Эвакуированных было очень много. Чтобы занять удобное место, вагоны брали штурмом. Так получилось, что мама с Фимой забрались первыми, а я оказался рядом с молодой женщиной, чуть постарше меня. Мы устроились на полу и так и проехали весь путь. Видимо, оказавшись в этой ситуации, я впервые испытал влечение к женщине и был в нее влюблен на протяжении всего пути, не отходя ни на шаг, уединяясь на вокзалах и ухаживая за ней как это было возможно. Мне казалось, что она отвечает мне взаимностью. Я не помню ее имени, я не вижу ее лица, но всякий раз, уже будучи врачом и проезжая поездом «Кишинев-Унгены» через станцию Сипотены, я выходил на перрон и мне почему-то казалось, что я обязательно ее встречу.

На одной из уральских станций, нас пересадили в пассажирский поезд, и мы освободились от опеки эвакуировавших нас властей. Мы двинулись на Москву, так как иного пути на Кишинев не было.

Ранним утром поезд пришел в тупик станции «Москва-Товарная». Я был старший среди ребят, и у меня появилась идея посмотреть Москву. С ободрения мам, ватага мальчишек отправилась на ближайшую станцию метро. Проезжая очередную станцию, мы выходили, рассматривали красочные орнаменты стен, архитектуру. Москва после Казахстанской степи казалась нам раем на земле.

Внезапно на одной из станций, чья-то сильная рука схватила меня, и следом моих товарищей, и мы оказались в милицейском участке. Нас приняли за воров-карманников, видимо из-за нашей обносившейся одежды. Милиционер показал какой-то знак из двух пальцев, который обозначал что-то на воровском языке. Я удивленно спросил, что это значит, и тогда он разразился нецензурной бранью. Среди прочего я услышал намек на мою национальность. Мы попали в очень неприятную ситуацию, так как нас могли арестовать и отделить от матерей. Но тут вмешался его начальник, который проверил по телефону наши данные о поезде, и нас отпустили. К счастью мы успели вернуться вовремя, так как через несколько часов поезд покинул Москву.

Проехав в течении несколько суток расстояние до Кишинева, в один прекрасный летний день, после пятилетнего отсутствия, мы, живые и радостные, были встречены дядей Копелем и папой.

Скажу, что с упомянутой женщиной я расстался очень легко и даже не спросил как ее найти, настолько я был охвачен радостью возвращения домой.

Мы поехали к дяде Копелю, а через несколько дней папа получил квартиру на Кузнечной улице, как раз напротив той тюремной башни, в которой сидел не только Котовский, но и он сам. Мы продолжали видеть эту башню из окна, но никогда не вспоминали плохое. Отныне и надолго, наша квартира на Кузнечной 5, останется не только в нашей памяти, но и в памяти наших детей и даже внуков, так как с ней связана наша дальнейшая Кишиневская жизнь.

Мой папа, внезапно ворвавшийся в нашу жизнь и увидевший, нашу нищету, на следующий день поехал в центральную усадьбу совхоза и, переговорив с директором, таким же ссыльным как он, получил предложение стать заместителем директора совхоза по горюче-смазочным материалам.

В районе нашего проживания жили поляки, сосланные в эти края в 39 году. Ребята молодые и очень решительные, они записались в армию генерала Андерса, который, не желая воевать на советском фронте, создавал свою собственную армию. По согласованию с англичанами, где находилось польское правительство в изгнании, его армия должна была дислоцироваться в район ближнего востока, чтобы принять участие в военных действиях в северной Африке. Папа с ними познакомился и сразу решил вопрос об улучшение нашего материального состояния. Несмотря на то, что мы переехали в центральную усадьбу совхоза, я пошел в 8, а Фима во 2 класс, у нас не было бумаги и чернил. Мама делала чернила из угля и золы, а писали мы на газетной бумаге между строк. И тогда папа решился на авантюру, подсказанную ему поляками. Поехав в город за горючим, он сумел продать бензовоз, и на эти деньги привез мешок муки, картошку, одежду, обувь, бумагу и прочие необходимые вещи. Более того, папа по подсказке поляков, умудрился купить нам тощую корову, которую мы, к сожалению, так и не смогли осилить, и которую впоследствии было решено продать. Чтобы продать корову, надо было поехать в город. Мама наняла возчика, прицепили корову и в течении суток по дороге, окаймленной тайгой, мы шли к базару, где и продали эту корову. Никогда не забуду, с каким бесстрашием мама, я и Фима пустились в столь опасный путь. Поступок моего отца был актом отчаяния, и он мог плохо закончится, так как папа, освободившись, сразу стал на учет в милицию. Но случилось очередное чудо, и его активность прошла незамеченной. Однако, через несколько месяцев, он был вызван к начальнику милиции, который пытался завербовать его на роль осведомителя среди эвакуированных. Увернуться он не мог и попросил на размышление один день, чтобы посоветоваться с женой. И опять за советом он поехал к полякам. Ребята, подумав и посоветовавшись, предложили 2 варианта. Отец мог записаться в польскую армию и уехать в Палестину, на что он сразу ответил отказом. Второй вариант, это записаться добровольцем в Красную армию и сразу же, не заезжая домой, уехать в Семипалатинск в распоряжение некого майора Штромберга, который формировал запасной танковый полк. Не раздумывая, мой отец уехал в Семипалатинск, сообщив нам, что едет в командировку. Через несколько дней мы получили от него письмо с фотографией, на которой он был в форме младшего сержанта. В письме были указания сходить в милицию и показать это письмо. Получив вместо осведомителя Вайсмана это послание, начальник милиции топнул ногой и сказал: «Ну хитрый еврей, выкрутился все-таки!» Это было еще одним чудесным исходом из сложной ситуации. Так мы и жили: папа присылал нам деньги, мы учились и работали. Когда я думаю над этим и другими подобными эпизодами, то иногда мне кажется, что все это было судьбой или помощью свыше.

