Мама выздоровела, и через несколько месяцев,
весной 42 года нас перевезли в город Палласовку на левый берег Волги и поселили
в дом, где ничего не было, даже стекол в окнах. Это был район, в котором непрерывно
дули ветры и были песчаные бури, и власти поняли, что эвакуированные здесь не
выживут, и их нужно отправлять дальше.

Немцы были уже в Сталинграде, и оставаться в
прифронтовой полосе было нельзя. Поэтому нас посадили в пульмановские вагоны
(для скота) и отправили с очень медленной скоростью через Оренбург, Челябинск и
далее на Северный Казахстан. Мы доехали до Петропавловска, там нас поместили в
пассажирский поезд, который доставил нас на станцию Булаево. К вокзалу
подогнали колхозные подводы, и стокилометровый путь до Возвышенского совхоза мы
проделали за сутки. С нами было несколько семей из Кишинева.

Приехав в совхоз, маму и еще одну семью, где
была девочка старше меня годом, привезли в отдаленное село, где мы и провели
два года до приезда отца. Мама работала на различных работах, в том числе на
животноводческой ферме: она возила воду из колодца, расположенного в степи,
ходила с женщинами на полевой стан, где они лопатили зерно, грузила зерно,
доила коров, ухаживала за быками, а я всегда ей помогал. В совхозе действовала
школа-четырехлетка, и для того, чтобы получать паек хлеба (150 грамм и 200 для
взрослого) и кусок сахара, мы с соседской девочкой были записаны в 4 класс.

Школа была неприглядная, но помню молодую
учительницу, которая вела все предметы, и которая имела обыкновение убегать на
свидание к молодому солдату, так как в совхозе располагалась резервная часть.
Однажды я проявил свои знания географии, подойдя к карте, и молодая учительница
поняла, что может оставлять меня вместо себя, когда убегала на свидания. Я
выходил к доске и в течение часа рассказывал сцены из прочитанных романов Жуль
Верна, показывал на карте путешествия Магеллана, Колумба, и дети с
удовольствием меня слушали. Так вместо 7 класса я 2 раза ходил в 4, ради куска
хлеба.
 
Еще помню такой эпизод, который тоже был чудом
во имя моего спасения. В мае месяце, когда еще не растаял весь снег, мы с
ребятами возили на быках солому для скота. Отъехав от фермы на значительное
расстояние, мы погрузили целую скирду соломы на сани и пустились в обратный
путь. Я шел последний, так как эвакуированных ребят местные всегда оттесняли. Вдруг
среди ясного неба начался буран, такой страшной силы: все кружилось, вертелось,
что мы потеряли ориентировку и не знали, что делать. Я зарылся всем телом в
солому и ждал решения старших ребят. Страха не было, было холодно и хотелось
только тепла и не видеть то, что перед глазами. Посовещавшись, местные ребята
приняли единственное правильное решение – поставить во главе колонны самых
старых быков. Мы укрылись в соломе, буран бушевал с какой-то осатанелой силой,
не виданной даже в Сибири. Очевидно я уснул и очнулся, когда сани с шумом вошли
на ферму. Нас шестерых ребят спасли старые быки, которые нашли дорогу, несмотря
на буран и пургу. Не всем повезло так же, как нам. Позже я узнал, что в этот
буран погибла часть стада вместе с пастухами, которые ведомые бураном зашли в
озеро и утонули.
 
Еще помню эпизод, когда мама ухаживала за
быками, и за мной погнался один из них. Я сумел увернуться и вскочил на
какое-то возвышение. Бык посмотрел на меня, как на корриде и отступил.
 
Еще одно чудо случилось на этом отдаленном
отделении совхоза. Маме нужно было привозить каждое утро на ферму бочку воды.
Водовозку нельзя было оставлять на улице с водой, так как она могла замерзнуть
и лопнуть. Но что мы, городские жители, на волне войны попавшие в этот
отдаленный совхоз могли понимать в этом сложном водовозном деле? Однажды вечером
мы выехали на задание по сильному морозу. Лошадь тяжело дышала, из ноздрей
свисали сосульки. Наполнив бочку водой, мы должны были вернуться немедленно, но
лошадь начал нервничать, стучать копытами и не сдвинулась с места. Стояла
ужасная тишина, и вдруг мы услышали вой, и в темноте я увидел блестящие
угольки. Мы поняли – волки, чем можно было объяснить волнение лошади. Мама
решила возвращаться на ферму. Надо было спасать себя и лошадь, которую мы
выпрягли и взяли под уздцы, повернув в сторону фермы. Бригадир, увидев нас без
бочки, ошарашено спросил: «А где бочка?» Мама рассказала про волков, про то, что
мы спасли лошадь, которая испугалась не меньше нас. На что бригадир ответил,
что нам нужна бочка, чтобы поить скот. Он заставил нас повернуть обратно, пока
бочка не замерзла. К счастью, никаких волков уже не было, ровно как и страха.
Мы не столько рассчитывали на лошадь, сколько сами толкали водовозку, чтобы
быстрее добраться. К слову сказать, это была единственная водовозка на ферме.
 
