Весной 1962 года меня вызвали к телефону, и встревоженный голос подруги моей тещи сообщил грустную новость. Был арестован мой отец Лев Менделевич по обвинению в неправильном распределении фонда все в том же тресте «Молдрасжирмасло», где он занимал очень ответственный пост. Вместе с ним в это нелегкое Хрущевское время был привлечен, видимо для равновесия, его товарищ, заведующий другим отделом. Папа повторно сидел во все той же тюрьме Котовского, которая по стечению обстоятельств была видна из окон нашего дома.

Скорый суд состоялся в городе Бельцы и по еще одному стечению обстоятельств, в этом городе закончила медучилище моя будущая жена Валентина Резникова, а секретарем этого суда была ее лучшая подруга Валентина Дерипаско.

Мы с семьей приехали на суд и находились в доме моего друга Гриши Бермана, живущего сейчас в Атланте.

Самое интересное, что папа два раза сидел в советской тюрьме и оба раза уходил в ссылку на 8 лет из одного и того же учреждения, занимая одну и ту же должность. После суда папу отправили в лагерь села Карманово, Тираспольского района Молдавии. И опять дьявольское совпадение. Это было как раз то село, которое я получил при первом распределении на работу после института.

Однажды я, мама и Фима поехали на свидание в село Карманово. После встречи с отцом, мы должны были уехать на такси обратно, но так получилось, что в такси было всего 2 свободных места. Тогда мой брат решил отправиться в путь в багажнике. Таксист не возражал, и в таком виде Фима доехал до Кишинева с периодическими остановками, чтобы размять ноги.

Мой брат Фима сделал все возможное и невозможное, и папа был амнистирован через 4 года. Вернулся папа больным человеком. Свою должность он потерял и вынужден был подрабатывать в том же здании, где работал, но уже за прилавком книжного киоска. Тогда был книжный бум, и папа доставал самые читаемые книги, пополняя наши библиотеки. Когда папе исполнилось 65 лет, он ушел на пенсию.



Для определения пенсии, ему велели принести доказательство работы во время проживания на территории Румынии. Так как он работал в филиале французской фирмы «Дрейфус», то он написал своей двоюродной сестре в Париж. Она была замужем за героем сопротивления, полковником маки. Сестра достала ему подтверждение о том, что он действительно был работником этой фирмы. Вместе с письмом из фирмы пришло предложение выплатить ему компенсаторную пенсию. Папа пошел в министерство внутренних дел и рассказал о предложении из Франции. Ему намекнули, что было бы неплохо, если бы эти деньги попали в какой-нибудь фонд, к примеру, какой-нибудь помощи. Папа намек понял и не ответил на предложение о компенсации.

Папа не мог сидеть без работы, поэтому дополнительно к работе в киоске он на добровольных началах помогал продавщице соседнего магазина. Естественно, что два ареста подорвали его здоровье. У него начало повышаться давление и появились признаки стенокардии. В один из своих очередных приездов в Кишинев, я обратил внимание, что он слишком часто принимает нитроглицерин при ходьбе. Как врач, я осознавал опасность ситуации и хотел предложить ему уйти с работы, но понимал, что без работы ему будет еще хуже. Однако, долго так продолжаться не могло - отец перенес 2 инфаркта, после которых наступила ремиссия.

В 1976 году я был разбужен тревожным звонком Софы, жены моего брата, которая сообщила, что отец лежит в больнице, и что я должен прилететь в Кишинев. Я бросился искать машину, и на просьбу отвести меня в Ростов в осеннюю распутицу согласился мой пациент и хороший приятель Досаев Андрей, который с опасностью для жизни в трудных погодных условиях на москвиче домчал меня до Ростовского аэропорта. Но тут началась полоса невезений, связанная с нелегкой погодой в Кишиневе. Через два часа полета стюардесса объявила, что самолет делает посадку в Киеве. Прилетев в Киев, я бросился к телефону и позвонил домой. Трубку взяла племянница и спросила где я. Узнав, что я не долетел, она сказала мне: «Дядя Юля, вам необходимо немедленно быть в Кишиневе». Тогда я понял, что папы, очевидно, нет.