В 44 году Сталин осуществил переселение кавказских народов: крымских татар, калмыков, греков, болгар, турок-месхитинцев и других, не вызывающих доверия, в Среднюю Азию и Сибирь. В один из зимних дней 44 года мы увидели страшную картину – к нам привезли чеченцев, среди которых были женщины и дети, и солдаты буквально выбросили их на снег. Мне даже помнится, что некоторые из них были босые. Наши мамы приютили одну семью, согрели, накормили, после чего семью отправили в отдаленное селенье.
Еще помню, что в школе появились 2 новых учителя-кавказца – учитель истории и учитель литературы. Эти мужчины через несколько месяцев исчезли так же внезапно, как и появились, но я думаю, что их обвинили в поджоге дома секретаря парторганизации совхоза.

В центральной усадьбе жили эвакуированные из Кишинева брат и сестра, оба зубные врачи, которых местные бандиты убили с целью ограбления.

До того как мы переехали в центральную усадьбу вместе с отцом, мне вспоминается, что я, работая в колхозе из-за отсутствия взрослых мужчин вместе с другим ребятами 12-15 лет, поменял множество профессий: был прицепщиком, помощником комбайнера, зерновозом, возчиком горючего, пастухом.
Хочу рассказать об одном интересном своем спасении. Однажды в ночную смену, я выехал с трактористом пахать совхозное поле. Я сидел на огромном семилемиховом плуге. Это была целинная земля, трактор был американский катерпилар, который заводился металлической ручкой. Тракторист велел мне покрутить барабан, но я не смог ни на миллиметр сдвинуть ручку. Тогда он посадил меня на плуг и сказал – будешь прицепщиком. Мы сделали полкруга, тракторист, видя, что я засыпаю и, боясь, что я упаду под плуг, велел мне лечь в борозду и ждать его возвращения. Помню лишь, что я мгновенно уснул. Тракторист, совершив один круг, чуть не задавил меня, потому что в темноте меня не было видно, и он в последний момент разглядел меня в лучах фары и остановил трактор.

Но вернемся к отцу. Прослужив в 45 году несколько месяцев и дождавшись победы, папа не заезжая к нам, так как боялся НКВД, уехал в Кишинев, куда уже вернулся его младший брат Копель. В Кишиневе он устроился на ту же довоенную работу в тресте, которым руководил тот же Чернявский и послал нам вызов. Отпраздновав победу, мы, радостные и веселые, долго не думая, вместе с другими эвакуированными из Молдавии, оседлали очередной пульмановский вагон и двинулись в обратный путь. Это было лето 1945 года.

Мама выздоровела, и через несколько месяцев,
весной 42 года нас перевезли в город Палласовку на левый берег Волги и поселили
в дом, где ничего не было, даже стекол в окнах. Это был район, в котором непрерывно
дули ветры и были песчаные бури, и власти поняли, что эвакуированные здесь не
выживут, и их нужно отправлять дальше.

Немцы были уже в Сталинграде, и оставаться в
прифронтовой полосе было нельзя. Поэтому нас посадили в пульмановские вагоны
(для скота) и отправили с очень медленной скоростью через Оренбург, Челябинск и
далее на Северный Казахстан. Мы доехали до Петропавловска, там нас поместили в
пассажирский поезд, который доставил нас на станцию Булаево. К вокзалу
подогнали колхозные подводы, и стокилометровый путь до Возвышенского совхоза мы
проделали за сутки. С нами было несколько семей из Кишинева.

