АНДРЕЙ КОНЧАЛОВСКИЙ: РУССКОМУ ЧЕЛОВЕКУ ХОЧЕТСЯ, ЧТОБЫ У НАС БЫЛО КАК В АМЕРИКЕ 

Традиционно перед выходом интервью в журнале "ТВ Парк" публикую его в своем блоге. 

В канун новогодних праздников на широкие экраны выходит фильм Андрея Кончаловского «Щелкунчик» – самый высокобюджетный российский проект (бюджет картины составляет 90 миллионов долларов). Почему фильм провалился в США? И почему Америка закрыта для иностранного кино? На эти и другие вопросы отвечали режиссеры и продюсеры Юрий Грымов и Андрей Кончаловский. 

Юрий: Сегодня многие российские продюсеры снимают фильмы, которые все больше похожи на голливудские кальки 90-х годов. Вас как режиссера и продюсера это не смущает?




[ Читать далее... → ]

По сложившейся традиции перед выходом статьии в журнале "ТВ Парк" публикую интервью с Евгением Петросяном.

Юмористические программы заполонили телевизионные каналы. Невероятно популярные выпускники КВНа оттеснили корифеев отечественного юмора. Почему юмор, опустившийся «ниже пояса», стал таким популярным у зрителя? До чего доводит фальшивый смех? И есть ли у русских чувство меры?
На эти и другие вопросы отвечали в своей беседе режиссер и продюсер Юрий Грымов и артист разговорного жанра Евгений Петросян.


Юрий: Как вы видите дальнейшее развитие юмора в России? Сейчас большим спросом пользуется пошловатый, жесткий юмор. Как думаете, падение будет продолжаться?

[ Читать далее... → ]

Александра я знаю давно, он один из немногих, кто может называться музыкантом с позицией, что, наверное, и есть рок вообще, по природе своей. И я рад, что его песня «Эльдорадо» звучит в моем фильме «На ощупь».
Завтра интервью выйдет в журнале «ТВ Парк».

Александр Скляр: наши имена будут помнить

[ Читать далее... → ]

Присоединяюсь к поздравлениям. Радует, что российского кино получает призы на фестивале класса
«А», это всегда привлекает внимание к национальному кино.

Мы беседовали за день до объявления лауреатов на Венецианском фестивале.

Завтра интервью выйдет в журнале «ТВ Парк».

Игорь Мишин. В России побеждает кассовое кино

Юрий Грымов. - Я видел фильм на Кинотавре «Первый на луне» (режиссер А.Федорченко)
— прекрасное кино, но был расстроен разговорами в кулуарах, мол, фильм че-та не очень. Обидно это слышать, потому что это очевидно интересно, а этого достаточно.

[ Читать далее... → ]

Мы общались долго. Я был удивлен, что Никита Сергеевич много и откровенно говорил о сегодняшнем кино. Но – самые острые темы не вошли в редакционную версию – не формат. Отчасти я их понимаю, потому что «ТВ Парк» – это телегид. Просто обидно.

Интервью выйдет завтра: не в моей рубрике, а в разделе «Лицо с обложки», – для них это максимум заострения темы. Когда я издавал журналы «Посмотри» и «Fакел», я чувствовал себя свободным в выборе тем, в подаче – ничто меня не ограничивало. Теперь я думаю: чтобы быть более свободным, может быть, мне стоит вести интервью для собственного блога, – что скажете?


Никита Михалков: «Не для славы, не для денег, не для рекламы»

За обладание «Золотой пальмовой ветвью» Каннского фестиваля в этом году поборется картина режиссера, актера, продюсера –  Никиты Сергеевича Михалкова. О фильме, о будущем российского кино с ним беседует режиссер и продюсер Юрий Грымов.

Ю. Никита Сергеевич, спасибо, что не поехали на открытие Каннского фестиваля, – интервью для «ТВ Парка» важнее.

Н. Безусловно, Юрий.

Ю. На экранах – ваша новая работа – «Утомленные солнцем: Предстояние». Потом будет «Цитадель». Сколько лет вы потратили на фильм?

Н. Восемь. За последние 20 лет это первая большая русская картина о Великой Отечественной.

Ю. В России идет полная трехчасовая режиссерская версия, для Каннского фестиваля вам пришлось что-то поменять?

Н. К фестивалю подготовлена более короткая версия, два с половиной часа.

Ю. В Интернете в связи с выходом фильма появился шквал сообщений, – показ фильма оказался на грани срыва. Вам не кажется, что у вас не случилось контакта со зрителем?

Н. Я прокатом никогда не занимался. Это не моя профессия. И я никогда в это дело не лезу. Фильм – это восемь лет работы большого количества людей. Не для славы, не для денег, не для рекламы. Просто так нужно. Говорят, кино – конъюнктурное, для правительства, – ну, что я буду объяснять?..

Ю. Говорят, есть ветераны, которые уходили с показа.

Н. За 40 лет они получили свое кино.

Ю. Тогда кто этот зритель, который сегодня придет на ваше кино?

Н. Я убежден, что это будет зритель, которому будет 15, 16, 28 лет, но он придет.

Ю. Вы же прекрасно знаете, что идет сегодня в кинотеатрах, и что смотрит публика 15-16 лет. А у вас еще на две части фильм разделен... Чья идея была сделать продолжение?