Узнав о непогоде в Кишиневе, пассажиры кинулись кто куда: кто на такси, кто на поезд, кто, вместе с ними и я, взяли билеты на Запорожье, самолет как раз улетал. Мы опаздывали и бежали по летному полю. Кишинев по-прежнему не принимал самолеты, и я из Запорожья полетел в Одессу. Мы снова бежали по полю, на уже выруливающий самолет. Через час я был в Одессе и, размахивая пачкой денег, бежал к первому таксисту, предлагая любую сумму, если он немедленно повезет меня в Кишинев. Таксист за 500 рублей за 2 часа домчал меня до той больницы, где папа должен был находиться. Я велел ему подождать, но в глубине души еще надеялся, что папа жив. Когда я спросил, где лежит Вайсман, мне сказали, что он выписался. Я был настолько ошеломлен, что не мог сообразить что происходит, но тут же все понял. Мне стало окончательно ясно, что его больше нет. Выбежав из больницы, мы пересекли полгорода, и когда я подъехал к своему дому, в распахнутых воротах стояли родственники, которые обняли меня со слезами на глазах и ввели в дом. По еврейским традициям похороны должны были состояться не позднее следующего дня. Каким-то чудом я успел.

Папа лежал на столе, вокруг были все родные. После смерти двух бабушек во время войны это была первая потеря, после которого я понял, что жить так же беззаботно как я жил, свалив на маму и папу ответственность, я уже не смогу.
Ночью мы с братом, изрядно поплакав, сидели на стульях по обе стороны стола, думая о нашей судьбе без папы. Тут я хотел бы заметить, что за несколько лет до этого дня, папин товарищ, уезжая в Израиль в числе первых, предложил папе подать на выезд. Он думал, что для папы, который дважды пострадал от советской действительности, принятие решения об отъезде не составит труда. Но папа четко понимал, что к тому моменту никто из нас не был готов совершить этот подвиг. Он мог бы уехать, но отказался из-за детей.

На следующий день состоялись похороны. Я был удивлен тем количеством совершенно незнакомых людей, которые провожали папу в последний путь, настолько он был уважаем не только в семье, но и в обществе. Фима заказал ему красивый памятник с фотографией. Папа покоится на кишиневском еврейском кладбище, на котором покоятся другие родственники.




С уходом папы на Фиму легла дополнительная нагрузка – мама, к которой он каждый день заезжал перед работой. Кроме того, после ареста папы он был отчислен с хорошей должности и был вынужден уехать механиком в один из винодельческих заводов Молдавии. Надо заметить, что до этого он работал на заводе стиральных машин, построенном на территории, которая в свое время принадлежала моему дедушке Йоэлу.

Мой папа, внезапно ворвавшийся в нашу жизнь и увидевший, нашу нищету, на следующий день поехал в центральную усадьбу совхоза и, переговорив с директором, таким же ссыльным как он, получил предложение стать заместителем директора совхоза по горюче-смазочным материалам.

