Институт

Нас было 280 человек, среди которых люди более 10 национальностей, но преобладало еврейско-молдавско-русское большинство. Впоследствии наши выпускники и составили элиту молдавской и Советской медицины. Мы учились весело, хотя был голодный год. Ребята, жившие в общежитии, разгружали по ночам вагоны, работали санитарами в больницах и кое-как сводили концы с концами в отличие от нас, живших дома и находившихся на обеспечении своих родителей. Мы брали штурмом единственный троллейбус, ходивший по главной улице Ленина. Так как институт находился далеко на Скулянской Рогатке, я повадился ходить зигзагами, так как у меня не всегда хватало терпения дождаться троллейбуса.
Аудитории в институте были большие и длинные. Я всегда сидел среди девочек на первых партах и слово в слово ухитрялся писать конспект. Перед нами выступали заслуженные профессора, о которых я скажу позже, и мы ели их глазами, желая запомнить не только их умение читать, но и их способность нас гипнотизировать своим внешним видом. Одним из таких лекторов был доцент Шейнфаин, импозантный мужчина с длинной бородой, любитель женщин, пострадавший впоследствии от Советской власти, который важно входил в зал, размахивая свой тростью.

Анатомию я сдавал трижды. Сначала профессору Лаврентьеву, заслуженному деятелю науки СССР. Он смотрел на меня строго и видел мое смущение, так как я не знал 2 из 3 вопросов. Я тщетно искал помощи сидящей рядом преподавательницы Макаровой, но она не смогла мне подсказать, где находится Лисфранков сустав, а он находился аж на стопе, а мне казалось, что он находится где-то в области грудины. Отдав мне зачетку, Борис Иванович сказал: «Придешь через неделю».
Я сидел дома и зубрил. Откуда-то раздобыли атлас Воробьева и кости, мама поила меня какао, чтобы я не спал, и через неделю я пошел сдавать экзамен профессору, которого мы ласково называли «Борода». На этот раз мне удалось ответить на 2 вопроса из 3. Улыбнувшись, «Борода» вернул мне зачетку элегантным движением руки и сказал: «Встретимся через недельку». В положенный срок, уже зная всю анатомию, я с гордостью и уверенностью вошел в анатомический театр, чувствуя себя победителем. Так оно и случилось, но не так, как бы мне хотелось. Профессор Перлин Борис Зиновьевич, хитро улыбнулся и спросил: «Ну, Вайсман, выучил анатомию?» Я твердо ответил: «Да!» и приготовился к ответу, взяв билет. Но недаром Борис Зиновьевич был любимейшим педагогом, потому что он, не задав ни одного вопроса, протянул мне зачетку с отметкой 4 и сказал: «Теперь мы знаем, что ты выучил».
Много лет спустя, уже в Нью-Йорке на одной из юбилейных встреч выпускников, где-то спустя 50 лет, мы вспоминали Бориса Зиновьевича и даже собрали ему деньги на памятник, так как узнали, что на его могиле так и нет надгробия.

Первые два курса были для меня сложнейшими, так как мое внимание больше было обращено на девочек из зала, чем на профессуру и на лекционный материал. Я терпеть не мог химию и физику, а так же латынь, которая мне давалась так же тяжело, как и анатомия. Однако, на 3 курсе я и мой друг Саша Котляр, ставший впоследствии московским профессором физиотерапии, решили взяться за ум и к собственному удивлению сдали самые трудные предметы 3 курса - фармакологию и патанатомию на отлично.

Мы часто собирались группами, в том числе и у нас дома. Помогали бедным студентам зарабатывать: покупали билеты в кино, отстояв огромную очередь, и тут же их перепродавали. Ходили на футбол, болея за кишиневский «Буревестник», и не заметили, как стали студентами 5 курса. Вели больных в клиниках, высокомерно смотрели на институтских и педагогических товарищей, так как мединститут считался элитным заведением.



До 3 курса рядом со мной всегда сидела моя будущая жена Толиана Тинтулова, в которую я влюбился однажды, посетив ее полуподвальную квартиру со своим приятелем Марьясисом, который за ней ухаживал. Вскоре он отстал от нашей троицы. К сожалению Толиана заболела, взяла академический отпуск и отстала от меня на 1 год. Но болезнь не отступила, и, по совету врачей, ей пришлось бросить учебу. Я продолжал учиться неплохо, сдал экзамен по терапии ведущему профессору Старастенко, который нам запомнился тем, что был единственным из профессоров владельцем «Москвича». Однажды на лекции по язвенной болезни желудка, он объяснял, что надо есть регулярно, так как желудочный сок перерабатывает собственную слизистую, если желудок пуст. Его спросили: «А если есть нечего?». Он ответил: «Тогда жуйте гвоздь».
Еще помню демонстрацию больных на психиатрии профессором Молоховым. Среди прочих больных, он познакомил нас со знаменитым князем Мирским, который «изобрел» птичий язык и написал на этом языке множество книг, жил в Костюженах уединенно и был знаменитостью костюженской больницы.