Н. Моя. Потому что есть вещи, которые дорогого стоят, скажем, флэшбеки с девочкой Надей из первого фильма.

Ю. Комдив Котов. В «Предстоянии» – он уже сломанный человек?

Н. Он сломанный, но не сломленный. Для него война – мать родная. Проблема в том, что сегодняшние 98% активного населения страны и неделю бы не продержались там, где он оказался.

Ю. Вообще, на съемках трудно с родственниками работать?

Н. Мне нет.

Ю. С каким  трудностями столкнулись на съёмках?

Н. Бывает очень мучительно, когда ты видишь, что в 28 градусов мороза, в пургу нужно тащить двух раненых, да еще под ветродуями, и еще запускают цемент, который изображает мелкий снег, – это тяжело, актеры задыхаются.

Ю. Я, когда делал фильм с американцами и с арабами – «Чужие», они научили меня фокусу – распылять не цемент, а комбикорм. Все то же самое, но по крайней мере если человек «нажрался» этой пыли, то его в худшем случае стошнит.

Н. Я не знал. Спасибо, возьму на вооружение.

Ю. Никита Сергеевич, какое будущее вы рисуете российскому кино? Я считаю, что кино как культурное явление во времени уходит. Уходит вообще большой стиль. Кино остается как бутик, как вкусный ресторан, понимаете?

Н. Понимаю, но я не согласен с тем, что большое кино и большой стиль уходит. «Робин Гуды» – это все большой стиль. Картина «Повелитель бури» – это большой стиль.

Ю. Но сегодня картина «Серьезный человек» братьев Коэнов вышла всего 12-ю копиями в России. Вот что с этим делать?

Н. Переломить. Это надо переламывать.

Ю. Кто это будет делать?

Н. Деньги.

Ю. Деньги? А где их брать? Сегодня российское кино не возвращает деньги вообще.

Н. Но я надеюсь, что смогу вложить в это свою лепту.

Ю. Сумасшедших мало, все циничные. Мир стал циничным. Арифметика.

Н. Полжизни работаешь на имя, полжизни имя должно работать на тебя. Можно найти деньги, сложно, но можно. От Министерства мы получили один миллион долларов на первый фильм, и один – на второй. Все. Деньги «ВТБ» и «Внешэкономбанка» – это не деньги, данные мне, это инвестиционный проект. Но не нужно мерить культуру деньгами.

Ю. Ни в коем случае. Это страшная ошибка. Никита Сергеевич – вы большой, уважаемый человек. И объединение у вас называется основополагающе – «Три Тэ»: Товарищество, Творчество, Труд. Но человек труда (вчера это слесарь на заводе, сталевар) сегодня – нанятый, на грани рабства гастарбайтер, к которому плохо относятся. Это так разрушилось отношение к труду?

Н. Ты видел хоть одну рекламу, которая предлагает поступать в техническое училище? Или быть шахтером или учителем?

Ю. Культ денег, культ карьеры, как в 90-е годы... В институт, который готовит сотрудников таможни, конкурс больше, чем на актерский факультет. Но так не может быть: мальчик или девочка сидят за четырьмя бумагами и выполняют трудную нудную работу, – они не могут этого хотеть.

Н. О чем мечтают современные девочки?

Ю. Выйти замуж за деньги, а не за принца.

Н. Потому что благополучие в средствах массовой информации – оно занимается внешним видом. Ты хоть одну книжку на тумбочке видел в проекте «Дом-2», например? Понимаешь благополучие предлагается только тем, кто живет в городе и занимается шоу-бизнесом. А что там вне города? Есть русский человек на земле. Я много езжу по стране и вижу сколько разрушенных деревень, сколько пустующей земли, которая тоскует по человеку. Неужели нужно дождаться китайцев, чтобы оживить нашу землю?

Ю. Никита Сергеевич, не надо отдавать землю китайцам... Почему во всем мире (Китай, Япония, Италия, Франция) есть квота на национальное кино? Ответ простой: потому что китайцы хотят быть китайцами. Во всем мире есть отчисления иностранного кино национальному кинематографу... Мне просто обидно, что сегодня русское кино у зрителя вызывает такое нежелание идти на него.

Н. Мы все для этого сами сделали. «Яйца судьбы». Что же ты хочешь?

Ю. Самое страшное знаете в чем? Пусть себе снимают «Яйца судьбы», но миллионы ведь этого хотят. С кинопрокатом в России – вообще страшная вещь: мы отдаем кинотеатрам 50%  выручки. Такого нет даже в Америке-кинодержаве. Это же кинополитика государства: можно же сделать, чтобы  было хотя бы не пополам?

Н. Когда человек болеет, то болеет весь.

Ю. Вы это понимаете, я это понимаю и очень много людей это понимают. Неужели мы не можем чего-то сделать совместно, чтобы нас услышали? Государство, закон. Я в это не верю.

Н. А почему до сих пор не услышали? Потому что это никому не нужно.

Ю. У вас сейчас больше оптимизма или пессимизма в плане развития кино на территории такой большой страны, где 150 миллионов человек говорят на русском языке.

Н. Это рынок, это огромный рынок.

Ю. Но мы же его проиграли американцам.

Н. Проиграли.

Ю. Есть шанс реванша? Или это никому не нужно?

Н. Я думаю, что для этого нужно дойти до какого-то рубежа.