В районе нашего проживания жили поляки, сосланные в эти края в 39 году. Ребята молодые и очень решительные, они записались в армию генерала Андерса, который, не желая воевать на советском фронте, создавал свою собственную армию. По согласованию с англичанами, где находилось польское правительство в изгнании, его армия должна была дислоцироваться в район ближнего востока, чтобы принять участие в военных действиях в северной Африке. Папа с ними познакомился и сразу решил вопрос об улучшение нашего материального состояния. Несмотря на то, что мы переехали в центральную усадьбу совхоза, я пошел в 8, а Фима во 2 класс, у нас не было бумаги и чернил. Мама делала чернила из угля и золы, а писали мы на газетной бумаге между строк. И тогда папа решился на авантюру, подсказанную ему поляками. Поехав в город за горючим, он сумел продать бензовоз, и на эти деньги привез мешок муки, картошку, одежду, обувь, бумагу и прочие необходимые вещи. Более того, папа по подсказке поляков, умудрился купить нам тощую корову, которую мы, к сожалению, так и не смогли осилить, и которую впоследствии было решено продать. Чтобы продать корову, надо было поехать в город. Мама наняла возчика, прицепили корову и в течении суток по дороге, окаймленной тайгой, мы шли к базару, где и продали эту корову. Никогда не забуду, с каким бесстрашием мама, я и Фима пустились в столь опасный путь. Поступок моего отца был актом отчаяния, и он мог плохо закончится, так как папа, освободившись, сразу стал на учет в милицию. Но случилось очередное чудо, и его активность прошла незамеченной. Однако, через несколько месяцев, он был вызван к начальнику милиции, который пытался завербовать его на роль осведомителя среди эвакуированных. Увернуться он не мог и попросил на размышление один день, чтобы посоветоваться с женой. И опять за советом он поехал к полякам. Ребята, подумав и посоветовавшись, предложили 2 варианта. Отец мог записаться в польскую армию и уехать в Палестину, на что он сразу ответил отказом. Второй вариант, это записаться добровольцем в Красную армию и сразу же, не заезжая домой, уехать в Семипалатинск в распоряжение некого майора Штромберга, который формировал запасной танковый полк. Не раздумывая, мой отец уехал в Семипалатинск, сообщив нам, что едет в командировку. Через несколько дней мы получили от него письмо с фотографией, на которой он был в форме младшего сержанта. В письме были указания сходить в милицию и показать это письмо. Получив вместо осведомителя Вайсмана это послание, начальник милиции топнул ногой и сказал: «Ну хитрый еврей, выкрутился все-таки!» Это было еще одним чудесным исходом из сложной ситуации. Так мы и жили: папа присылал нам деньги, мы учились и работали. Когда я думаю над этим и другими подобными эпизодами, то иногда мне кажется, что все это было судьбой или помощью свыше.

В 44 году Сталин осуществил переселение кавказских народов: крымских татар, калмыков, греков, болгар, турок-месхитинцев и других, не вызывающих доверия, в Среднюю Азию и Сибирь. В один из зимних дней 44 года мы увидели страшную картину – к нам привезли чеченцев, среди которых были женщины и дети, и солдаты буквально выбросили их на снег. Мне даже помнится, что некоторые из них были босые. Наши мамы приютили одну семью, согрели, накормили, после чего семью отправили в отдаленное селенье.
Еще помню, что в школе появились 2 новых учителя-кавказца – учитель истории и учитель литературы. Эти мужчины через несколько месяцев исчезли так же внезапно, как и появились, но я думаю, что их обвинили в поджоге дома секретаря парторганизации совхоза.

В центральной усадьбе жили эвакуированные из Кишинева брат и сестра, оба зубные врачи, которых местные бандиты убили с целью ограбления.

До того как мы переехали в центральную усадьбу вместе с отцом, мне вспоминается, что я, работая в колхозе из-за отсутствия взрослых мужчин вместе с другим ребятами 12-15 лет, поменял множество профессий: был прицепщиком, помощником комбайнера, зерновозом, возчиком горючего, пастухом.
Хочу рассказать об одном интересном своем спасении. Однажды в ночную смену, я выехал с трактористом пахать совхозное поле. Я сидел на огромном семилемиховом плуге. Это была целинная земля, трактор был американский катерпилар, который заводился металлической ручкой. Тракторист велел мне покрутить барабан, но я не смог ни на миллиметр сдвинуть ручку. Тогда он посадил меня на плуг и сказал – будешь прицепщиком. Мы сделали полкруга, тракторист, видя, что я засыпаю и, боясь, что я упаду под плуг, велел мне лечь в борозду и ждать его возвращения. Помню лишь, что я мгновенно уснул. Тракторист, совершив один круг, чуть не задавил меня, потому что в темноте меня не было видно, и он в последний момент разглядел меня в лучах фары и остановил трактор.

Но вернемся к отцу. Прослужив в 45 году несколько месяцев и дождавшись победы, папа не заезжая к нам, так как боялся НКВД, уехал в Кишинев, куда уже вернулся его младший брат Копель. В Кишиневе он устроился на ту же довоенную работу в тресте, которым руководил тот же Чернявский и послал нам вызов. Отпраздновав победу, мы, радостные и веселые, долго не думая, вместе с другими эвакуированными из Молдавии, оседлали очередной пульмановский вагон и двинулись в обратный путь. Это было лето 1945 года.

