Николаев. Будучи человеком ужасно деятельным, я, скорее всего, организовал бы торжественное мероприятие по поводу обнаружения камня и наверняка оповестил об этом газеты, если бы в этот период своей жизни не был целиком погружен в ухаживание за своей будущей женой Валентиной. Поэтому я ограничился тем, что сообщил о находке в краеведческий музей Кишинева. Работники музея приняли сведения с благодарностью, но через 2 года я покинул Унцешты и до сегодняшнего дня мне ничего не известно о судьбе этого камня.

Блуждая по Интернету, мне удалось раскопать фотографию памятника Потемкину-Таврическому, который находится в селе Старые Редены. Весь вопрос, тот ли это самый камень?

В 1963 году главврачей сельских больниц вызвал главврач районной больницы для получения новых медработников. Поскольку я был более расторопным и вставал рано, то приехал первым. Главврач Ваенберг с улыбкой сказал: «Ты первый «покупатель», я тебя знаю, сейчас выберешь самых красивых». Он завел меня в зал. Там сидело человек 20 девушек. Я обошел их кругом и попытался выбрать 2 медсестер, которые мне полагались. Мой взгляд, который сопровождался при обходе еле сдерживаемыми усмешками, остановился на двух девушках, сидящих рядом: одна была яркая блондинка, другая почти цыганка. Почему-то я сразу решил, что возьму их и задал только один вопрос: «Поедите ко мне?». Валя, которая была страшно утомлена переездом из Ростова, и которой нечего было терять, первая сказала: «Да».



Лиза поддержала ее. Таким образом, я получил фельдшера и патронажную сестру. Посадив девушек в свою маленькую "Шкоду", я отправился в путь. Все 30 минут езды мой взгляд был прикован к блондинке Валентине. Я почувствовал к ней непонятное влечение и понял, что я влюбился с первого взгляда…



Теперь расскажу об эпизоде с Лизой. Спустя примерно год, Лиза пришла ко мне в кабинет со слезами на глазах и рассказала, что беременна и что ее парень, по фамилии Поя служит в Одессе и категорически отказывается на ней жениться. Долго не думая, я решил ей помочь. Но как? Я написал письмо генералу армии Бабаджаняню , который сменил Жукова на посту командующего одесским округом. В письме я изложил ситуацию и попросил его содействия. Каково же было наше с Лизой удивление, когда примерно через несколько недель приехал жених и предложил руку и сердце. В последующем Лиза родила ребенка и прожила в браке 15 лет, но потом, к сожалению, ушла из жизни.

Еще один довольно забавный эпизод этого периода произошел, когда однажды после школьного медосмотра я, Валя и Коля Попович заглянули на винзавод. Мой товарищ, винодел и хозяин этого завода Виктор Чернявский, усадил нас, как обычно, за стол и угостил вином. Это был выведенный им новый сорт, который мы пили как воду. Но когда мы вернулись в амбулаторию, то обнаружили, что у нас подкашиваются ноги. Мы свалились кто на диван, кто на стул, кто просто сел на пол. Так закончилась апробация нового сорта вина, и мы, как подопытные кролики испытали на себе все свойства алкогольного опьянения.

И так, жизнь продолжалась. Менялось поколение моих работников, я стал добиваться определенных успехов в своей карьере. Мне удалось снизить детскую смертность до минимума, я сделал несколько докладов на врачебных конференциях и был на хорошем счету. Я много читал, у меня появился проигрыватель, и я покупал пластинки, в основном классической музыки, начиная утро с прослушивания Бетховена. Мы часто выезжали на уборку урожая, помогая колхозу. Это были счастливые дни, пока не прислали второго врача по фамилии Бобрикова.

Вначале я обрадовался и отдал ей терапию, родовспоможение и детство. Но разве я мог ужиться со вторым врачом, которая везде совала свой нос? Однажды я поймал ее на том, что она делала подпольные аборты, а в графе «диагноз» ставила гастрит. Я поехал к главврачу района Ваенбергу Моисею Мироновичу и все ему рассказал, после чего он взял Бобрикову к себе в районную больницу, чем совершил в моих глазах подвиг.

Спокойная обстановка в больнице восстановилась, пока не произошел один неприятный случай. Я собирался поехать в Кишинев на выходные. Когда я садился в машину, меня позвала сестра, чтобы я посмотрел больную из села Мануэлешты. У больной была высокая температура, озноб, головная боль и не совсем четко вырисовывался диагноз. Вместо того чтобы остаться ради этой больной, как я это делал всегда, я написал диагноз «грипп», сделал назначение и умчался на вокзал. Я не мог предположить, что у больной на самом деле был сыпной тиф, которым она заразилась от приехавшего из командировки мужа. Трагизм состоял в том, что когда я вернулся, больная скончалась. Я доложил об этом главврачу района, главврач в министерство. Налетела санитарно эпидемиологическая служба и начала мыть завшивленное население. Несмотря на то, что мы в обязательном порядке осматривали больных на вшивость, в истории болезни именно этой пациентки, как это обычно бывает, не оказалось записи медсестры, что она больную осмотрела. Я был наказан. Хорошо, что меня не отдали под суд, а просто сняли с должности главврача больницы, разжаловав в простые ординаторы. Вскорости, из Кишинева снова прислали второго врача, а меня мобилизовали на должность районного невропатолога в Унгены.

