История одной жизни

Начало эвакуации


Война для нас началась с бомбежки Кишинева.

Мы проснулись рано утром, когда стекла дребезжали от разрывов бомб на бульваре. Я помню низко летящие немецкие самолеты с крестами на фюзеляжах, издающие свирепый устрашающий гул. От самолетов отрывались черные точки бомб. Испугавшись, я крикнул бабушке Цейтл: «Молись Богу!»

Я должен заметить, что после ареста отца весной, к нам подселяли советских военных. Сначала это был капитан медицинской службы, человек низкого роста, среднего возраста, ничем не примечательный, который тихо входил через парадную дверь и ложился спать, не общаясь с нами. После него к нам подселили летчика, и к нему приехала жена – обыкновенная деревенская баба. Летчик был краснощекий, подстриженный под «бобрик», тоже ничем не примечательный. Все разговоры обоих велись вокруг еды и нарядов. Однажды его жена надела ночную шелковую рубашку и пошла гулять, на что мама заметила, что это не платье. Жена летчика с удивлением проглотила эту пилюлю, но все равно вышла в город.

Еще помню, что во дворе жил замминистра Молдавской ССР, и я был влюблен в ее дочь, которую тоже звали Юлей. Нам было по 12-13 лет. Приход советской власти отбросил всех учеников назад, якобы для изучения русского языка, хотя практически все говорили по-русски. Таким образом, я стал ходить в советскую школу, в пятый класс вместо шестого. Школой руководил директор, Георгий Захарович. Этому человеку суждено было сыграть решающую роль в нашем эвакуационном спасении, причем дважды.

Не смотря на то, что основной удар немецких войск пришелся на Минск и Ленинград, а на южном фронте не было никаких прорывов, нам удалось прожить в условиях войны до 17 июля 1941 года. За этот период мама раздобыла справку, дающую право на эвакуацию. Помню, как мы стояли за ней в длинных очередях и прятались от бомбежек в вырытых во дворе школы траншеях.

Помню несколько эпизодов засевших у меня в памяти.
Спасаясь от бомбежек, мы часто ночевали у дедушки на вокзале Вестерничены. В ночном небе были отчетливо видны ракетные выстрелы, после которых появлялись одинокие немецкие самолеты-бомбардировщики и сбрасывали бомбы. Во время одной из таких ночных атак, дедушка Мендель выскочил на улицу в белом ночном белье. Бабушка Хейвит крикнула: «Что же ты делаешь, они тебя могут заметить, ты в белом».
В городе было полно диверсантов. Возле старого базара находилась высокая колокольня этажей на 4-5. Однажды днем, возвращаясь от дедушки домой, мы были свидетелями настоящего боя между засевшим на колокольне диверсантом и милицией.

Теперь я начну рассказывать о тех чудесах, которые на всем пути эвакуации выручали нас и давали нам повод верить в то, что мы остались целы и невредимы благодаря какой-то сверхъестественной силе.

17 июля мы ночевали в погребе дяди Давида, вместе с его семьей. В городе прогремели взрывы. Город горел. Уходя, советские войска подрывали все, что можно было подорвать. Рано утром мы проснулись от стука в погреб, и я услышал бабушку Хейвит, которая кричала безумным голосом: «Что вы тут спите! Город горит, все бегут, все взрывают, на вокзале стоит последний пассажирский поезд. Вы должны немедленно уехать. Бегите на вокзал!»

Надо сказать, что переходя из дома в дом, мы брали заранее приготовленные маленькие чемоданчики и сумки со всем необходимым. Все то, что можно было увезти. Мы понимали, что нам придется либо уехать, либо остаться в неизвестности. Мама, будучи очень энергичной, и желая спасти детей, не раздумывая, собралась, и мы с бабушкой побежали к ней домой, где у нас тоже были приготовлены кое-какие вещи. Особую ценность для меня представлял пиджачок, карманы которого были наполнены марками из моей коллекции.

На перроне стоял под парами эшелон, переполненный людьми. Схватив кое-что из приготовленного багажа, мама, я, брат и бабушка Цейтл, побежали на вокзал, который был расположен в 2 шагах от дедушкиного дома и остановились у последнего вагона. Там стоял боец с ружьем и никого не пропускал. Мама взмолилась: «У меня дети, мама!», но солдат был непреклонен. В дверях вагона появился военный в чине лейтенанта с двумя кубиками на петлицах. Я узнал в нем директора школы Георгия Захаровича, который спросил: «Вайсман, что ты тут делаешь?» За меня ответила мама: «У нас есть справка об эвакуации, и мы бы хотели уехать, но солдат нас не пускает». И тут мы услышали команду: «Пропустить». Солдат отступил, и мы, тяжело нагруженные, сначала подняли бабушку, потом Фиму. Я забрался сам, и последней была мама.