Гимназия

В гимназии я проучился один год. Помню, что пришел с отцом и сдал экзамен по математике, решив довольно простую задачу, а так же прочитал стихотворение Михая Эминеску.
Отец уплатил нужную сумму, и я стал гимназистом. Мне сшили форму с номерным знаком на левом плече, кажется, 47 номер. На голове я носил фуражку на кокарде которой красовались буквы «МЕ», так как гимназия носила имя Михая Эминеску.

В городе было много гимназий и лицеев, отдельно мужских и отдельно женских. Они носили имена румынских поэтов: Богдана Хаждеу, Александра Донича и так далее. Гимназии девочек носили имена принцессы Марии, принцессы Дадиани, а двоюродные сестры Рая и Галя при поддержки моего отца поступили в гимназию, которая была связана с именем генерала Бертелота. В этой гимназии обучение шло на французском языке.

В румынских школах процветала палочная дисциплина, аккуратизм, борьба за каллиграфический почерк. Клякса в домашнем задании приводила к наказанию. В углу класса располагалась кукурузная куча. Там на коленях стояли провинившиеся ученики. В ходу была так же линейка, которая приводилась в дейсвтие по любому справедливо заслуженному поводу.

Однажды, после проверки домашнего задания, учитель румынского языка Урсулеску, велел мне привести родителей. Пришла мама, и учитель показал ей кляксу на одной из страниц моей тетради. Вынув из секретера новую толстую тетрадь, он предложил ей проследить, чтобы я исписал испорченной страницей всю эту тетрадь в виде наказания. Мама не отходила от меня несколько вечеров при переписке, подавая какао, чтобы я не уснул. Наконец, я вручил вымученную тетрадь, расплывающемуся в улыбке господину Урсулеску.

Ежедневно по приходу в школу нас проверяли на чистоту: осматривали шею, воротнички, ногти и обязательное наличие двух платков: для глаз и носа. Так воспитывали гимназистов.

Помню, как на первый урок французского языка вошел грузный мужчина, все встали, и месье Друэ задал вопрос по-французски. Класс замер, однако несколько человек в классе изучали французский с гувернантками, поэтому нашелся мальчик, который ему ответил. С этого момента и до конца учебы мы, не знавшие ни одного слова по-французски, и он, не знавший ни одного слова по-румынски, прекрасно общались, и в результате этого общения я легко освоил французский и до сих пор могу прочитать отрывок из басни Лафонтена «Ворона и сыр».

Папа всегда в дни моего рождения и без повода одаривал меня книгами, в особенности романами Жуля Верна, поэтому на сегодняшний день я, наверное, рекордсмен по количеству прочитанных книг этого автора.
За короткий советский период обучения мне вспоминается особая тяга к книгам Аркадия Гайдара, которые я брал в городской библиотеке и упивался ими, так как это был новый для меня мир. Естественно, что русский язык я знал с детства, и учиться мне было легко.

Смена власти в Бессарабии

Летом 1939 года папа впервые за всю свою трудовую деятельность решил вместе со мной отдохнуть в Румынских Карпатах. Мы выехали поездом и через сутки прибыли на станцию Пожарыто. Мне запомнился безлюдный вокзал ранним утром, свежий запах травы и гор и белые одежды редких местных жителей, предлагающих пансион и парное молоком.

Мы сняли отельный дом у хозяев-австрийцев, которые поили нас молоком и предлагали огромное количество блюд на завтрак, обед и ужин. Мне до сих пор слышатся запахи свежевыпеченных сладостей, подаваемых к чаю, видится огромное количество закусок и несколько видов вторых и третьих блюд. Все было очень натурально и аппетитно. Помню, что во время отдыха, взбираясь в горы, мы встретили моего учителя географии, господина Чекира, который спросил приготовил ли я его летнее задание.
Еще помню эпизод, который заставил нас немедленно уехать домой. Ежедневно мы покупали газеты на вокзале. Однажды промчался эшелон, груженный немецкими танками. Явственно помню черные кресты на зеленой покраске танков. Эшелон шел на юг, от чего мой отец сделал вывод, что надо возвращаться немедленно. Мы снялись с якоря, и на следующий день удивленная мама с маленьким Фимой на руках встречала нас у порога.