Надо добавить, что после тщательной промывки населения было еще несколько случаев тифа, но с благополучным исходом. Опять-таки по моему настоянию колхоз выделил помещение под баню. Это была первая баня на сельском участке, которой, надо сказать, колхозники пользовались с большой неохотой. Я был вызван на коллегию в министерство, получил строгий выговор с занесением в личное дело, но, можно сказать, отделался легким испугом.

Теперь я уезжал на работу в Унцешты рано утором и возвращался поздно вечером. Теперь я должен рассказать о том невероятном случае, благодаря которому я встретил свою будущую жену.

Теперь расскажу о моих взаимоотношениях с местным священником.

В первые годы работы у меня была высокая детская смертность, не смотря на широко введенный в практику пенициллин. Пытаясь выявить источник проблемы, я пришел к выводу, что одной из основных причин была церковь, а точнее, крещение новорожденных в холодной купели. Несмотря на то, что священник Николай Дмитриевич, помог покрасить окна и двери цинковыми белилами, которые я у него одолжил, так и не отдав, я, будучи убежденным атеистом, написал на него разгромную статью в местную газету. Появление статьи, кстати, не изменила хорошего его ко мне отношения.
Мы были молоды, и каждый по-своему приносил пользу людям.

Однажды мне довелось оказать медицинскую помощь его супруге. Меня вызвали к постели больной, и я был встречен гостеприимным столом с едой и выпивкой. Осмотрев больную, я сказал батюшке буквально следующее: «У вашей жены острый холецистит, но почему вы вызвали меня, а не молились о ее выздоровлении Богу?» На что он хитроумно ответил: «Конечно, я мог молиться с утра до вечера, но врач это бог медицины на земле. Делайте свое дело, а я буду делать свое». Больную вы вылечили.

Много лет спустя, живя в Ростовской области, ко мне за медицинской помощью обратился священник из хутора Ленинка. Мы разговорились, священник оказался очень эрудированным, даже знал иврит. Мы подружились настолько, что он стал снабжать меня церковной литературой. В одном из журналов я прочитал, что священник села Четырены награжден высшей наградой церковной власти, орденом святого Владимира. Надо сказать, что я почувствовал гордость за то, что был знаком с отцом Николаем.

В 1957 году кому-то из больших медицинских начальников пришло в голову оснастить сельские больницы рентгенологическими кабинетами, и всех молодых врачей послали в кишиневский мединститут на кафедру усовершенствования по рентгенологии.

После 4 месячной специализации, я получил дополнительную профессию рентгенолога и проработал 8 лет на полставки, несмотря на то, что приемы фактически доходили порой до 100 человек в день из-за огромного желания молдаван, живших в окрестных селах пройти обследование. Здание под кабинет выделили Глемб и Гаврилица. Так как оно располагалось рядом с библиотекой и винзаводом, то во второй половине дня я захаживал к своему другу Виктору Чернявскому, у которого всегда наготове был новый сорт вина.

Увлекшись рентгенологией, и имея на участке огромное количество больных рахитом детей, я решил делать снимки костей нижних конечностей. У меня скопилось множество снимков, я их описал, но дальше этого дело не пошло, потому что текущая работа отвлекла меня от науки. И что нового я мог открыть?

Мне надоело жить в старой развалюхе под названием амбулатория, и я попросил главврача Унгентской больницы Ваенберга решить проблему с моим жильем. К моему удивлению, я был первым, кто поставил данный вопрос на повестку дня. Как раз в этот период Советское государство начало закупать так называемые финские домики. Председатель колхоза Глемб, предоставил бригаду плотников, которые привезли и собрали трехкомнатный домик, с верандой, кухней, ванной и подвалом, который стал моим жилищем и жилищем всех последующих врачей.

Далее, вместе с коллективом мы решили посадить персиковый сад на территории амбулатории. Колхоз выделили саженцы, и через 3 года мы с большим удовольствием пробовали персики.

Однако, не всегда все шло гладко. Однажды с моим сыном произошла неприятная история: он простудился, играя с детьми и наглотавшись снега. Как следствие, у него развился острейший ларингит с потерей голоса и отеком гортани. Мы срочно отвезли его в Кишинев, где я провел несколько тяжелых дней и ночей у его постели. Благодаря внедрению в практику преднизолона, он выздоровел, хотя и сохранил на всю жизнь измененный тембр голоса.