Нас провожали дедушка Мендель и бабушка Хейвит. Мама предложила им ехать, но они отказались, как и многие другие пожилые люди, которые верили, что по приходу немцев с ними ничего не случится.

Помню, что в поезде оказались мои двоюродные сестры, еще какие-то родственники, и этот последний поезд, отошедший от вокзала Вестерничены, были нашим спасением.
19 июля город был оккупирован немецкими и румынскими войсками. Все, кто не успели бежать, попали в гетто. Большинство из них было уничтожено.

Как потом рассказала бабушка Хейвит, в городе не возможно было оставаться: город горел, и люди начали уходить на восток. Дедушка и бабушка тоже, в конце концов, решили уйти, хотя и надеялись, что война скоро кончится, и они вернутся.
Дедушка, будучи религиозным человеком, выйдя из дома, забыл Талас. Он сказал бабушке, чтобы она шла, а он вернется за Таласом и ее догонит. Больше они никогда не виделись. Уже будучи в Ростовской области, я узнал, со слов родственников, что дедушку видели просящим милостыню в Одессе, после чего он пропал без вести. Его искали, но нигде не нашли.

Наш эшелон медленно выезжал из горящего Кишинева. Солдаты взрывали телеграфные столбы и железнодорожные пути за нами. Медленно продвигаясь, поезд пересек бывшую границу на реке Днестр, проехал Бендеры, Тирасполь и благополучно прибыл в Одессу. Нас не покидала мысль о том, что случилось с дедушкой и бабушкой, с семьей Давида и Копеля, сумели ли они эвакуироваться, ведь справка об эвакуации была только у нас.

И так мы добрались до Одессы. Там случилось второе чудо. Нам велели освободить поезд и дальше добираться на восток своим путем, так как в Одессе царил хаос и неразбериха. Мама знала только одно – надо ехать на восток, и мы оседлали какой-то товарняк, на открытых вагонах которого располагался груз, накрытых тентами. Нас было несколько семей, и мы устроились возле этих грузов, охраняемых солдатами. К нашему удивлению поезд ушел очень быстро, в неизвестной нам направлении. Авиация противника кружила в небе, советских самолетов не было видно. Мы уже считали себя спасенными, но солдат, охранявший груз, оповестил нас о том, что товарняк перевозит бомбы и что если самолет обнаружит нас и выстрелит, то мы взлетим на воздух. Особого страха, должен я заметить, еще не было, так как мы пока не представляли себе что такое смерть на войне, потому что ее еще не видели.

На этом опасном товарняке мы, хранимые судьбой, добрались до станции Вознесенск, откуда эшелон уходил на фронт. У мамы были деньги, мы купили билеты на пассажирский поезд и, проехав весь юг Украины, Кривой Рог, Запорожье, прибыли в Батайск, Ростовской области, где нас впервые официально сняли с поезда как беженцев и накормили в столовой вкусными котлетами и борщом. Нам очень помогла та справка, которую мама с большим трудом раздобыла в Кишиневе перед отъездом. Я помню, дружелюбность украинского населения, которое выносило к поезду еду, фрукты, яблоки, и мне тогда казалось, что война продлится несколько недель, как говорили газеты, что в Германии будет революция, как нам внушали, и что мы вернемся целыми и невредимыми в Кишинев. Я был начитан и довольно для своих лет грамотен, поэтому где мог доставал газеты и, зная географию, говорил маме, что немцы продвигаются на восток, и что нам надо бежать, так как уже взяты Кишинев, Одесса, Львов и Минск. Думаю, что это так же сыграло роль в нашем спасении, так как многие эвакуированные оставались на тех местах, где им было лучше, потому что верили в быстрое окончание войны.