Еще один эпизод из 1039 года. На столе у отца лежала румынская газета, на титульном листе которой был огромный портрет с надписью: в Мексике убит известный русский революционер Лев Троцкий. Еще мне помнятся сводки войны в Испании.

28 августа (кажется) 1940 года мы стали свидетелями входа советских войск в Кишинев. Так получилось, что население вышло на это мероприятие как на праздник. Мы сидели за столиком на Александровской (впоследствии улице Ленина) и в числе многочисленной толпы смотрели как с востока, со стороны вокзала входили советские танки, а на запад уходили кавалерийские румынские части и пехота. Не было сделано не одного выстрела. Впоследствии я узнал, что пакт Риббентропа-Молотова имел секретный пункт, по которому под напором Гитлера Румыния отдавала свою провинцию Бессарабию Советскому Союзу. Замечу, что в это же время к Советскому Союзу были присоединены Латвия, Литва и Эстония. Мальчишки, в том числе и я, взбирались на танки, милые советские солдаты, одетые в черные шлемы, дарили нам советские копейки, кто-то из толпы кидал им цветы, а мелкая буржуазия вроде моего отца задумываясь и понимая, к чему это приведет, угрюмо смотрели им в след.
Вечером походный кинотеатр показывал «Чапаева». Мальчишки садились на пол и смотрели этот удивительный фильм. Потом были фильмы «Три танкиста» и «Броненосец Потемкин» Все это происходило летом 1940 года, еще не предвещая ничего плохого. Однако Советская власть в Бессарабии оказалась верной самой себе – начались аресты и репрессии.

Смена власти привела к смене работы. Мой папа был приглашен, с учетом специфики его занятий зерноводством, в «Заготзерно» на должность заведующего сырьевым отделом треста «Молдрасжирмасло» где начальствовал товарищ Чернявский, из Тирасполя.
Отец активно включился в работу и все было бы ничего, если бы не донос (очевидно из завести) его бывшего школьного товарища. Об этом доносе папа узнал только когда в Москве под следствием, когда прочитал свое дело.
Тут мне хочется провести параллель между деятельностью отца при румынах и при Советах. Вспоминаю, что по мере продвижения Льва Вайсмана по иерархической лестнице, он переезжал из менее престижных районов обитания в более престижные. К 40 году, как я уже писал, мы имели квартиру в центре города. Будучи специалистом в своем деле, папа был избран членом биржи, где совершались сделки купли-продажи. Это давало ему определенные привилегии, которые сохранились в моих детских воспоминаниях. По обыкновению мама брала меня с собой, и мы гуляли по парку в ожидании выхода отца с работы. Помню, что зимой нас подвозил извозчик на саночках, и это было знаком богатства и преимущества. Иногда мы заходили в кинотеатр «Одеон», где у моего папы была персональная ложа. Фильмы в кинотеатре шли непрерывно и вход освещался фонариком. Мы смотрели фильм с того момента, который застали при входе и до его появления повторно. Помню интересный эпизод, связанный с этим кинотеатром. Я как раз закончил 3 класса начальной школы, которая была на улице Стефана Великого напротив парка и поступил в первый класс гимназии Михай Эминеску, известного поэта. Гимназисты относились к среднему классу буржуазии, оплата за обучение у них была ниже, чем у лицеистов. Для учеников гимназий и лицеев существовало правило, согласно которому они не имели права посещать общественные места после 7 вечера даже в сопровождении родителей. Однажды мама, забыв об этом правиле, затащила меня в же «Одеон», где шел фильм «Робинзон Крузо». Войдя в зал при свете фонарика контролера и посмотрев одну часть фильма, мы с ужасом обнаружили, что сидим рядом с директором гимназии, который посмотрел строго вначале на маму, потом на меня. Мама поняла, что завтра ей придется давать отчет о нарушении правила и утром, не дожидаясь вызова, пошла в гимназию извиняться.