Молдаване, которых я обслуживал, были ко мне расположены. По существующей традиции еще с румынских времен, они боготворили врача и приносили разную снедь, оставляя ее у порога дома. Вставая утром, я обнаруживал то курицу, то овощи, то виноград, то вино. Часть я съедал сам, но большую часть отдавал в больничную кухню. Так как моя жена с сыном чаще всего жила в Кишиневе, то я столовался в больнице. В нашем селе была молочная кухня, которой руководила русская женщина. По образцу этой кухни мы с колхозом организовали еще две молочных кухни для детей до года.

Расскажу об эпизоде с курицей, из-за которой я чуть не попал в лапы НКВД. Какая-то пожилая женщина привела ко мне свою больную дочь. Я диагностировал сложный порок сердца и пояснил матери, что болезнь не поддается лечению. В ответ женщина напомнила, что принесла курицу, о которой я не имел понятия. Когда из Унген приехал следователь и начал меня допрашивать по-поводу этого эпизода, я понял, что среди моих пациентов есть не только хорошие люди, но и кляузники. Были неприятности, но мои товарищи Каменкер и Гольдгамер, будучи знакомыми следователя, свели дело к обычному недоразумению.

Я должен еще раз благодарить колхоз и председателя Глемба, который видя мои муки с транспортом (ездить к больным приходилось на лошадях) поставил вопрос о покупке санитарной машины для больницы. Нам выделили чехословатскую машину «Шкода» и шофера, с которым я бороздил слякоть, а в сухую погоду наслаждался красотами природы.

Теперь я хочу рассказать о директоре винзавода в Унцештах.
Виктор Чернявский приехал на работу вместе со мной, священником отцом Николаем и председателем колхоза Глембом. Глемб представлял советскую власть и колхозное крестьянство. Отец Николай -духовную сторону жизни населения. Я осуществлял функцию оздоровителя, а вот русский парень Виктор Чернявский был самой важной персоной, ибо обладал главным: вином, спиртом и электричеством. Кто только не приезжал к Виктору из высоких начальников, чтобы выпить! Кто только не стремился к дружбе с ним! Я часто бывал у него в гостях, чтобы выклянчить очередной бидон со спиртом. Спирт был в те годы разменной монетой, за которую можно было достать все. Часто жена Виктора Алла, чтобы сократить потребляемое им количество вина, садилась выпивать с ним на пару. Иногда, якобы для дегустации, Виктор вызвал меня. Деваться мне было некуда, и я с удовольствием приходил в эту семью на посиделки. Однако попытки Виктора меня споить, не увенчались успехом. Зато с его помощью я сделал много полезного и для больницы и для села Унцешты.

Одним из главных моих проектов, связанных с Виктором, была электрификация больницы, которая, как я уже упоминал, освящалась керосиновыми лампами. Без особых колебаний Виктор откликнулся на мою просьбу помочь, и мне оставалось только раздобыть дефицитные на тот период столбы и алюминиевую проволоку. Получив заявку от главврача района, и очередной бидон спирта от Виктора, мы с завхозом больницы, Володей Марар, поехали в медснаб Кишинева на колхозном грузовике. Полдня я уговаривал заведующего отпустить мне эти товары. Он долго не сдавался, находя то те, то иные причины, и когда я исчерпал все доводы, Володя принес из машины драгоценный бидон, который подействовал на директора медснаба лучше всяких уговоров.
Таким образом, мой завхоз и его помощники начал грузить столбы, которые удивили меня своей толщиной, а так же огромный рулон проволоки неподъемного веса. Я заехал к родителям на Кузнечную, где нас покормили, и через 5 часов усталые, но довольные мы прибыли в Унцешты. Следующим этапом нужно было осуществить проводку линии электропередач от винзавода до больницы. Для этого как раз пригодилась моя дружба с председателем колхоза Михаилом Исааковичем Глембом, так как мне не стоило труда выклянчить у него бригаду колхозников, монтеров, электриков, которые в течение пары недель проложили первое, в истории этих молдавских сел, электричество. Заметим, это сделало не государство, не горком и даже не колхоз, а молодой энергичный доктор. И как тут было не крикнуть «да здравствует лампочка Ильича!», обходя наши освещенные палаты. Правда свет давали только ночью и рано утром, но этого было достаточно для начала. В ближайшие годы, опять таки с помощью колхоза и главврача Ваенберга, мы расширили больницу с 15 до 20 коек, открыли рентгеновский, физиотерапевтический и зубоврачебный кабинеты. Сегодня я удивляюсь, почему меня всегда ругали, и наказывали и никогда не хвалили за эти деяния? И почему два еврея, главврач района и председатель колхоза, получали постоянные выговора исключительно из-за меня третьего еврея, который видимо в силу особенности своего характера просто не мог сидеть без дела, ожидая, когда другие соизволят выполнить ту или иную работу? Тогда я еще не понимал, что это типичный антисемитизм и просто следовал своим внутренним порывам. Много лет спустя, в Трускавце я встретил и Глемба, и Ваенберга, и мы с удовольствием вспомнили те времена, когда были молоды.