Ю. Но вот один наш цеховой, профессиональный рубеж случился. Я смотрел по телевизору, слышал про все эти разговоры в Союзе кинематографистов. Вы – режиссер, уважаемый человек, должны были развернуться и уйти тогда: ребята, разбирайтесь сами, как хотите!

Н. Вы помните рассказ Пантелеева про честное слово? Вот мальчика поставили на посту и забыли про него, а он дал честное слово.

Ю. Для многих людей были возмутительными такие перепалки в Союзе кинематографистов. Зачем это надо?

Н. Есть такая замечательная мысль: публичное возмущение придает значимости любому идиоту. Я убежден, что есть огромное количество людей думают по-другому, публично они не возмущаются.

Ю. В Союзе есть и уважаемые люди, профессионалы. Тот же самый Эльдар Рязанов, Гарри Бардин...

Н. Они уже давно вне Союза, как и многие кто подписал письмо о выходе из СК.

Ю. И что же за этим стоит?

Н. За всем этим стояла, и продолжает по-прежнему стоять, борьба за влияние и за собственность. Люди хотят влияния, но это же творческий союз. И я собирался уходить. Но не могу же я уйти так, как мне предложили.

А старики, которые остались... Кто-нибудь что-нибудь сделал для этих людей?! Я не могу вот так уйти. Тем не менее после всего этого шумного возмущения, заявления о выходе из Союза написало только 4 человека.

Ю. Я удивлен. Но согласитесь, что такие скандалы – это удар по тому зрителю, который еще любит русское кино.

Н. Соглашусь.

Ю. Если говорить о противостоянии иностранцам, то сегодня только восемь компаний (а не 88!) получают государственное финансирование. И, наверное, тогда эти восемь компаний должны создать свою прокатную компанию?

Н. Может быть. Но это вопрос будущего. В России раскачиваются долго, но решения принимают не спешно. 

Ю.Но инициатором же были вы, все об этом писали, это ваша была инициатива.

Н. Нет. 

Ю. Откуда она появилась?

Н. Кажется, одним из авторов был Сергей Сельянов. Мне показалось, что это может быть интересным и я только ее озвучил и принимал участие в её разработке.

Ю. Но у остальных – кто не входит в эту «восьмерку»: у меня, у Петрова, у Иванова, – шансы снимать кино равны нулю.

Н. На артхаусное кино, на фестивальное кино – финансирование сохранили, как и прежде в Министерстве культуры.

Ю. Мне кажется, государство должно создавать условия работы рынка. Например, решить вопрос пиратства, чтобы можно было зарабатывать деньги на продаже DVD-дисков. Для малобюджетного фильма заработать на продаже DVD-дисков 2-2,5 миллиона долларов было бы спасительным решением.

Н. Да ради Бога, делайте это, кто мешает?

Ю. Пираты. Государство не делает ничего для того, чтобы с ними разобраться.

Н. Так я занимаюсь этим 5 лет!

Ю. Значит, плохо. Давайте все собираться, с транспарантами выйдем.

Н. Давайте, но это не поможет.

Ю. Почему?

Н. Потому что до тех пор, пока реально не возникнет ситуация, по которой крышевание перестанет быть выгодным.

Ю. Вы же можете, Никита Сергеевич – уважаемый и влиятельный человек, прийти в Правительство и решить вопрос. Почему этого нельзя сделать?

Н. Потому что слишком много заинтересованных в том, чтобы эти деньги шли мимо государственного кармана. Это и есть коррупция.

Ю. А что же можно сделать?

Н. То, что я могу делать, я делаю. Картина, которую я снял, надеюсь, нужна России.

Вопрос среды: Так кто же, все-таки, заказывает кино в России? Зрители, чиновники, владельцы кинотеатров – кто?..

Это интервью выйдет завтра в журнале "ТВ Парк".


Алексей Михайловский: «Нужно менять жизнь, а не телевидение»

Алексей Михайловский широко известен, прежде всего, как бессменный продюсер реалити-шоу «Дом-2». Немногие знают, что Алексей закончил военное училище и в 1991 году пришел работать на телевидение, не имея ни опыта, ни специальных знаний. Беседуем о его жизненном пути, о воспитании зрителей.
Ю: Телевидение – это то, чего вы хотели, когда были мальчиком?

А: Нет. Когда был мальчиком, хотелось многого, как любому мальчику. Потом хотелось быть военным. После школы я поступил в военное училище и закончил его.

Ю: Как оказались на телевидении?

А: Возникли обстоятельства, скажем так, непреодолимые силы, – это был конец 80-х – начало 90-х, когда последствия перестройки коснулись и армии. Я вернулся домой, в свой родной город Волгоград. Мама моего друга, которая работала на местной волгоградской студии, сказала, почему бы тебе не попробовать... Это был 1991-й год.

Ю: То есть вам 22 года. У вас, образно выражаясь, еще плечи от погон не остыли. И вы пришли на телевидение, и как там?

А: Люди и, конечно, сам процесс меня захватили с первых же секунд. Меня взяли на должность ассистента телеоператора, то есть поставили шнуры таскать, помогать. Операторы – все были очень взрослые, не так как сейчас, – по-отечески приняли, показывали, учили, объясняли. Из операторов я перешел работать в молодежную редакцию, став редактором. Выходили по субботам и воскресеньям, два-три часа в прямом эфире: молодежная мода, музыка, – все, что было востребовано.