Но вернемся к судьбе папы.
Однажды ночью постучали в дверь. Это было в начале весны 41 года. На вопрос родителей строгий мужской голос ответил, что это их сосед. Действительно, первым в комнату вошел один из наших соседей, который, как оказалось впоследствии, работал в НКВД. За ним вошли люди в военной форме. Они показали ордер на обыск и арест. Можно себе представить состояние моих родителей. Мы же, дети, мало что понимали тогда. Был произведен обыск, и папу увели.
На следующее утро мама побежала за помощью и советом к тете Эстерке, жене папиного брата Давида и оказалось, что и Давид был арестован в туже самую ночь.
Помню, как мы носили папе передачи в тюрьму, где когда-то сидел за бунтарство Котовский. Волею судьбы после войны мы жили как раз напротив этой тюрьмы. Лишившись средств к существованию, мама нашла работу на дому и вышивала. Большую поддержку оказал дедушка Мендель и дяди Копель. До начала войны оставалось полгода. Всякие попытки мамы получить какую-то информацию о папе оказывались тщетными. Лишь со слов папы впоследствии мы узнали, что через несколько месяцев он был отправлен этапом в Москву, где состоялся суд. Папа попал под 58 политическую статью - экономическая контрреволюция. Предъявленные обвинения, вызвали у него естественный вопрос о том, как он мог заниматься контрреволюцией против Союза, живя в другом государстве. Ему ответили, что он эксплуатировал и грабил крестьян. Вначале папа подписывать обвинение отказался, но его припугнули пытками, сказали, что он все равно подпишет, если ему воткнут иголки под ногти. Эту жуткую правду я узнал из уста отца, и даже мама не знала, что он пережил подобное.
В бутырской тюрьме он, случайно увидел своего старшего брата и понял, что донос лишил и Давида свободы.
Папа и Давид был осуждены на 8 лет и отправлены на Север, в город Верхотурье, где морозы достигали 60 градусов.
Вначале, как мне рассказывал отец, он выполнял самые трудные работы наравне со всеми заключенными. Потом началась война и лагерь перешел на производство лыж для солдат. Заметив организаторские способности отца, и учитывая его профессию, лагерное начальство перевело его в контору, где он исполнял роль учетчика. Начальником зоны был генерал, очень свирепый, но очень справедливый. По истечении 4 года, он вызвал к себе отца и сказал, что намерен его спасти, так как он здесь не выживет учитывая его плохое здоровье и неспособность к тяжелому физическому труду. Он отправил его на «прием» к врачу. Папа посетил врача и получил от него шелковую нитку, которую надо было выкурить в самокрутке накануне врачебной комиссии из Москвы. Эта комиссия приезжала один раз в год и была единственной надеждой на досрочное освобождение по болезни. Врач предупредил что отец почувствует сильнейшее сердцебиение после курения и чтобы он потерпел. Сделав так, как велел доктор, папа пришел на комиссию, которая состояла из 5 известных профессоров- терапевтов того времени. Один из них послушал папу, потом переговорил с остальными и папе сообщили, что состояние его здоровья больше не позволяет ему находиться в лагере, и он будет освобожден.

Когда я думаю о чудесах, которые сопровождали нашу семью на протяжении 5 лет войны, то мне кажется, что какая-то сверхъестественная сила спасла моего отца и дядю Давида. Кто знает, чтобы произошло с ними, не попади они в Сибирь. Арест по политической статье увел их от войны и от истребления, так как по мере наступления немцев, уголовников, в отличии от политических, расстреливали прямо в тюрьмах.

В 44 году папа прислал нам телеграмму и сообщил, что скоро приедет, так как освобожден досрочно. Мы жили в отдаленном селе Возвышенского зерносовхоза, в Северном Казахстане. Мама, вместе с другими женщинами, пасла скот, доила коров, возила воду, а я ей помогал перелопачивать зерно, а так же работал прицепщиком на тракторе, возил горючие материалы на быках.
Однажды, после получения известия от папы, когда мы с мамой работали в поле, я увидел силуэт человека, спускающийся в село с горы и совершенно интуитивно воскликнул: «Папа идет!» Женщины переглянулись и сказали: «Нюра, мобудь це твий мужик идее?» Через несколько минут мама крикнула: «Лева!», и я побежал навстречу. Так состоялась наша встреча после долгого ожидания и неизвестности.