После того, как лампочка Ильича зажглась и в моей квартире, я принял решение приобрести радиоприемник. В те годы достать электротехнику было практически не возможно. Я попросил своего отца, и он за мою первую, после проведения электричества, зарплату приобрел радиоприемник. Это была особая награда для меня, любителя музыки.

Что касается Виктора, то в конце концов он спился и уехал с семьей в город Елец. Надо сказать, что он был отличным товарищем. Вспоминается забавный случай, когда он предложил мне научиться ездить на его мотоцикле. Чувствуя себя настоящим мужчиной, я залез в седло, без раздумий нажал на газ, но мотоцикл вытолкнул меня, и я оказался на земле. Так закончилась моя единственная попытка освоить мотоцикл.

Как я говорил выше, на моем участке была большая детская смертность, особенно среди детей до года. У ослабленных войной и голодом 47 года матерей часто рождались недоношенные, склонные к рахиту и дистрофии дети, которые требовали повышенного к себе внимания. У нас были патронажные сестры, с которыми я выезжал на ежемесячные медосмотры детей и оказание им посильной помощи, включая бесплатную выдачу лекарств. Такая практика себя оправдывала, хотя и требовала от медперсонала больших усилий, потому что поездки выполнялись в любую погоду.

На моем участке было много женщин, которых осматривала акушерка. Она же принимала роды. Роды были единственной медицинской деятельностью, в которой я плавал. Интересно заметить, что по молдавским обычаям, мужья рожениц стояли за дверью с полотенцами для акушерок в подарок и бутылью вина, которым окропляли губы младенцам, появившимся на свет.


Однажды мне пришлось сделать прерывание беременности, не имея никакого опыта и никогда прежде этой процедуры не делая. Была страшная непогода, и одна из моих медсестер, нуждающаяся в прерывании беременности, отказалась ехать в Унгены и попросила, чтобы операцию провел я. На мой отказ и попытку сослаться на неопытность, она сказала с улыбкой: «Я вам буду говорить, что делать». Я прочитал в книге ход операции, и под контролем медсестры, которая одновременно являлась и пациенткой, а так же при помощи другой ассистирующей медсестры мы сделали аборт. Несмотря на мои старания, через неделю операцию пришлось переделать, так как кровотечение не прекратилось. К счастью, все закончилось благополучно, но я больше в жизни не делал абортов, хотя и поехал на двухдневный семинар по акушерству, чтобы усовершенствовать свои навыки и получить об этом справку.

В процессе работы я часто проявлял талант организатора. Я поехал в типографию, привез бутылку спирта и попросил, чтобы мне отпечатали 1000 бланков-анкет для гинекологических больных и больных с заболеваниями щитовидной железы (видимо в питьевой воде не хватало йода, так как я наблюдал много больных с зобом). После этого я поручил акушеркам и фельдшерам осмотреть всех имеющихся на участках женщин и заполнить анкеты. Но дальше этих статистических данных дело не пошло. Толстые папки бумаг, которые я привез в ростовскую область, так и остались догнивать у меня в гараже.

Теперь расскажу о маститах. Мастит был бичом нашего участка из-за отсутствия санитарии при кормлении. У меня не было понятия, как с ними бороться, а спрашивать у акушерки не хотелось из-за нежелания показать свое незнание по этому вопросу. Тогда я взял учебник Вишневского «Местная анестезия новокаином». По рисункам в этой книги я, после местной анестезии, смело взял в руки скальпель, сделал разрезы, проложил турунды для дренажа и наложил повязку с мазью Вишневского. Результат оказался превосходным - через неделю больные выздоравливали.

Порой я встречал на улицах наших сел, людей (особенно женщин) с провалившимися носами, что заставило меня вспомнить лекции профессора Борзова, предупреждавшего, что мы столкнемся в своей работе с сифилисом 3 степени. Таких больных мы брали на учет и лечили биохинолем.

Еще хочу рассказать, как я сделал первую пункцию брюшной полости. Однажды пришел больной, с огромным животом. Он страдал циррозом печени, который осложнился асцитом. На участке, после предыдущего врача, я обнаружил несколько сумок с различными инструментами, очевидно военного происхождения. В одной из сумок я нашел троакар – полую трубку с гвоздем внутри. Этим гвоздем я должен был проколоть брюшную стенку больного, войти в брюшную полость и удалить накопившуюся жидкость. Сделав новокаиновую блокаду, я смело пошел на эту процедуру: воткнул гвоздь и из троакара под большим давлением начала вытекать жидкость.