После выпускных экзаменов я пришел с Толианой к родителям и сказал, что мы решили пожениться. Мы хотели быстрее уехать в самостоятельную жизнь туда, куда мне дадут направление.

Я получил назначение в Тираспольский район в село Карманово, но по обыкновению просрочил явку и когда приехал в Горздравотел, то оказалось, что мое место в этой больнице уже занято. Без особого сожаления я вернулся в Министерство, чтобы получить новое назначение. В коридоре стояла высокая красивая женщина. Это была главврач Унтгенского района Коняева. Возле нее были мои коллеги Сеня Каменкер, Моня Тоненбойм и Витольд Эпштейн. Я примкнул к их группе и понял, что они тоже опоздали и ищут нового назначения. Нас, видимо, сразу очаровала эта женщина, которая рассказывала, что нам повезло, что мы поедем к ней в Унгены, а так как во все сельские больницы уже завезены дрова, то нам не придется заниматься хозяйством. Все четверо без особых раздумий согласились. Так мы стали главврачами сельских участковых больниц и нами легко и просто заткнули пустые места в самых отдаленных и отсталых селах Молдавии, где не было дорог, электричества, а из транспорта были одни лошади. Шел 1952 год, начало нового этапа моей жизни, который вместо положенных 3 лет затянется до 13.

Когда пришла пора решать вопрос о поступлении в институт, началась неразбериха.
Был голодный год и покинуть дом, как это сделали некоторые мои одноклассники, уехав в Москву или Ленинград, я не решился, учитывая так же и то обстоятельство, что особыми знаниями я не отличался. Тогда мама сказала, чтобы я шел в медицинский и был первым врачом в нашей семье. Я же, вопреки маминым наставлениям, хотел стать киноинженером, очевидно, под влиянием трофейных фильмов.

Большинство ребят из дружественных 3 и 6 школ так же побежали сдавать документы в мединститут. Это был, по сути, второй Ленинградский, который во время войны находился в эвакуации в Кисловодске и позже, из-за недоверия властей, был преобразован в Кишиневский мединститут, который начал функционировать в 45 году и был знаменит своим известным во всем Союзе профессорским составом.

В те годы открылся так же университет, куда поступили мои друзья математики Гриша Берман и Сюня Зайдмен. Кроме университета в Кишиневе был пединститут на молдавском языке, где начал учиться еще один мой друг Кальницкий Володя.

И так, я уступил маме и начал готовиться к сдаче экзаменов в медицинский институт. Чтобы быть зачисленным, нужно было набрать 18 из 20 баллов.

Начались экзамены по литературе. Я выбрал свободную тему «Мы мирные люди, но наш бронепоезд стоит на запасном пути». Тема войны, которая мне была близка, позволила с легкостью написать сочинение, но так как я не владел грамматикой, то у меня было много ошибок, потянувших на двойку. Мой папа начал лихорадочно обдумывать, как мне помочь и вспомнил, что человек, принимавший у меня сочинение Смирнов Сергей Михайлович, преподавал у него с гимназии латынь. Жена Смирного работала с папой ранее в «Заготзерно». Она обещала помочь. Сергей Михайлович передал папе чистый бланк для сочинения, я переписал его без ошибок и получил по литературе и грамматике две пятерки.

Следующий экзамен была химия. Случайно оказалось, что сослуживец папы живет в одном дворе с химичкой. По химии я получил 4.

Физика для меня была темным лесом, особенно задачи. Понимая, что без помощи извне я физику не сдам, я попросил прийти на экзамен моих друзей математиков: Гришу и Сюню, которые сидели под окном аудитории. Было лето, окно было распахнуто. Экзамен принимал будущий муж моей троюродной сестры Сали, но тогда мы оба об этом еще не догадывались. Поняв, что задачу я не решу, я выбросил друзьям комочек бумаги, и они мне ее решили. Преподаватель Ланда, видя мои затруднения, несколько раз выходил и заходил, все спрашивая: «Ну, Вайсман, ты готов?» Видя мою растерянность, он вновь выходил из комнаты. В один из таких выходов, друзья бросили мне решенную задачу. К тому времени я уже был один в аудитории (другие абитуриенты давно справились со своими заданиями), поэтому смело встал, поднял бумажку, переписал задачу и отдал листок преподавателю.

Таким образом, я сумел набрать нужные 18 баллов и был зачислен. Самым страшным было для меня не сдавать экзамены, а не увидеть себя в списках. Не один ученик 3 мужской, 2 и 6 женских школ не провалился.