 
Дядя Давид, средний из братьев Вайсман, миловидный юноша, попал в «объятия» сионистского физкультурного цента «Маккаби».
Он принимал в нем активное участие, и был упомянут в почетной книге членов маккабисткого движения молодежи в диаспорах. Давид, в меньшей степени, чем мой отец, участвовал в бизнесе дедушки.

Он был всегда окружен красивыми девушками, на одной из которых и женился. Это была Эстерка по фамилии Брохман.

У Эстерки и Давида родилась дочь Бима.
Впоследствии судьба моего дяди оказалась сходной с судьбой моего отца: с приходом советской власти он был арестован и отправлен на Север в начале войны за участие в сионистском движении, может быть и за экономическую контрреволюцию, о чем я скажу ниже. Отбыв четыре с лишним года в ссылке, он, по счастливой случайности и за хорошее поведение, был освобожден и вернулся в Кишинев, после чего обосновался во Львове, где, к тому времени, жила его семья.

Давид Вайсман с женой Эстер

 
Лев Вайсман

Предки семьи моего отца, носившие фамилию Вайсман, явилась в Бессарабию, очевидно, из Германии и осели в Кишиневе. 

Мой дедушка Мендель Вайсман, которого я отчетливо помню, был крепким мужчиной, знавшим себе цену и единственным руководителем клана Вайсман, вокруг которого группировались остальные родственники, в том числе бедные. 

В субботу представители семьи Вайсман садились за огромный стол, а бабашка Хейвит, которая ростом была выше деда, стояла возле него в струнку с кувшином вина и наливала ему бокал, который дедушка Мендель выпивал после обязательной молитвы на хлеб. Затем он вытирал усы, и только после этого бабушка садилась как полноправная хозяйка, и начинался субботний вечер. 
Мы сидели рядом, и я помню, как стол буквально ломился от огромных гусей и индюков, пастромы, фаршированной рыбы, которую подавали бедные родственники, помогающие бабушке. Это детское воспоминание о субботней трапезе не стерлось из моей памяти. 

Дедушка Мендель занимался коммерцией. 
Он скупал у молдаван зерно, которое они привозили на подводах, запряженных быками, и ссыпал его в огромный амбар, находившийся в глубине двора. Этот двор смыкался с двором дяди Йойла, отцом моей матери. 

У семьи Вайсман была традиция, которая впоследствии дала понять, насколько был уважаем мой дед: за большой стол во дворе дедушка Мендель усаживал молдаван, которые привозили зерно, кормил их и угощал вином, за что крестьяне его очень уважали. 
Надо сказать, что дед не был эксплуататором. Судя по приземистому домику, в котором он жил и отсутствию других владений, его можно было отнести к среднему классу. Он был очень набожен и являлся старостой в синагоге, которая находилась через дорогу. 

Мой отец родился седьмым ребенком по счету и был первым выжившим младенцем, так как первые шесть беременностей моя бабушка не донашивала и дети рождались мертворожденными. Затем родились Давид, Ита и Копель. 
Тетя Ита умерла в молодости, оставив двоих детей – Галю и Раю на попечении своего мужа по фамилии Шпигель, который жил на станции Бульбоки. 

Вначале мой отец помогал своему отцу вести дела. Он, окончивший еврейскую гиманзию имени Вайсмана (совпадение), осуществлял перепродажу купленного зерна на мельницы. Дедушка, желая дать своему старшему сыну образование, сумел послать его в Вену в политехнический институт, который мой папа, проучившись несколько лет, не окончил, по неизвестной мне причине, и вернулся, чтобы продолжать свою работу коммерсантом. 

Когда пришла пора служить в армии, то воспользовавшись существующим в Румынии правилам, мой отец был зачислен в полк без отбывания службы. Согласно упомянутому правилу, можно было просто напросто откупиться от службы, отдав полку лошадь, а старшему офицеру деньги. Таким образом, с помощью моего деда, отцу дали чин младшего лейтенанта (поскольку он учился в Вене) и отпустили восвояси, зачислив в Румынскую армию.