Третий мой героический подвиг это введение кислорода в брюшную полость туберкулезным больным с целью поджатия легкого. Этой процедуре я научился у доктора Остниса. Доктор Остнис был большим чудаком. Его жена, очень милая женщина, работала окулистом, и, к сожалению, рано умерла. Судьбе было угодно, что когда Остнис уехал в Израиль, то наш общий товарищ Тененбойм способствовал его женитьбе на моей троюродной сестре Сале Ланда, в свою очередь тоже потерявшей мужа. Вспомним, что это был тот самый физик Ланда, который помог мне на вступительных экзаменах в институт, закрыв глаза на подсказки моих товарищей.
Но вернемся к туберкулезу на моем участке. В связи с большим количеством больных, я выдвинул очередное новаторское предложение: создать в селе Четырены дневной полустационар. Колхоз должен был выделить помещение, питание и 10 коек с обслуживающим персоналом для больных, а больница, с согласия районного туболога – бесплатные медикаменты. Так как моим другом и помощников был председатель колхоза Глемб, это новаторство было проведено через правление колхоза, и стационар начал действовать с большой пользой в последующем. Так как я научился делать превмоперитонеум, то есть вводить кислород в брюшную полость, то через несколько лет мы почти избавились от туберкулезных больных.

Ежегодно мы проводили медосмотры в школах. Это было нужно больше для отчетности, чем для выявления больных, однако эти поездки позволили мне познакомиться с интеллигенцией, с которой я впоследствии сдружился. 

Среди учителей выделялись директор уицештской школы по фамилии Колчак и будущий известный молдавский писатель Василий Иванович Василаки, учитель молдавского языка Четыренской школы. Еще до моего отъезда из Унцешт в 1965 году, он уехал в Москву, так как поступил в литературный институт имени Горького. До его отъезда мы с ним 
организовали первую колхозную футбольную команду.

В школах преподавали молодые выпускники Кишиневского пединститута и университета и все считали нужным быть знакомыми с доктором. Мы собирались в клубах, устаивали вечера, я играл на аккордеоне, а однажды даже выступил в клубе. Мы так же с удовольствием принимали участие в дне донора, который превращался в настоящий праздник, так как сопровождался бесплатным обед и вином для каждого донора. Кстати, первым всегда обнажал локтевую вену председатель колхоза Глемб, за что был удостоен значка почетного донора СССР. 

У меня появилась новое увлечение – книги. За их чтением, благодаря появившемуся электричеству, я проводил свое свободное время. У меня завелись знакомства в книжных магазинах, и я начал тратить деньги на книги, которые в послевоенные годы были редкой ценностью. Помню первые показушные советские издания, на которые я подписался. Среди них - собрание сочинений Шишкова, в тесненном красном переплете. Я ездил по библиотекам и, где только мог, брал книги, иногда безвозвратно. Так я поступил с книгой Стасова, которую увел из районной библиотеки и которой гордился всю свою жизнь. 

Мы отмечали дни рождения и свадьбы. Мой друг Сеня Каменкер, работавший по соседству в селе Пырлица, пригласил меня и Глемба на свое бракосочетание, которое состоялось у его родителей в Унгенах. Впоследствии, уже в Америке, мы нашли друг друга и однажды Сеня со своей женой Надей, на чей свадьбе я побывал лет 50 тому назад, приехали ко мне в Нью-Йорк из Лос-Анджелеса. 

В 1953 году умер великий вождь. Люди были в растерянности. Учитывая прогремевшее дело врачей, большинство которых было евреями, некоторые пациенты стали проявлять ко мне недоверие. Некоторые приходили, чтобы побеседовать. Они спрашивали: «Что нам теперь делать, вы у нас один, к тому же еврей, а тут партия говорит о каких-то евреях-отравителях?». На что я резонно отвечал: «Если вам нужен врач, то приходите, я вас не отравлю». Люди смеялись и уходили. 

Через несколько лет работы я обрел определенный статус, местные власти в период выборной компании выдвинули меня на пост председателя по выборам. Я по наивности думал, что буду иметь какой-то вес, и очень возгордился, на самом деле только назывался председателем, не выполняя никаких абсолютно функций.

Мои помощники принимали участие в приеме больных, в поездках по участкам, в патронировании детей до года в связи с высокой детской смертностью из-за рахита, пневмонии, дистрофии. 
В 52 году детская смертность до года была 16.5 %, а к моему отъезду снизилась до 4,5 %, что является наилучшим показателем моего вклада. Замечу, что мои теоретические знания были подкреплены целым чемоданом справочников. Когда я не мог поставить диагноз, то уходил в соседнюю комнату и быстро листал страницы в поисках ответов на затруднительные вопросы. Доктор на селе это универсал, мне приходилось иметь дело со всеми возможными болезнями. Я ездил на вызовы на лошадях, спускался с горы на лыжах зимой, а когда была непролазная грязь, конюх садил меня на лошадь верхом, и я с ужасом хватался за ее шею, пока не научился сидеть в седле. 