Приехав в совхоз, маму и еще одну семью, где
была девочка старше меня годом, привезли в отдаленное село, где мы и провели
два года до приезда отца. Мама работала на различных работах, в том числе на
животноводческой ферме: она возила воду из колодца, расположенного в степи,
ходила с женщинами на полевой стан, где они лопатили зерно, грузила зерно,
доила коров, ухаживала за быками, а я всегда ей помогал. В совхозе действовала
школа-четырехлетка, и для того, чтобы получать паек хлеба (150 грамм и 200 для
взрослого) и кусок сахара, мы с соседской девочкой были записаны в 4 класс.

Школа была неприглядная, но помню молодую
учительницу, которая вела все предметы, и которая имела обыкновение убегать на
свидание к молодому солдату, так как в совхозе располагалась резервная часть.
Однажды я проявил свои знания географии, подойдя к карте, и молодая учительница
поняла, что может оставлять меня вместо себя, когда убегала на свидания. Я
выходил к доске и в течение часа рассказывал сцены из прочитанных романов Жуль
Верна, показывал на карте путешествия Магеллана, Колумба, и дети с
удовольствием меня слушали. Так вместо 7 класса я 2 раза ходил в 4, ради куска
хлеба.
 
Еще помню такой эпизод, который тоже был чудом
во имя моего спасения. В мае месяце, когда еще не растаял весь снег, мы с
ребятами возили на быках солому для скота. Отъехав от фермы на значительное
расстояние, мы погрузили целую скирду соломы на сани и пустились в обратный
путь. Я шел последний, так как эвакуированных ребят местные всегда оттесняли. Вдруг
среди ясного неба начался буран, такой страшной силы: все кружилось, вертелось,
что мы потеряли ориентировку и не знали, что делать. Я зарылся всем телом в
солому и ждал решения старших ребят. Страха не было, было холодно и хотелось
только тепла и не видеть то, что перед глазами. Посовещавшись, местные ребята
приняли единственное правильное решение – поставить во главе колонны самых
старых быков. Мы укрылись в соломе, буран бушевал с какой-то осатанелой силой,
не виданной даже в Сибири. Очевидно я уснул и очнулся, когда сани с шумом вошли
на ферму. Нас шестерых ребят спасли старые быки, которые нашли дорогу, несмотря
на буран и пургу. Не всем повезло так же, как нам. Позже я узнал, что в этот
буран погибла часть стада вместе с пастухами, которые ведомые бураном зашли в
озеро и утонули.
 
Еще помню эпизод, когда мама ухаживала за
быками, и за мной погнался один из них. Я сумел увернуться и вскочил на
какое-то возвышение. Бык посмотрел на меня, как на корриде и отступил.
 
Еще одно чудо случилось на этом отдаленном
отделении совхоза. Маме нужно было привозить каждое утро на ферму бочку воды.
Водовозку нельзя было оставлять на улице с водой, так как она могла замерзнуть
и лопнуть. Но что мы, городские жители, на волне войны попавшие в этот
отдаленный совхоз могли понимать в этом сложном водовозном деле? Однажды вечером
мы выехали на задание по сильному морозу. Лошадь тяжело дышала, из ноздрей
свисали сосульки. Наполнив бочку водой, мы должны были вернуться немедленно, но
лошадь начал нервничать, стучать копытами и не сдвинулась с места. Стояла
ужасная тишина, и вдруг мы услышали вой, и в темноте я увидел блестящие
угольки. Мы поняли – волки, чем можно было объяснить волнение лошади. Мама
решила возвращаться на ферму. Надо было спасать себя и лошадь, которую мы
выпрягли и взяли под уздцы, повернув в сторону фермы. Бригадир, увидев нас без
бочки, ошарашено спросил: «А где бочка?» Мама рассказала про волков, про то, что
мы спасли лошадь, которая испугалась не меньше нас. На что бригадир ответил,
что нам нужна бочка, чтобы поить скот. Он заставил нас повернуть обратно, пока
бочка не замерзла. К счастью, никаких волков уже не было, ровно как и страха.
Мы не столько рассчитывали на лошадь, сколько сами толкали водовозку, чтобы
быстрее добраться. К слову сказать, это была единственная водовозка на ферме.
 
Как я уже говорил, в Сталинграде у нас украли
всю зимнюю обувь. Летом я ходил босяком, но однажды, работая зерновозом, когда
мы с ребятами осенью возили зерно от комбайнов, вдруг повалил снег и для того,
чтобы не отморозить ноги, я погрузил их в зерно. После я побежал домой и с
плачем заявил маме, что больше не могу идти работать без обуви. Тогда мама
пошла к директору совхоза просить для меня обувь. Директор совхоза был
сосланный троцкист. Он очень вежливо объяснил маме, что в его распоряжении нет
обуви и единственное, чем он может помочь, это выделить сыромятину, из которой,
если правильно ее скроить и объединить концы шнурком, можно создать некое
подобие примитивной обуви – онучей, или посталов по-молдавски. Мама получила
сыромятину, и вместе с нашей соседкой они сшили мне и ее дочери некую обувь.
 