Год мы так просуществовали, потом пришли разнарядки из Москвы: приглашали для повышения квалификации работников радио и ТВ. Я долго не соглашался, но все-таки меня уговорили остаться на годичный курс. Так я и остался в Москве.

Ю: Для вас были какие-то авторитеты на телевидении в тот период?

А: Мне очень нравилась программа «Взгляд», я ее смотрел еще в военном училище.

Ю: Что вас интересовало в то время?

А: Меня, безусловно, интересовали отношения молодых людей, подноготная, подробности возникновения взаимоотношений. Тогда были очень модными тусовочные форматы: формалы, неформалы, панки, металлисты – все это еще было.

Ю: Родители поддержали ваш переход на телевидение?

А: Отец говорил, что я не смогу там работать. Говорил, что это чистое «Маппет-шоу», – тогда это было модным. Но он изменил свое мнение после того, как увидел мою первую передачу.

Ю: Перескакиваем в день сегодняшний: вы работаете на канале «ТНТ», более того, делаете реалити-шоу «Дом-2». Родители как сейчас на это реагируют?

А: Нормально реагируют. Они считают «Дом-2» схожим с передачей «Взрослым о детях», которая была на советском Гостелерадио. Это ее современная реинкарнация, если хотите. И смотрят они ее ежедневно!

Ю: Конечно, вы же специалист по реалити!

А: Последние шесть лет – да.

Ю: А следующие шесть?

А: Думаю, что тоже да.

Ю: Это же 12 лет, – после этого не возвращаются.

А: Послушайте, до прихода в реалити я занимался вопросами политического пиара на ТВ. Мне тоже говорили, что не возвращаются... Еще как возвращаются. Если ты умеешь создавать системы, можно создавать их где угодно.

Ю: «Дом-2» – это разговор для взрослых?

А: Я бы сказал, что это разговор и для молодых людей, в том числе.

Ю: Мальчик посмотрел ваше шоу и увидел, что совершенно нормально кричать на женщину.

А: А с чего вы взяли, что это нормально? Почему вы решили, что он воспримет это как нормальное поведение?

Ю: Это идет по ТВ! Сегодня на вашем шоу есть вероятность того, что женщину могут ударить, участники практически постоянно разговаривают на повышенных тонах, ругаются, что-то делят. В кадре – постоянная корысть.

В других передачах на этом же канале происходит разговор на грани запикивания. Картина канала «ТНТ» сегодня получается такая: тут «пик», там крики и удары женщин, молодые люди, далекие от красавцев и принцев, женщины, разговаривающие исключительно про деньги и про свою мечту выйти замуж не за любимых, но за богатых.

А: Я бы сразу сказал, что не могу обсуждать весь канал, потому что делаю только одну передачу.

Ю: Разве это не одна сторона медали?

А: Это одна из сторон. Выбор большой. Телеканал и телевидение являются отражением процесса, происходящего в обществе, а не его формирующей составляющей. Давайте обратимся к новостям... Самые передовые и яркие новости всегда связаны с горем и гибелью людей, убийствами и войной.

Ю: А вам не кажется, что сегодня телевизор уже даже не оставляют как фон – его выключают?

А: Нужно менять жизнь, а не телевидение.

Ю: Стойте! Отражение – это когда вы сделали разовую передачу, но ваше шоу уже выходит много лет подряд. Молодой человек, который случайно включил телевизор в 15 лет...

А: ...он уже наш участник!

Ю: А вы не думаете, что он уже позволяет себе кричать на женщину?

А: Нет. Я это знаю.

Ю: Вы же говорите, что ваше шоу отражает жизнь... А ваш зритель может ударить женщину!

А: Да, наше шоу отражает жизнь, но это не значит, что люди, которые приходят или смотрят шоу, немедленно начинают бить женщин. Это слишком большое допущение... Эти случаи можно сосчитать по пальцам...

Ю: Даже если один палец мы загнули, что там публично ударили женщину, – я считаю, что это уже очень много. А вы говорите, по пальцам можно считать!

А: Я считаю, что это не то, чтобы много... Это, конечно, противно, но это происходит. Если за шесть лет это произошло десять раз, то, извините меня, в том же кино, которое вы упомянули, это в ежедневном показе. И на телеканалах, и в кино.

Ю: Кино – это художественная форма, в основном. Ее следует принимать как игру. А здесь девочки и мальчики могут верить в реальность, которую вы создаете. Шесть лет идет шоу, люди подсаживаются на него. Привыкают. Вы считаете, на их жизнях это никак не отражается?

А: В этом, конечно же, есть и то плохое, о чем вы говорите, но также очень много хорошего. Люди встречаются, влюбляются, сопереживают, женятся и рожают детей...

Ю: ...на глазах у миллионов телезрителей...

А: Да. И что такого?

Ю: ... занимаются сексом...

А: Нет! Сексом на глазах у людей никто не занимается!

Ю: Периодически видео появляются в Интернете...

А: В Интернете существуют ролики, которые...

Ю: ... смонтированы из вашего материала!

А: Не из нашего материала!

Ю: А как так?

А: А вот так! Этого материала никогда не было в эфире. Это материалы, которые по нашему недосмотру в первые месяцы существования шоу, были украдены сотрудниками и размещены в Интернете. Мы разбирались: люди были найдены и уволены.