Молдаване особенно почитали трех человек в своих селах: священника, полицейского и врача. Эти люди присутствовали, обычно, в единственном числе, в отличии от учителей или других служащих. 

Вспоминается веселый эпизод. Однажды, идя по главной улице Унцешт, я встретил старушку, которая, не дав мне опомниться, бросилась целовать мне руку. Я смутился, сказал, что являюсь членом комсомола, а она ответила, что чтить врача надо как бога, ибо он спасает жизнь ее односельчанам. Такое начало врачебной карьеры было для меня, маменькиного сынка из буржуазной семьи, горожанина, совершенно необычным. Мне очень помогало и даже спасало неплохое знание молдавского и румынского языков, так как многие молдаване не говорили по-русски. 

Надо заметить, что в больнице не было электричества и она освещалась керосиновыми лампами. Конечно же, у меня возникла идея провести от винзавода электрическую линию, чтобы, по крайней мере, от движка завода получать на несколько часов свет. 

В процессе работы мне иногда приходилось открывать книгу приказов и выносить выговора, так как персонал разболтался за время отсутствия на этом участке врача. Естественно, что это вызывало недовольство некоторых, и в соответствии с советскими «обычаями» на меня начали катать жалобы во все инстанции, в частности, в райком и газету. 
Вспоминается такой случай. Одна из приехавших на работу медсестер, оставила свой пост и убежала на свидание в райцентр. Естественно, я вызвал ее на ковер и вкатил ей выговор с предупреждением. Через несколько дней завхоз принес мне местную газету, в которой было написано: «Врач Вайсман, обогатился за счет больницы, взяв себе в пользование казенные подушку, одеяло и… лошадь» Подобные инсинуации имели место еще много раз, ибо я был молодым, но строгим и отчитывал нерадивых. К слову сказать, я никогда не отчитывал местных сотрудниц молдаванок, так как они соблюдали дисциплину и, в отличие от приезжих, дорожили своей работой. Видимо эти бедные несчастные люди, которые только при советской власти начали есть хлеб вместо мамалыги, понимали, что это их больница, это их доктор и относились к своей работе с особой ответственностью. 



Я работал круто и, как мне казалось, с пользой. Несмотря на то, что работа была слишком объемистой, и один врач не справлялся, я все-таки решил не просить второго врача, много читал, ездил на семинары и даже пытался писать какие-то научные работы и делать выводы. 

Один раз в месяц я собирал цифровые отчеты у своего медперсонала, которые мне с самого начала показались взятыми с потолка, так как всегда оказывались неправдоподобно завышенными в лучшую сторону. Потом мне приходилась сдавать эти отчеты в высшие инстанции, и если моего начальника отчеты не устраивали, я должен был, посмотрев в потолок, поставить правильные цифры. Однажды я сделал доклад на районном собрании о пневмонии на моем участке. Эта маленькая статистическая работа получила одобрение у моего оппонента доктора Каменкера, который впоследствии защитил диссертацию и перебрался в Москву в клинику Мясникаова как заведующий карио отделением. Его родители жили в Унгенах, где я останавливался по проезду в Кишинев, и его мама кормила меня и провожала в обратный путь. После долгого промежутка времени, мы с ним встретились в Нью-Йорке и вспомнили былые дни. К сожалению, его уже нет в живых.

И так, в 24 года я был главврачом сельского врачебного участка и получал 550 рублей, к которым добавились зарплата трахоматозного детского дома. В трахоматозном доме мне приходилось выворачивать у детей веки и выдавливать трахоматозные зерна из глаз. Директором школы трахоматозного детского дома был молодой армянин. Свою красавицу жену он держал дома и никому не показывал. Однако, через несколько лет и он и его жена куда-то исчезли, а с ними исчезла и моя дополнительная зарплата. Детский дом закрыли, а мне добавили полставки из районного бюджета как ординатору больницы.

Мой район обслуживания состоял из 8 сел: Вульпешты, Мануэлешты, Резина, Старая Флорицоя, Новая Флорицоя, Грозаска и два самых больших села – Четырены и Унцешты, где находились сельсовет и больница. Я обслуживал 12 тысяч восемьсот человек, принадлежащих к трем колхозам, которые впоследствии объединились под руководством Глемба Михаила Исааковича, ставшего моим лучшим другом. Сейчас он живет в Израиле, и мы регулярно беседам по телефону, вспоминая былые дни. Нашел его Абраша Паромщик, который работая в полиции, сумел отыскать его следы в Израиле. О Глембе мне хотелось бы сказать много хороших слов. Он построил дом для врачей, купил нам машину «Шкоду», помог мне открыть дневной полустационар для туберкулезных больных. За эту и другую необходимую помощь медикам Унцешт, он периодически получал выговора от райкома партии, ибо там считали, что еврей еврею помогает слишком много. На это Глемб резонно отвечал: «Врача население приняло как своего, и он много работает на пользу нашего колхоза».