Хозяйка нашего дома была жена фронтовика, у
которой кроме наших двух семей еще жил сосланный оппозиционер, который бросался
в глаза своими очень выпуклыми глазами. Его звали Федя. Он занимался сапожным
делом, был весь искалечен, крив на ноги и беззуб. Очевидно, он сожительствовал
с хозяйкой, так как впоследствии она родила ребенка. На мой вопрос Федя
рассказал свою историю, из которой я понял только то, что он был в тюрьме, где
его очень сильно били и пытали и все, что на нем сейчас видно, это следы рук
палачей. Хозяйка выделила нам участок земли, на котором мы сажали картошку, которая
являлась нашим единственным средством пропитания. Уходя на работу, мама велела
мне варить ведро картошки, которой нам хватало на сутки.
 
Однажды мы поехали с мамой рубить ракиту, так
как в Северном Казахстане топили либо кизяком, либо ракитой. Мы взяли подводу,
топоры и заготовили целый воз ракиты для себя и для хозяйки. Наступила зима. Нам
выдали валенки, и это была единственная обувь. Не имея домашних тапочек, а так
же желая продлить жизнь валенок, моя «подружка», которая была старше на 1 год и
жила с нами, предложила дерзкий план. В одну из ночей, когда по селу раздавался
только лай собак, в кромешной темноте мы вышли из дома, снабженные бритвенным
лезвием, которое мы нашли у хозяйки. Мы подошли к складу на краю села и девочка
сказала: «Ты худой, лезь в щель в дверях. Там будут рулоны комбайновых лент.
Отрежь два куска, а я буду стоять на страже». Я выполнил эту операцию, и мы
благополучно вернулись домой. Брезент был спрятан мамами в подушки и затем
использован для производств тапочек и колош для валенок. Таким образом, я
невольно стал вором.
 
В один из летних дней, когда мама и я были
посланы на элеватор в центральную усадьбу совхоза на очистку зерна от примесей,
так как предстояла сдача государству, я краем глаза заметил, как женщины,
которые там работали, воруют зерно, наполняя шаровары, в которые были одеты. Заметив
мамино удивление, одна из них сказала: «Геня, почему ты не носишь шаровары?»
Мама все поняла и на следующий день надела папины штаны и заправила их в чулки.
Конечно мы не знали, что Сталин сажал даже за колоски, которые собирали люди и
не сдавали государству. Инстинкт жизни был выше всего, нужно было кормить
детей, и мама пошла на этот риск. У хозяйки были жернова, я сидел с Фимой на
полу и в две руки мы крутили эти жернова. Появились мука и крупа, а с ними
лепешки, суп, каша. Правда с солью была такая же проблема, как и с сахаром. Это
был 3 год войны.
 

Из Сталинградской жизни.
 
 
Жизнь в Сталинграде нам казалась сплошным
праздником, потому что кормили, поили и возили в баню. Я с ребятами ходил по
пустующей школе, рассматривал экспонаты, библиотеку, иногда по ночам брал книгу
из шкафа и читал.
 
Сталинград расположен на холмах, и когда нас
возили в баню, то несчастный газик при подъеме в гору приостанавливался от
переключения скорости, чуть подавался назад, и мне казалось, что мы сейчас
разобьемся, сорвавшись с горы. Это ощущение страха я пронес через всю жизнь.
 
Потом заболела мама. Сердобольный доктор по
фамилии Ланг убедил ее лечь в больницу и не беспокоиться за детей. Он уложил ее
в отделение для больных сыпным тифом. Мама была острижена наголо и, перенеся
тифозный бред, иногда выглядывала в окно, а мы с Фимой махал ей рукой.
 
ПотомФимочка заболел дизентерией, и его так же госпитализировали, а позже
перевели в детское отделение из-за осложнения в виде воспаления почек.

Я остался один. В начале 42 года оставшихся беженцев
начали переправлять на левый берег Волги в бывшую республику немцев в Поволжье.
Места эти были незаселенны, так как немцев выселили оттуда в 41 году в Сибирь и
Среднюю Азию. Меня тоже хотели отправить, несмотря на мой отказ ехать без мамы
и брата. И тут опять произошло чудо. На пути к безжалостным чиновникам стал
доктор Ланг и принял соломоново решение. Вместо того, чтобы разлучить семью,
он отправил меня в палату к брату, где мы с ним лежали на одной койке. Разница
в 6 лет позволяла мне считаться старшим в семье в отсутствии мамы и,
естественно, я нежнейшим образам его обхаживал.
 