Как я уже говорил, в Сталинграде у нас украли
всю зимнюю обувь. Летом я ходил босяком, но однажды, работая зерновозом, когда
мы с ребятами осенью возили зерно от комбайнов, вдруг повалил снег и для того,
чтобы не отморозить ноги, я погрузил их в зерно. После я побежал домой и с
плачем заявил маме, что больше не могу идти работать без обуви. Тогда мама
пошла к директору совхоза просить для меня обувь. Директор совхоза был
сосланный троцкист. Он очень вежливо объяснил маме, что в его распоряжении нет
обуви и единственное, чем он может помочь, это выделить сыромятину, из которой,
если правильно ее скроить и объединить концы шнурком, можно создать некое
подобие примитивной обуви – онучей, или посталов по-молдавски. Мама получила
сыромятину, и вместе с нашей соседкой они сшили мне и ее дочери некую обувь.
 
Хозяйка нашего дома была жена фронтовика, у
которой кроме наших двух семей еще жил сосланный оппозиционер, который бросался
в глаза своими очень выпуклыми глазами. Его звали Федя. Он занимался сапожным
делом, был весь искалечен, крив на ноги и беззуб. Очевидно, он сожительствовал
с хозяйкой, так как впоследствии она родила ребенка. На мой вопрос Федя
рассказал свою историю, из которой я понял только то, что он был в тюрьме, где
его очень сильно били и пытали и все, что на нем сейчас видно, это следы рук
палачей. Хозяйка выделила нам участок земли, на котором мы сажали картошку, которая
являлась нашим единственным средством пропитания. Уходя на работу, мама велела
мне варить ведро картошки, которой нам хватало на сутки.
 
Однажды мы поехали с мамой рубить ракиту, так
как в Северном Казахстане топили либо кизяком, либо ракитой. Мы взяли подводу,
топоры и заготовили целый воз ракиты для себя и для хозяйки. Наступила зима. Нам
выдали валенки, и это была единственная обувь. Не имея домашних тапочек, а так
же желая продлить жизнь валенок, моя «подружка», которая была старше на 1 год и
жила с нами, предложила дерзкий план. В одну из ночей, когда по селу раздавался
только лай собак, в кромешной темноте мы вышли из дома, снабженные бритвенным
лезвием, которое мы нашли у хозяйки. Мы подошли к складу на краю села и девочка
сказала: «Ты худой, лезь в щель в дверях. Там будут рулоны комбайновых лент.
Отрежь два куска, а я буду стоять на страже». Я выполнил эту операцию, и мы
благополучно вернулись домой. Брезент был спрятан мамами в подушки и затем
использован для производств тапочек и колош для валенок. Таким образом, я
невольно стал вором.
 
В один из летних дней, когда мама и я были
посланы на элеватор в центральную усадьбу совхоза на очистку зерна от примесей,
так как предстояла сдача государству, я краем глаза заметил, как женщины,
которые там работали, воруют зерно, наполняя шаровары, в которые были одеты. Заметив
мамино удивление, одна из них сказала: «Геня, почему ты не носишь шаровары?»
Мама все поняла и на следующий день надела папины штаны и заправила их в чулки.
Конечно мы не знали, что Сталин сажал даже за колоски, которые собирали люди и
не сдавали государству. Инстинкт жизни был выше всего, нужно было кормить
детей, и мама пошла на этот риск. У хозяйки были жернова, я сидел с Фимой на
полу и в две руки мы крутили эти жернова. Появились мука и крупа, а с ними
лепешки, суп, каша. Правда с солью была такая же проблема, как и с сахаром. Это
был 3 год войны.