Впоследствии, я познакомился с тремя председателями колхозов, секретарями парторганизаций и председателями сельских советов. Хочу отдать дань не только Глембу, но и двум другим председателям колхозов, которые тоже мне помогали. Ими были Гаврилица Василий Иванович и Беженар (имени не помню). Главврач районной больницы Коняева, соблазнившая нас на работу, сменивший ее Ваенберг Моисей Миронович, товарищи из соседних больниц, а так же старшие коллеги из районных больниц тоже оказали влияние и поддерживали меня в первые годы работы на селе.
Со мной работали мои главные помощники: фельдшера Александров Иван Петрович и Попович Николай. И, конечно же, меня окружали красивые девушки, поочередно приезжавшие и уезжавшие: фельдшера, акушерки, медсестры: фельдшер Юля, мед сестра Светлана Макряк, акушерка Зина, ставшая впоследствии врачом и чемпионкой Кишинева по фехтованию, медсестры Лиза и Валя, впоследствии ставшая моей женой.

Вспоминаю дружбу с другим доктором, Эпштейном, который заведовал больницей в селе Петрешты. Много лет спустя, отдыхая в Ялте, я с ним случайно встретился на улице, и он меня пригласил в туберкулезный санаторий в Алупке, в котором работал начмедом. Мы отпраздновали нашу встречу спиртом, разведенным, как обычно бывает у медиков, глюкозой. Я пытался найти его из Нью-Йорка, но все попытки наладить с ним телефонную связь были безуспешны. Еще одни коллега Тененбойм Миша, тоже заведовал сельским участком в селе Валя-Маре, расположенном, так же как и Петрешны на границе с Румынией. Однажды по пути из Унген в Кишинев, меня Мишу и Сеню за отсутствие билета в престижном поезде «Бухарест-Москва» чуть не арестовали. Мы не взяли билеты и отказались платить штраф. Эта история имела последствия, так как в течение 2 лет нам посылали повестки в суд и, в конце концов, нам пришлось уплатить штраф за проезд зайцами. Тененбойм уехал в Израиль и перекочевал в Америку в город Дейтройт, где и сейчас живет со своей женой и детьми.


Мои помощники принимали участие в приеме больных, в поездках по участкам, в патронировании детей до года в связи с высокой детской смертностью из-за рахита, пневмонии, дистрофии.
В 52 году детская смертность до года была 16.5 %, а к моему отъезду снизилась до 4,5 %, что является наилучшим показателем моего вклада. Замечу, что мои теоретические знания были подкреплены целым чемоданом справочников. Когда я не мог поставить диагноз, то уходил в соседнюю комнату и быстро листал страницы в поисках ответов на затруднительные вопросы. Доктор на селе это универсал, мне приходилось иметь дело со всеми возможными болезнями. Я ездил на вызовы на лошадях, спускался с горы на лыжах зимой, а когда была непролазная грязь, конюх садил меня на лошадь верхом, и я с ужасом хватался за ее шею, пока не научился сидеть в седле. Единственное в чем я всегда плавал, это были роды. По обычаям этой страны, мужья рожениц стояли за дверью с полотенцами для акушерок и бутылью вина, которым окропляли губы младенцам, появившимся на свет.

Мой отъезд в село Унцешты был назначен на 16 августа 1952 года. Я решил, что поеду скорым поездом «Москва-Бухарест» и возьму с собой несколько необходимых вещей, среди которых были справочники, одежда, а так же зонт и колоши, которые мама заставили меня взять с собой. Так же она уговорила меня захватить множество продуктов, которые, как она считала, должны мне пригодиться на первых порах. Со всем этим я, не споря, согласился. Должен сказать, что по тем временам цена на билет на поезде международного класса до станции Унгены стоила 40 рублей. Поездка в этом поезде длилась 3 часа, и так мне понравилась, что все последующие годы я ездил домой только на этом поезде, несмотря на свои немногочисленные денежные средства (получал я в 1952 году 650 рублей как врач и еще 10 рублей как заведующий). Забегая вперед, скажу, что на эти деньги прожить, конечно, было нельзя, с учетом моих частых поездок домой. Поэтому, когда детский трахоматозный дом, находящийся в соседнем селе Четырены предложил мне дополнительные врачебные полставки, я, с радостью согласился. Надо заметить, что денег от них я не брал, а брал продукты, так как в то время с продуктами было трудно.