К моменту выздоровления Фимы, к нам в палату
положили несколько детей из блокадного Ленинграда. Даже сейчас, будучи врачом и
видя больных дистрофией в первые годы работы, я не могу описать в каком виде
предстали передо мной эти несчастные дети, на которых были только кожа, кости
да впалые глаза. Еще помню страшную картину, которую не могу обойти молчанием.
В палату вошел мужчина, тоже из Ленинграда, выглядевший, так же как и дети, и
попросил санитарку сварить ему курицу, так как он хочет умереть сытым. При этом
он вытащил пачку червонцев. Через несколько часов, а все это происходило ночью,
пришла санитарка с кастрюлей, пригласила из соседней взрослой палаты этого
мужчину и предложила ему еду. Мужчина посмотрел, понюхал и начал кушать. Не
доев и половины, он повалился на бок и на моих глазах скончался. Эта сцена
лежит в моем сознании, и всякий раз я ее рассказываю, как самый страшный эпизод
моей Сталинградской эпопеи, ибо именно тогда я осознал по настоящему, что такое
смерть.
 


 

Начало эвакуации


Война для нас началась с бомбежки Кишинева.

Мы проснулись рано утром, когда стекла дребезжали от разрывов бомб на бульваре. Я помню низко летящие немецкие самолеты с крестами на фюзеляжах, издающие свирепый устрашающий гул. От самолетов отрывались черные точки бомб. Испугавшись, я крикнул бабушке Цейтл: «Молись Богу!»

Я должен заметить, что после ареста отца весной, к нам подселяли советских военных. Сначала это был капитан медицинской службы, человек низкого роста, среднего возраста, ничем не примечательный, который тихо входил через парадную дверь и ложился спать, не общаясь с нами. После него к нам подселили летчика, и к нему приехала жена – обыкновенная деревенская баба. Летчик был краснощекий, подстриженный под «бобрик», тоже ничем не примечательный. Все разговоры обоих велись вокруг еды и нарядов. Однажды его жена надела ночную шелковую рубашку и пошла гулять, на что мама заметила, что это не платье. Жена летчика с удивлением проглотила эту пилюлю, но все равно вышла в город.

Еще помню, что во дворе жил замминистра Молдавской ССР, и я был влюблен в ее дочь, которую тоже звали Юлей. Нам было по 12-13 лет. Приход советской власти отбросил всех учеников назад, якобы для изучения русского языка, хотя практически все говорили по-русски. Таким образом, я стал ходить в советскую школу, в пятый класс вместо шестого. Школой руководил директор, Георгий Захарович. Этому человеку суждено было сыграть решающую роль в нашем эвакуационном спасении, причем дважды.

Не смотря на то, что основной удар немецких войск пришелся на Минск и Ленинград, а на южном фронте не было никаких прорывов, нам удалось прожить в условиях войны до 17 июля 1941 года. За этот период мама раздобыла справку, дающую право на эвакуацию. Помню, как мы стояли за ней в длинных очередях и прятались от бомбежек в вырытых во дворе школы траншеях.

Помню несколько эпизодов засевших у меня в памяти.
Спасаясь от бомбежек, мы часто ночевали у дедушки на вокзале Вестерничены. В ночном небе были отчетливо видны ракетные выстрелы, после которых появлялись одинокие немецкие самолеты-бомбардировщики и сбрасывали бомбы. Во время одной из таких ночных атак, дедушка Мендель выскочил на улицу в белом ночном белье. Бабушка Хейвит крикнула: «Что же ты делаешь, они тебя могут заметить, ты в белом».
В городе было полно диверсантов. Возле старого базара находилась высокая колокольня этажей на 4-5. Однажды днем, возвращаясь от дедушки домой, мы были свидетелями настоящего боя между засевшим на колокольне диверсантом и милицией.

Теперь я начну рассказывать о тех чудесах, которые на всем пути эвакуации выручали нас и давали нам повод верить в то, что мы остались целы и невредимы благодаря какой-то сверхъестественной силе.

17 июля мы ночевали в погребе дяди Давида, вместе с его семьей. В городе прогремели взрывы. Город горел. Уходя, советские войска подрывали все, что можно было подорвать. Рано утром мы проснулись от стука в погреб, и я услышал бабушку Хейвит, которая кричала безумным голосом: «Что вы тут спите! Город горит, все бегут, все взрывают, на вокзале стоит последний пассажирский поезд. Вы должны немедленно уехать. Бегите на вокзал!»

Надо сказать, что переходя из дома в дом, мы брали заранее приготовленные маленькие чемоданчики и сумки со всем необходимым. Все то, что можно было увезти. Мы понимали, что нам придется либо уехать, либо остаться в неизвестности. Мама, будучи очень энергичной, и желая спасти детей, не раздумывая, собралась, и мы с бабушкой побежали к ней домой, где у нас тоже были приготовлены кое-какие вещи. Особую ценность для меня представлял пиджачок, карманы которого были наполнены марками из моей коллекции.