Конечно, Интернет и журналисты сформировали этим определенное отношение к проекту. Что видит в первую очередь человек в Интернете, когда набирает «Дом-2»? Огромное количество порно. Но когда ты начинаешь заходить по этим ссылкам (мы по ним тоже работаем), там ничего из проекта нет.

Ю: Вы сказали: женятся, любят, страдают, – и все это перед глазами миллионов телезрителей... Вы считаете, что это нормально, когда участники шоу любят, целуются, а зрители за ними подглядывают? (Что испытывают участники шоу – для меня отдельный вопрос.)

А: Они не подглядывают, – они за этим смотрят! В этом нет эффекта замочной скважины уже давно, они просто за этим смотрят. И я не считаю, что это плохо. Ты должен знать подробности, если тебе их больше неоткуда узнать. Родители про это не расскажут.

Ю: Получается, что ваше шоу выполняет воспитательную задачу...

А: Я сразу оговорился, что здесь лишь отчасти присутствует этот фактор – именно в контексте, чтобы взрослые представляли, о чем и как говорят их дети.

Ю: Но ведь именно взрослые возмущаются этим шоу, подают в суд...

А: Давайте будем честными насчет этих заявлений. Есть три человека, которые об этом написали. Если на протяжении шести лет доля просмотров шоу неуклонно растет, что же получается – зритель совсем идиот?!.

Ю: Это вы сказали...

А: Нельзя обманывать людей, – если это неправда, они не будут смотреть. Еще раз говорю, смотрят не потому, что там кто-то кого-то бьет, а потому что масса историй очень похожих на те, которые происходит с теми, кто смотрит.

Самая главная претензия – эксплуатация интереса секса, поэтому шоу должно идти после 23:00 как эротическая программа. Но в этой программе нет эротики, даже намека не существует!

Ю: Ну, это порнография человеческих чувств!

А: Мы говорим с вами о законе. Что такое порнография человеческих чувств, мы можем думать по-разному.

Ю: Думаю, нет. Мы оба понимаем, что это такое.

А: Вы заговорили о суде. Суд определяет, что мы эксплуатируем интересы секса, – хорошо! Мы согласились с этим решением и ушли на 23 часа. Давайте разберемся. Мы с вами, люди вокруг стараемся красиво одеваться, девушки делают макияж, иногда надевают короткие юбки – что они делают? Эксплуатируют интерес к сексу. Почему? Потому что без этого не будет жизни, ничего не будет. Давайте всех переведем на 23 часа, а депутатов Госдумы оставим на основное время. Посмотрим, чья жизнь будет интереснее.

Ю: Если бы Госдуму по-прежнему показывали в прямом эфире, как это было раньше, когда депутаты мутузили друг друга на заседаниях, я думаю, их бы тоже на 23 часа подвинули.

Я начал с того, что спросил вас, как вы реагируете на то, что вас называют дьяволом. Дьявол же не говорит – делай как я, он искушает грехом.

А: У меня не намерения, у меня действия, потому что...

Ю: У вас конкретные действия, у вас есть возможность влияния: вы общаетесь с миллионами, у вас есть возможность формировать аудиторию, – уже 6 лет программа в эфире!

А: У меня есть эта возможность, но я не считаю себя вправе что-то формировать. Кто я такой? Вот так вот взять и формировать личность? Я не занимаюсь формированием.

Ю: Отбросив пафос: через вас, вашими руками, льется вода «на мельницу дьявола»...

А: Ну, о чем вы? Какая мельница дьявола! Ничего я не лью! Посмотрите на этих людей, они все хорошие люди!

Ю: Кто?

А: Ну, как! Наши участники.

Ю: А я видел то, что они орут и бьют женщин!

А: Ну, они хорошие люди, которые иногда попадают в плохие обстоятельства.

Ю: В плохих обстоятельствах нужно оставаться человеком.

А: В большинстве случаев я могу сказать, что вы не правы. Потому что чаще всего они находят в себе силы оставаться людьми, но иногда бывает, что грань пройдена. Мы либо расстаемся с этим человеком, либо он получает очень серьезный пинок от общества. Таким образом, некоторые исправления, или хотя бы понимание того, что это делать не надо, того, что зло будет наказано, – это существует и принимается.

Ю: Психологи с ними работают?

А: Мы пробовали приглашать психологов. Но это не увенчалось успехом, – психологи приходят, чтобы показать себя в кадре. В итоге мы от этого отказались, работаем своими силами. Люди самостоятельно решают, как им себя вести. Да, иногда они спрашивают, а что мне будет, если я поступлю так. Конечно, какие-то вещи они сами абсурдируют, – нельзя забывать о том, что это шоу. Они пытаются подыграть, точно так же, как подыграл бы любой другой человек.

Ю: Может быть, поэтому у нас и нет гражданского общества, потому что у нас постоянно кто-то подыгрывает.

А: Дело не в том, что это запрещенная игра. Я говорю о простейшей игре: в нашем случае назовем это политкорректностью, которую нельзя не учитывать в нынешнем мире. Очень сложно говорить правду, – ее мало кто способен слушать, ее в принципе воспринимать трудно.

Ю: Те люди, которые приходят на шоу, для меня они – абсолютные жертвы телевидения. Люди, которые «живут» под неусыпными зрачками камер. Вам их не жалко?

А: В том смысле, в котором вы сказали, – нет. Потому что они идут на это радостно и осознанно.