Из Батайска нас организованно увезли в город Сальск. Оттуда в Пролетарск – южный район Ростовской области, где мы осели на время в колхозе имени Буденного. Рядом протекала река Маныч. Там жили донские казаки, которые приняли нас дружелюбно. Мама пошла работать в колхоз. Фиму и меня отдали в детский сад, хотя я уже был взрослым, исключительно для пропитания. С нами была тетя Хана, жена одного из дедушкиных братьев и еще несколько семей. По соседству каким-то образом осели мои двоюродные сестры, и с ними оказалась бабушка Хейвит, которая, так и не встретив деда, влилась в группу эвакуированных, оказавшись среди своих близких.
В колхозе Буденного нам жилось довольно хорошо: мы были сыты, было лето и было тепло. Но однажды ночью, когда ситуация на фронте ухудшилась, о чем я знал из газет, в дверь постучали и грозный голос приказал указать на местоположение председателя колхоза и секретаря парторганизации, добавив: «Если не скажите, то буду стрелять». Нам сразу показалось, что это диверсанты, стало страшно, и тетя Хана скомандовала: «Ложитесь на пол!» Она крикнула, что мы ничего не знаем, нас оставили в покое, но мы еще долго лежали на полу и никак не могли прийти в себя.

После пережитого страха, женщины решили, что надо эвакуироваться из этих мест, несмотря на кажущиеся благополучие. Перед нами стал вопрос – куда ехать, ибо власти уже не интересовались нашей дальнейшей судьбой. Единственная железнодорожная ветвь из Пролетарска шла на северо-восток к Сталинграду, а не на Кавказ через Краснодар. Мама решительно поменяла очередной костюм папы на мешок со свежим белым хлебом. К этому хлебу мы захватили мешок лука, который у нас был. Затем мама наняла человека, отдав ему очередную вещь, так как деньги к тому времени кончились, и он отвез нас на станцию Пролетарская, где мы и другие эвакуированные незаметно ночью погрузили свои семьи на железнодорожные платформы с углем. Бабушек мы устроили в тамбурах, мальчишки сидели прямо на угле, были чумазые, запачканные. Так, с Божьей помощью, считая себя спасенными от возможных последствий, мы двинулись на Сталинград.
Ехали с большими остановками, брали уголь, разводили костры, женщины варили похлебку. Но прибыв на станцию Котельникова, у нас закончился запас и хлеба и лука. Мы сошли с поезда и ночевали на вокзале между деревьями.
И тут случилось очередное чудо. Будучи старшим среди мальчишек, я повел их на перрон, где непрерывным потоком на Сталинград шли воинские эшелоны. Это был конец осени 41 года. Мы с любопытством разглядывали военных и поезда. Однажды на первый путь подошел бронепоезд. По книгам Гайдара я знал, как выглядит бронепоезд и безошибочно узнал его. Из вагона вышел военный, чье лицо мне показалось знакомым. Мы подошли ближе, и я услышал: «Вайсман, это ты?» Каково же было мое удивление, когда я узнал в этом, уже старшем лейтенанте, директора школы Георгия Захаровича! Я рассказал ему, что мы эвакуируемся и застряли в Котельникова, не зная, что делать, что мама меняет вещи, и что мы живем в парке. Он спросил, есть ли у нас хлеб или деньги. Получив отрицательный ответ, Георгий Захарович исчез в поезде, который уже стоял под парами и через минуту выскочил на перрон с двумя буханками хлеба и 30 рублями одной банкнотой. Отдав их мне, он сказал: «У меня больше ничего нет. Скажи маме, чтобы немедленно ехала дальше». Как я впоследствии понял, это было то время, когда немцы шли на Сталинград и были где-то между Доном и Волгой.

Наступали холода. Среди эвакуированных появился человек, который начал вербовку на строительство оборонительных сооружений в город Абганерово, что в 100 километрах южнее Сталинграда. Он обещал зарплату, паек и теплые вещи. Мама ухватилась за этот спасательный круг и с двумя бабушками мы сели в пассажирский поезд, который шел на Сталинград. Нас высадили в Абганерово.
В моей памяти осталась теплая уютная комната, где мы жили. Каждое утро я уходил с мамой копать окопы. Должен сказать, что это были не простые окопы в человеческий рост, а это был противотанковый ров, который рылся машиной, а наша задача состояла в том, чтобы из глубины выносить оставшуюся там землю.
Явственно помню, что было множество людей, доставленных из Сталинграда, цвет советской интеллигенции, в шляпах, в беретах, одетых по-городскому, в основном пожилые мужчины и очень молодые женщины. Над нами жужжали фоки-вульфы, но бомб не сбрасывали. Очевидно, была аэрофотосъемка.
Наступала зима, работа была закончена и мы съехали на более дешевую квартиру. Четко помню, как ночью, находясь в каком-то амбаре, голодный, я шарил рукой по полу, находил единичные пшеничные зерна и подносил их ко рту.
Понимая, что так дальше жить нельзя, группа эвакуированных обратилась к властям, которые предложили переезд на зиму в калмыцкий колхоз Тибиткинерово, где можно было найти работу и перезимовать. На какое-то время мысли о войне, ушли на задний план, потому что главное было – выжить.