На перроне стоял под парами эшелон, переполненный людьми. Схватив кое-что из приготовленного багажа, мама, я, брат и бабушка Цейтл, побежали на вокзал, который был расположен в 2 шагах от дедушкиного дома и остановились у последнего вагона. Там стоял боец с ружьем и никого не пропускал. Мама взмолилась: «У меня дети, мама!», но солдат был непреклонен. В дверях вагона появился военный в чине лейтенанта с двумя кубиками на петлицах. Я узнал в нем директора школы Георгия Захаровича, который спросил: «Вайсман, что ты тут делаешь?» За меня ответила мама: «У нас есть справка об эвакуации, и мы бы хотели уехать, но солдат нас не пускает». И тут мы услышали команду: «Пропустить». Солдат отступил, и мы, тяжело нагруженные, сначала подняли бабушку, потом Фиму. Я забрался сам, и последней была мама.

Нас провожали дедушка Мендель и бабушка Хейвит. Мама предложила им ехать, но они отказались, как и многие другие пожилые люди, которые верили, что по приходу немцев с ними ничего не случится.

Помню, что в поезде оказались мои двоюродные сестры, еще какие-то родственники, и этот последний поезд, отошедший от вокзала Вестерничены, были нашим спасением.
19 июля город был оккупирован немецкими и румынскими войсками. Все, кто не успели бежать, попали в гетто. Большинство из них было уничтожено.

Как потом рассказала бабушка Хейвит, в городе не возможно было оставаться: город горел, и люди начали уходить на восток. Дедушка и бабушка тоже, в конце концов, решили уйти, хотя и надеялись, что война скоро кончится, и они вернутся.
Дедушка, будучи религиозным человеком, выйдя из дома, забыл Талас. Он сказал бабушке, чтобы она шла, а он вернется за Таласом и ее догонит. Больше они никогда не виделись. Уже будучи в Ростовской области, я узнал, со слов родственников, что дедушку видели просящим милостыню в Одессе, после чего он пропал без вести. Его искали, но нигде не нашли.

Наш эшелон медленно выезжал из горящего Кишинева. Солдаты взрывали телеграфные столбы и железнодорожные пути за нами. Медленно продвигаясь, поезд пересек бывшую границу на реке Днестр, проехал Бендеры, Тирасполь и благополучно прибыл в Одессу. Нас не покидала мысль о том, что случилось с дедушкой и бабушкой, с семьей Давида и Копеля, сумели ли они эвакуироваться, ведь справка об эвакуации была только у нас.

И так мы добрались до Одессы. Там случилось второе чудо. Нам велели освободить поезд и дальше добираться на восток своим путем, так как в Одессе царил хаос и неразбериха. Мама знала только одно – надо ехать на восток, и мы оседлали какой-то товарняк, на открытых вагонах которого располагался груз, накрытых тентами. Нас было несколько семей, и мы устроились возле этих грузов, охраняемых солдатами. К нашему удивлению поезд ушел очень быстро, в неизвестной нам направлении. Авиация противника кружила в небе, советских самолетов не было видно. Мы уже считали себя спасенными, но солдат, охранявший груз, оповестил нас о том, что товарняк перевозит бомбы и что если самолет обнаружит нас и выстрелит, то мы взлетим на воздух. Особого страха, должен я заметить, еще не было, так как мы пока не представляли себе что такое смерть на войне, потому что ее еще не видели.

На этом опасном товарняке мы, хранимые судьбой, добрались до станции Вознесенск, откуда эшелон уходил на фронт. У мамы были деньги, мы купили билеты на пассажирский поезд и, проехав весь юг Украины, Кривой Рог, Запорожье, прибыли в Батайск, Ростовской области, где нас впервые официально сняли с поезда как беженцев и накормили в столовой вкусными котлетами и борщом. Нам очень помогла та справка, которую мама с большим трудом раздобыла в Кишиневе перед отъездом. Я помню, дружелюбность украинского населения, которое выносило к поезду еду, фрукты, яблоки, и мне тогда казалось, что война продлится несколько недель, как говорили газеты, что в Германии будет революция, как нам внушали, и что мы вернемся целыми и невредимыми в Кишинев. Я был начитан и довольно для своих лет грамотен, поэтому где мог доставал газеты и, зная географию, говорил маме, что немцы продвигаются на восток, и что нам надо бежать, так как уже взяты Кишинев, Одесса, Львов и Минск. Думаю, что это так же сыграло роль в нашем спасении, так как многие эвакуированные оставались на тех местах, где им было лучше, потому что верили в быстрое окончание войны.