Ю: Я знаю людей, которые вошли в кадр, – ведущих. Им кажется, что без эфира они больше жить не смогут. А в вашем шоу человек становится, как ему кажется, вообще – звездой...

А: Проблема сильно раздута. Человек, который приходит на шоу, отдает себе отчет, чего стоит эта слава. Приходят они не только за славой – у всех свои амбиции. Связаны эти амбиции либо с учебой, либо с медийной карьерой. Они приходят за очень большой узнаваемостью. Дальше возникает другая проблема: небольшая часть понимает, как эту узнаваемость конвертировать. И примеры тому есть. Другие не очень себе представляют. Но подобного рода проблемы возникают у любого человека в этом возрасте, который так или иначе хочет построить свою жизнь.

Ю: Вам самому доставляет удовольствие или вас ранит, когда серьезные люди, прожившие большую жизнь, говорят: «Дом-2» – это «Г», это неприлично, – как вы лично к этому относитесь?

А: Я могу сказать, мне хочется с этими людьми поговорить и объяснить им, что все-таки они немножечко путают понятия в данном случае. У меня у самого протестует душа, и мне стыдно иногда видеть то, что происходит у меня в Доме-2! Конечно же, стыдно за многие вещи. Стыдно за поведение людей, но это нельзя запретить, бессмысленно эти явления запрещать, к ним надо формировать отношение.

Ю: Если ваш сын начнет кричать на мать, а потом подойдет к вам и скажет: «Папа, у тебя на шоу мальчики и девочки ведут себя точно так же!»

А: Я объясню, почему он неправ. Найду на это время. Основная проблема у родителей в отсутствии времени и нежелании это время потратить.

Ю: Вы хотите сказать, что человек увидел на шоу этот кошмар, а родитель должен исправлять.

А: Проблемы-то в другом, поймите. Не в том, как мы это показываем, а в том, что те взрослые, которые должны отвечать за своих детей, не хотят этого делать, потому что всегда удобней обвинить кого-то: «Дом-2», государство, – чтобы не нести эту ответственность.

Я вчера был на школьном собрании у своего ребенка, который учится в пятом классе, – основной лейтмотив учителей заключается в том, что мы не можем, а вы должны. Ок. Я с этим согласен.

Ю: Получается, школа перекладывает ответственность на родителей, телевидение не думаете о последствиях для детей, – вся надежда на родителей!..

А: В этом есть тоже великий посыл: оканчивать школу дважды – самому, а потом с ребенком.

Ю: Но есть же неполные семьи, когда родителю физически не хватает времени на ребенка, но зато есть ваше шоу по телевизору...

А: Но это одна передача из тысячи...

Ю: Из таких передач и состоит вся палитра сегодняшнего ТВ. Поэтому многие сегодня выключают телевизор.

А: Прекрасно, давайте выключать. Я буду смотреть, как падает доля, и мы закроем шоу.

Ю: У вас доля не будет падать, – целое поколение уже сформировано. Те, кто начинал его смотреть, сегодня – родители. Как вы думаете, сколько времени шоу еще просуществует?

А: Если честно, оно может существовать всю жизнь.

Ю: Вы говорите про это с радостью или с сожалением?

А: Я говорю это с сожалением.

Юрий Грымов: Мы говорили много и долго. Алексей интересный человек, и, следовательно, способный продюсер. К сожалению, сегодняшнее ТВ не требует от таких людей как Алексей чего-то большего.

Сегодня среда. Традиционно задаю свой вопрос. Нужны ли нам реалити-шоу, и не вчерашний ли это день телевидения?

По традиции публикую интервью до его завтрашнего выхода в журнале "ТВ Парк".



Алексей Гуськов: "Пропала жизнь, Маринка!"

Снимается ли в России кино? Да, снимается. Но довольны ли вы, уважаемые читатели, его качеством?

Ю: Алексей, ты продюсируешь фильмы со своим участием. На мой взгляд, это прекрасно, потому что не хочешь мириться с теми ролями, которые существуют в российском кинематографе.

Но начну я нашу беседу издалека, с самого главного для творческого человека: получается ли у тебя совмещать работу и семейную жизнь? У тебя ведь сложилась актерская семья. Профессия не разрушает ее изнутри?

А: Я у Лидии (прим. редакции: актриса Лидия Вележева) не первый, да и она у меня тоже. Но 22 года у нас за плечами и двое детей. И я один раз услышал, когда она маме своей говорила про меня: "Мама, мама, он художник!" И я это запомнил очень надолго. И странная, наверное, семья, если внутри пожить. Потому что, вот,  спроси ее о том, где я снимаюсь - может не сказать. Спроси меня о ее планах, премьерах, задумках - я могу не ответить. Потому что искренне буду не знать. За долгие годы мы приучены оставлять театр, коллег, заботы за пределами двери.

Ю: А это как получается?

А: Не знаю. Но получилось так. Когда появились мобильные телефоны, все проблемы решаются по дороге домой в машине.

Ю: То есть внимание семье у тебя получается уделять?

А: Надеюсь, что да. Хотя я эгоист.

Ю: А в семье вы о чем говорите?

А: Как в профессиональной, так и в семейной деятельности, - я работник, и она работница.. Есть компьютер, есть и-мейлы, есть дела, которые мы делаем дома, но мы не топчемся по территории друг друга.

Ю: А хотелось бы, чтобы она потопталась?