Погрузив последние пожитки, бабушек и Фиму на сани, мы двинулись в путь. Был страшный холод и начался буран. Вскоре я потерял из виду идущих сзади маму и других женщин. У нас был отрез теплой материи, который мама когда-то купила, чтобы сшить пальто для папы. Видя, что бабушка Хейвит, которая была легко одета, и, догадываясь, что ей холодно, я пытался накрыть ее полотном, но бабушка посмотрела на Фиму и сказала: «Лучше накрой Фиму и себя». Бабушка Хейвит замерзла у меня на глазах, но я не понимал этого, и лишь приехав в село, осознал, что бабушки нет в живых, после того, как встретившие нас мужчины сказали мне об этом. Нас выгрузили, повели в дом, а бабушку куда-то забрали. Через какое-то время пришли наши мамы. Кто хоронил бабушку, как и где, я не знаю.

В колхозе работы не оказалось. Помню, как нас всех поместили в одну комнату. С нами был единственный мужчина, пожилой сапожник, богатством которого был мешок с колодками для обуви. Однажды, когда нечем было топить «буржуйку» - железную печурку с дымоходом, выходящим в окно, обеспокоенные женщины, предложили ему топить печь колодками. Бедный пожилой человек стоял на коленях
и молил этого не делать, но другого выбора у нас не было. Тепло его колодок уберегло нас от замерзания еще несколько дней. Когда стало совсем невыносимо, мама наняла очередные сани, погрузила бабушку, меня и Фиму и увезла назад в Абганерово, откуда она решила непременно ехать дальше на Сталинград.
К тому времени у нас кончились продукты. Однажды я вышел на перрон, где почувствовал дурноту и головокружение и присел, очевидно бледный как стена, на скамейку. Солдаты, находившиеся вблизи, видя это, подхватили меня под руки и привели в зал ожидания. Мама поняла, что это был голодный обморок, вынула из чемодана еще одну вещь, ушла на перрон и вернулась с буханкой хлеба, разрезала ее и предложила всем по куску. Но бабушка Цейтл, которая очевидно понимала, что ей не выжить в свои 70 лет, отказалась кушать, добавив: «Я не голодна, отдай это детям». Вскоре после этого моя бабушка тихо и незаметно отошла в мир иной. И только много лет спустя, переоценивая эту историю, я понял, что она, так же как и бабушка Хейвит, пожертвовала собой ради детей. Когда я спросил маму, как она похоронила бабушку, она рассказала, что наняла двух молодых ребят, отдала им последний костюм дяди Колмана, и ночью они увезли ее на саночках и похоронили.

Приходится удивляться мужеству и жертвенности женщин нашей семьи. Царство им небесное! Теперь когда никого уже не осталось, один раз в году в Йом Кипур, я молча читаю заупокойную молитву Искор о всех ушедших членах семьи – далеких и близких, которые у меня всегда в сердце.

Перрон Абганерово был полон народу. Ждали редкого пассажирского поезда «Ростов-Сталинград». Нечеловеческими усилиями и, очевидно, личным обаянием мама достала билеты и сумела заставить совершенно чужих людей по прибытии поезда, который стоял 3 минуты, поднять нашу, теперь уже облегченную семью, и опустить в тамбур вагона. Помню, что буквально по плечам осаждающих вагон людей, эти ребята подняли Фиму, потом протолкнули маму, а я как-то пробрался сам. В руках у меня был последний мешок с обувью. Очутившись в вагоне, мы вздохнули с облегчением, чтобы уехать в очередную неизвестность.

В Сталинграде я первым соскочил с поезда, опустил свой мешок на землю и повернулся к маме, которая передала мне Фиму. Потом помог маме спуститься и вдруг услышал ее взволнованный голос: «А где же обувь?» Мешка с драгоценной зимней обувью не стало.

На вокзале был эвакопункт. Это было третье организованное учреждение на нашем пути. Мама показала свою, уже превратившуюся в лохмотья справку, нам дали талоны на питание на несколько дней вперед и направление в эвакогоспиталь, который помещался в школе. Это был конец 41 года. Немцы подходили все ближе и ближе. Отложив свою атаку на Москву, они рвались к Кавказской нефти. Чтобы решить эту задачу и выйти к Волге, перерезав тем самым снабжение для центра страны, они наступали на Сталинград армией Паулюса.