Из Батайска нас организованно увезли в город Сальск. Оттуда в Пролетарск – южный район Ростовской области, где мы осели на время в колхозе имени Буденного. Рядом протекала река Маныч. Там жили донские казаки, которые приняли нас дружелюбно. Мама пошла работать в колхоз. Фиму и меня отдали в детский сад, хотя я уже был взрослым, исключительно для пропитания. С нами была тетя Хана, жена одного из дедушкиных братьев и еще несколько семей. По соседству каким-то образом осели мои двоюродные сестры, и с ними оказалась бабушка Хейвит, которая, так и не встретив деда, влилась в группу эвакуированных, оказавшись среди своих близких.
В колхозе Буденного нам жилось довольно хорошо: мы были сыты, было лето и было тепло. Но однажды ночью, когда ситуация на фронте ухудшилась, о чем я знал из газет, в дверь постучали и грозный голос приказал указать на местоположение председателя колхоза и секретаря парторганизации, добавив: «Если не скажите, то буду стрелять». Нам сразу показалось, что это диверсанты, стало страшно, и тетя Хана скомандовала: «Ложитесь на пол!» Она крикнула, что мы ничего не знаем, нас оставили в покое, но мы еще долго лежали на полу и никак не могли прийти в себя.

После пережитого страха, женщины решили, что надо эвакуироваться из этих мест, несмотря на кажущиеся благополучие. Перед нами стал вопрос – куда ехать, ибо власти уже не интересовались нашей дальнейшей судьбой. Единственная железнодорожная ветвь из Пролетарска шла на северо-восток к Сталинграду, а не на Кавказ через Краснодар. Мама решительно поменяла очередной костюм папы на мешок со свежим белым хлебом. К этому хлебу мы захватили мешок лука, который у нас был. Затем мама наняла человека, отдав ему очередную вещь, так как деньги к тому времени кончились, и он отвез нас на станцию Пролетарская, где мы и другие эвакуированные незаметно ночью погрузили свои семьи на железнодорожные платформы с углем. Бабушек мы устроили в тамбурах, мальчишки сидели прямо на угле, были чумазые, запачканные. Так, с Божьей помощью, считая себя спасенными от возможных последствий, мы двинулись на Сталинград.
Ехали с большими остановками, брали уголь, разводили костры, женщины варили похлебку. Но прибыв на станцию Котельникова, у нас закончился запас и хлеба и лука. Мы сошли с поезда и ночевали на вокзале между деревьями.
И тут случилось очередное чудо. Будучи старшим среди мальчишек, я повел их на перрон, где непрерывным потоком на Сталинград шли воинские эшелоны. Это был конец осени 41 года. Мы с любопытством разглядывали военных и поезда. Однажды на первый путь подошел бронепоезд. По книгам Гайдара я знал, как выглядит бронепоезд и безошибочно узнал его. Из вагона вышел военный, чье лицо мне показалось знакомым. Мы подошли ближе, и я услышал: «Вайсман, это ты?» Каково же было мое удивление, когда я узнал в этом, уже старшем лейтенанте, директора школы Георгия Захаровича! Я рассказал ему, что мы эвакуируемся и застряли в Котельникова, не зная, что делать, что мама меняет вещи, и что мы живем в парке. Он спросил, есть ли у нас хлеб или деньги. Получив отрицательный ответ, Георгий Захарович исчез в поезде, который уже стоял под парами и через минуту выскочил на перрон с двумя буханками хлеба и 30 рублями одной банкнотой. Отдав их мне, он сказал: «У меня больше ничего нет. Скажи маме, чтобы немедленно ехала дальше». Как я впоследствии понял, это было то время, когда немцы шли на Сталинград и были где-то между Доном и Волгой.

Наступали холода. Среди эвакуированных появился человек, который начал вербовку на строительство оборонительных сооружений в город Абганерово, что в 100 километрах южнее Сталинграда. Он обещал зарплату, паек и теплые вещи. Мама ухватилась за этот спасательный круг и с двумя бабушками мы сели в пассажирский поезд, который шел на Сталинград. Нас высадили в Абганерово.
В моей памяти осталась теплая уютная комната, где мы жили. Каждое утро я уходил с мамой копать окопы. Должен сказать, что это были не простые окопы в человеческий рост, а это был противотанковый ров, который рылся машиной, а наша задача состояла в том, чтобы из глубины выносить оставшуюся там землю.
Явственно помню, что было множество людей, доставленных из Сталинграда, цвет советской интеллигенции, в шляпах, в беретах, одетых по-городскому, в основном пожилые мужчины и очень молодые женщины. Над нами жужжали фоки-вульфы, но бомб не сбрасывали. Очевидно, была аэрофотосъемка.
Наступала зима, работа была закончена и мы съехали на более дешевую квартиру. Четко помню, как ночью, находясь в каком-то амбаре, голодный, я шарил рукой по полу, находил единичные пшеничные зерна и подносил их ко рту.
Понимая, что так дальше жить нельзя, группа эвакуированных обратилась к властям, которые предложили переезд на зиму в калмыцкий колхоз Тибиткинерово, где можно было найти работу и перезимовать. На какое-то время мысли о войне, ушли на задний план, потому что главное было – выжить.