И так, я подъехал к Унгенам поздно вечером, был дождь, и я вышел на перрон. Меня должен был встретить конюх с больничной подводой. Когда перрон опустел, ко мне подошел молдаванин, назвался Костей и сказал довольно уверено: «Вы, наверное, доктор? А я ваш конюх. Садитесь в подводу, поедем в Унцешты». Это было вечером 16 августа 1952 года. Я обрадовался и спросил, как он узнал, что я доктор. Костя ответил: «Я узнал вас, когда вы раскрыли свой зонт, потому что у нас зонтов нет». Небо было в серых тучах, я сел в докторский «экипаж» запряженный двумя хилыми лошадьми, и мы взяли курс на Унцешты.



Дорога шла в гору, лошаденки, на которых жалко было смотреть, тащились еле-еле, а я поглядывал в темноту на окрестность. Чувство долга и романтический характер привели меня в эти забытые Б-гом молдавский селенья, где царила послевоенная разруха: ни электричества, ни путей сообщения. Тут я почувствовал, как тяжело дышат лошади, и мы с Костей решили сойти и продолжать путь пешком. Земля была мокрая, и мне пришлось надеть колоши. За 2 часа мы прошли около 15 километров, и когда с высоты я посмотрел на открывающуюся долину, с едва освещенными домами, я понял, что прибыл на свой участок. Первое село называлось Мануилешты, чуть дальше и левее – Вумпешты. Их разделял колодец, который напомнил мне библейские сказания, в которых Исаак встретил свою жену. Потом был опять подъем в гору и через полчаса, в колошах и с зонтиком, я оказался в своей резиденции с больницей на 15 коек, без электричества, лаборатории, физкабинета, которые мне предстоит внедрить за предстоящие 13 лет.

Слева от больницы на взгорье была корчма и магазин, возле которого стояли мужчины, по-видимому, ожидавшие мой приезд. Костя велел свернуть зонтик, и я так и сделал. На этом эпизод с зонтиком закончился, но впереди будут еще и калоши. И так, телега с измученными лошадьми въехала, наконец, в мою больницу, где меня встретили по-сельски добрыми улыбками и вопросами: кто я, откуда и каким буду начальником для подчиненных. Как я потом узнал, до меня здесь работал доктор, с кем в нежных отношениях была одна их акушерок, которая временно исполняла роль заведующего сельским врачебным участком.
Меня повели в дом напротив больницы. Переходя через непролазную грязь, одна калоша осталась в грязи, но я, видя, что за мной наблюдают сельчане, смело оставил ее в грязи и вышел к амбулатории. Меня сопровождал завхоз больницы Марар Владимир, который на протяжении 13 лет был моим верным помощником и верным товарищем, не смотря на хронический алкоголизм и туберкулез, от которого он впоследствии и скончался. Он по выходным обычно пил, вместо него приходила его красивая жена, которая выдавала продукты.
И так мне показали мое жилье. Это были 2 комнаты с низким потолком, в одной стояла кровать, стол и два стула. Вторая комната служила кухней, в потолке я заметил провал. Как позже я узнал, под больницу и амбулаторию был отдан дом местного кулака после его выселки. Усталый, я лег спать, поужинав запасами, заботливо засунутыми в чемодан мамой. Потом завхоз принес застрявшую калошу, о которой я уже успел забыть. Ночью началась фантасмагория – я проснулся от крика женщин. Утром на мой вопрос о том, что происходило ночью, Володя, пришедший на кухню раздавать продукты, объяснил, что две акушерки и медсестра, хотели поделить орехи с больничного дерева до моего выхода на работу, но не смогли, и началась словесная потасовка.

Утром я вышел в амбулаторию на свою первую пятиминутку. Не имея никакого опыта
я представился, рассказал о себе и познакомился со своими сотрудниками, которых было 15 человек. Среди сестер, акушерок и подсобного персонала, я остановил свое внимание на пожилом человеке, Иване Петровиче Александрове. Он был из наших военнопленных, попавших во время войны в Австрию. Он рассказал мне интересную историю, связанную с Лениным. Дом, в котором он находился во время войны в Австрии, ранее был пансионом, где столовался Ленин в далекие дореволюционные времена. Об этом ему рассказала хозяйка. Он передал мне страшную тайну, о том, что со слов этой хозяйки, Ленин был болен сифилисом и лечился у известного местного венеролога. И лишь спустя много лет, уже в постгорбачевское время об этом факте Ленинской биографии заговорили отрыто. Александров занимал пост санитарного фельдшера. Утром он брал дезинфектора, и они уходили якобы на работу. К концу рабочего дня появлялся Иван Петрович и докладывал о проделанной работе. Он был уже изрядно выпивший.