А: Ни в коем случае. Я всегда приглашу и позову. Это такое странное устройство, хотя семейные пары, друзья, они очень рады нас видеть вместе. Но вот я на "Сезар" (прим. редакции: национальная кинопремия Франции) ездил один, она сказала: "Ну, я же была на премьере, тот же зал. Это твой праздник". Ведь это же хорошо, Юра, хорошо.

Ю: Не знаю... А как же "и в горе, и в радости" - а в радости бывает, что и поважнее, - быть вместе. Скажи, а вот со временем появляются друзья?

А: Появляются. Вот так быстро и спокойно тебе отвечу. Но в основном мои друзья - они не из кино.

Ю: А откуда?

А: Из жизни.

Ю: Раз в семье ты про работу не говоришь, давай про работу поговорим со мной. Вот скажи, смотришь ли ты фильмы, которые выходят в России? И есть ли режиссер в фильмах, которые сегодня собирают большие деньги?

А: Тем фильмам, которые собирают большие деньги, режиссер не нужен, - они рождены из формата телевидения, из некоего прожатого бренда. Вульгарно выражаясь, бабло определяет все. Культура просто уничтожается, как таковая. А каким образом она уничтожается? Она обезличивается. Слова "продукт" и "проект" сегодня обезличивают все...

Ю: Как говорится, кто платит, тот и "танцует" девушку...

А: Я как актер очень четко понимаю, что можно быть семи пядей во лбу, но если не будет этой центрующей фигуры режиссера, даже у богатейшего продюсера ничего не выйдет. Рекламой продукта ты можешь забить все рекламное время, и тебя будет смотреть вся страна, но этим ты не обманешь.

Ю: Но, все же, наше государство периодически делает какие-то кинодвижения. Сказать, что в России не снимается кино, было бы неправдой, - снимается. У нас даже есть военный блокбастер бюджетом 45 миллионов долларов, сделанный на государственные деньги. Как ты оцениваешь эти действия?

А: Как шизофренические.

Ю: Шизофрения - это болезнь.

А: Болезнь. В 2007 году у меня появилась тайная мысль: мы ведь - последние в ряду! Сначала - образование, потом здравоохранение и дальше идет "культурка". И когда случилась реформа по преподаванию, помнишь, был большой скандал? Я думаю, ага, следующим будет здравоохранение, - так и случилось. А последними были мы. И вот случился кризис: и у государства сегодня очень выгодная позиция, и еще весь этот наш раздрай, скандалы... Но самое главное, существующая жесткая откатная схема.

Ю: В том-то и дело, что все союзы и объединения ничего не решают. За 20 лет существования российского кинематографа не решены вопросы построения киноиндустрии, нехватки кинозалов, электронного билета, не решен вопрос беспредельного пиратства, не созданы эффективные профсоюзы.

А: Я приведу тебе высказывание исполнительной власти - замминистра Минэкономразвития, который сказал, что фильмы сегодня спокойно скачиваются в Интернете, и что он сам их скачивает. Я, выступая, конечно, сказал: "Ребята, секунду! Я сейчас слышу от исполнительной власти следующее: "Тебя унижали, обворовывали и будут унижать и обворовывать". Чиновники совершенно не понимают нашего кризиса.

Ю: Ты состоишь в гильдии продюсеров, вы ведь тоже ничего не делаете. КПД - ноль.

А: А нас не хотят слышать! Есть письмо премьер-министру, где очень мягко обосновано, что такое хорошо, и что такое плохо. Мне даже в связи с этим приснился страшный сон, что Никита Сергеевич ест волосы на голове у Владимира Владимировича.

Ю: Так Владимир Владимирович в итоге вас услышал?

А: Не услышал. Помнишь фразу из фильма "Кин-дза-дза!": "Скрипач не нужен!", - даже ответа не было.

Ю: А на вопрос: "Смотрите ли вы кино?", - у них есть хорошая отговорка - нет времени! Так, может быть, инициатива должна идти снизу, если сверху не получается?

А: Юр, я тебе так скажу: я выпал из этого процесса в 2005 году. Одна из ролей, которую я бы, наверное, сейчас сыграл - пронзительная и смешная, как вся наша жизнь - трагикомичная роль чеховского дяди Вани. Помнишь, он кричит: "Пропала жизнь, Маринка!"? Вот у меня абсолютно такое же ощущение - оскомины от всего, в чем я участвовал. Я вообще чувствую очень большое разочарование в коллегах.

Ю: Почему разочарование?

А: Человек всеми правдами и неправдами снимает картину, которую нигде, кроме как на фестивалях не увидят, ее не возьмут даже в прокат. Может быть, выпустят одной-двумя копиями, и он будет ходить и показывать ее своим друзьям.

У меня есть картина 2005 года - "Рагин" по А.П.Чехову. Она имеет первый приз на фестивале в Карловых Варах, показана в музее MoMA (прим. редакции: Музей современного искусства на Манхеттене в Нью-Йорке), находится в Синематеке на Лонг-Айленде (Нью-Йорк). И в разговоре с одним из телевизионных начальников я говорю: "Ребят, да мне уже и деньги не нужны. Это картина 2005-го года, "Рагин" по Чехову. Покажите на канале. После Тарковского ведь в MoMА не показывали русских картин". На что человек улыбнулся и сказал: "Но мы ведь и Тарковского не показываем". Понимаешь?

Ю: Согласен, у них какое-то особое восприятие реальности.