Погрузив последние пожитки, бабушек и Фиму на сани, мы двинулись в путь. Был страшный холод и начался буран. Вскоре я потерял из виду идущих сзади маму и других женщин. У нас был отрез теплой материи, который мама когда-то купила, чтобы сшить пальто для папы. Видя, что бабушка Хейвит, которая была легко одета, и, догадываясь, что ей холодно, я пытался накрыть ее полотном, но бабушка посмотрела на Фиму и сказала: «Лучше накрой Фиму и себя». Бабушка Хейвит замерзла у меня на глазах, но я не понимал этого, и лишь приехав в село, осознал, что бабушки нет в живых, после того, как встретившие нас мужчины сказали мне об этом. Нас выгрузили, повели в дом, а бабушку куда-то забрали. Через какое-то время пришли наши мамы. Кто хоронил бабушку, как и где, я не знаю.

В колхозе работы не оказалось. Помню, как нас всех поместили в одну комнату. С нами был единственный мужчина, пожилой сапожник, богатством которого был мешок с колодками для обуви. Однажды, когда нечем было топить «буржуйку» - железную печурку с дымоходом, выходящим в окно, обеспокоенные женщины, предложили ему топить печь колодками. Бедный пожилой человек стоял на коленях
и молил этого не делать, но другого выбора у нас не было. Тепло его колодок уберегло нас от замерзания еще несколько дней. Когда стало совсем невыносимо, мама наняла очередные сани, погрузила бабушку, меня и Фиму и увезла назад в Абганерово, откуда она решила непременно ехать дальше на Сталинград.
К тому времени у нас кончились продукты. Однажды я вышел на перрон, где почувствовал дурноту и головокружение и присел, очевидно бледный как стена, на скамейку. Солдаты, находившиеся вблизи, видя это, подхватили меня под руки и привели в зал ожидания. Мама поняла, что это был голодный обморок, вынула из чемодана еще одну вещь, ушла на перрон и вернулась с буханкой хлеба, разрезала ее и предложила всем по куску. Но бабушка Цейтл, которая очевидно понимала, что ей не выжить в свои 70 лет, отказалась кушать, добавив: «Я не голодна, отдай это детям». Вскоре после этого моя бабушка тихо и незаметно отошла в мир иной. И только много лет спустя, переоценивая эту историю, я понял, что она, так же как и бабушка Хейвит, пожертвовала собой ради детей. Когда я спросил маму, как она похоронила бабушку, она рассказала, что наняла двух молодых ребят, отдала им последний костюм дяди Колмана, и ночью они увезли ее на саночках и похоронили.

Приходится удивляться мужеству и жертвенности женщин нашей семьи. Царство им небесное! Теперь когда никого уже не осталось, один раз в году в Йом Кипур, я молча читаю заупокойную молитву Искор о всех ушедших членах семьи – далеких и близких, которые у меня всегда в сердце.

Перрон Абганерово был полон народу. Ждали редкого пассажирского поезда «Ростов-Сталинград». Нечеловеческими усилиями и, очевидно, личным обаянием мама достала билеты и сумела заставить совершенно чужих людей по прибытии поезда, который стоял 3 минуты, поднять нашу, теперь уже облегченную семью, и опустить в тамбур вагона. Помню, что буквально по плечам осаждающих вагон людей, эти ребята подняли Фиму, потом протолкнули маму, а я как-то пробрался сам. В руках у меня был последний мешок с обувью. Очутившись в вагоне, мы вздохнули с облегчением, чтобы уехать в очередную неизвестность.

В Сталинграде я первым соскочил с поезда, опустил свой мешок на землю и повернулся к маме, которая передала мне Фиму. Потом помог маме спуститься и вдруг услышал ее взволнованный голос: «А где же обувь?» Мешка с драгоценной зимней обувью не стало.

На вокзале был эвакопункт. Это было третье организованное учреждение на нашем пути. Мама показала свою, уже превратившуюся в лохмотья справку, нам дали талоны на питание на несколько дней вперед и направление в эвакогоспиталь, который помещался в школе. Это был конец 41 года. Немцы подходили все ближе и ближе. Отложив свою атаку на Москву, они рвались к Кавказской нефти. Чтобы решить эту задачу и выйти к Волге, перерезав тем самым снабжение для центра страны, они наступали на Сталинград армией Паулюса.