А: Если говорить об актерах моего возраста, которые что-то сделали, получили признание, а дальше, столкнувшись с кинопроцессом, поняли, что то, что они делали и то, что будут делать дальше, не имеет никакого отношения к профессионализму, к авторскому началу. Жизнь, ведь, она прекрасна удивительными встречами, ты-то как режиссер это знаешь. Шаги, предпринимаемые государством, Никитой Сергеевичем, - шизофреничны. Они не направлены на нормальный естественный процесс создания кино.

Ю: Но вот ты сам - продюсер, состоишь в правлении гильдии продюсеров. У тебя было так, что ты мог поддержать кого-то, - скажем, взять трубку и позвонить, или промолчал, потому что взыграло честолюбие?

А: Да, было. Но я отмолил, - с 2002 года преподаю в институте. И, ты знаешь, это труд совершенно без последствий. Приведу пример: после 4-х лет руководителя мастерской я думал, брать ли следующий курс или нет. И вот как-то мы сидели с женой на приступочке, и она сказала: "Ты своего сына не видел, а он у тебя заканчивает институт. Мы и забыли, что такое Новый год. А они же - твои дети, которым ты лечишь зубы". В общем, этим и отмаливаю, я так считаю.

Ю: Вот как тебе кажется, что произойдет с кино в России в ближайшие 10 лет?

А: Да если страну не тряханет, все будет в таком же состоянии. Я думаю попросить политического убежища где-нибудь, поменять паспорта, создать прецедент - потому что пока не будет громкого прецедента, все так и останется. Вот, например, уедут много современных режиссеров, и ты, Юра, тоже уедешь, - ты же с американцами уже работал...

Ю: Поверь, даже если все режиссеры уедут, никто этого не заметит, многие даже обрадуются... Это нужно нам с тобой самим, - важно ведь, во что сам веришь...

А: Что сегодня происходит... Откуда-нибудь сбоку в администрацию президента входит некий известный артист - там дверей очень много - и выходит через другие ворота, и тут же входит большой режиссер, и опять к этому же человеку, чтобы сказать диаметрально противоположное, потом входит ветеран от кинематографа и говорит еще одно. У них, у несчастных, каша в голове, потому что они там сидят и только сейчас, серьезно этим вопросом занявшись, удивляются: так, есть бокс-офис у отечественных картин, надо же!

Ю: Ты говоришь о проблемах российского кино и, в то же время, подаешь в суд на тех, кто делает российское кино, - на Гарика Сукачева: начинаешь судиться с "Домом Солнца". И я говорю, что не верю, что Гуськов может судиться с авторским российским кино.

А: Было. Это из серии разочарований и досад, это даже не обида. Я тебе рассказываю все, как на духу. Договор с режиссером произошел очень быстро, спонтанно: ясно, что там и нечего было, собственно говоря, делать. Мы не друзья, но относимся друг к другу с большим уважением. Он спросил: "У меня там на улице дней 5-7. Сделаешь?" Я говорю: "Вот лежу, веришь, просто лежу, по срокам не успеваю никак, но давай попробуем". После этого разговор с продюсером, которого я знаю, но уважения к нему не имею, и он говорит: "Да вы с ума сошли! Да мы все сделаем!" Я говорю: "Ребят, у меня график страшный, со съемок в Питере летать в Москву, в 11 ночи прилетать - 8 утра улетать...".  И вот в первый день съемок я увидел абсолютно разваленную площадку. Поскольку я, все-таки, предварительно договорился о финансовых условиях и о графике, то отработал. На второй день я опять прилетел, ночь отработал, но с трудом, потому что не было на площадке ни директора, ни продюсера, а массовка перекрывала выход, потому что им не заплатили. Я говорю: "Послушайте, я не виноват в том, что тут происходит, мне нужно улетать". И уехал, и приехал на третий съемочный день, а на объекте уже никого, - мне никто даже не позвонил.

Ю: То есть ты приехал, как договаривались, на площадку?

А: Конечно. И уехал. Дальше история продлилась месяц, второй. Я - не бедный человек, чтобы мне убиваться за какие-то три копейки. У меня есть агент, и я никогда не занимаюсь этими вещами. Агент позвонил в компанию и был просто послан на хрен. Я ему говорю: "Даже не выясняй. Если роль уменьшилась до одного слова и в принципе что-то переделали, и мне никто из участников процесса не позвонил, забудь. Они пока с судом не уладят, не выпустят картину, я это проходил уже".

Ю: Они заплатили?

А: Это было в сентябре, суд принял решение в январе. А летом мне звонят от продюсера, и он говорит: "Ты не мог бы приехать завтра досняться?" Я: "Скажи, пожалуйста, ты вообще нормальный человек? Мы твои крепостные? Зачем ты мне звонишь? У меня отпуск, я сижу с семьей, а ты меня просишь сейчас развернуться и приехать? Не извинившись, не рассчитавшись за работу? И еще, извини меня, ты непорядочно поступал, когда продавал картину и строил ролик по мне". А это все было в студии, я уже про это молчу. Это накапливаемая досада. Поэтому когда ты, Юра, спрашиваешь: "А что ты сделал для кинопроцесса?" - "Я его приучил звонить!"

Ю: Читая интервью об этой ситуации,  мне стало очень обидно, потому что у меня сложилось впечатление, что Гуськову не отдали деньги, и он побежал с криками: "Отдайте мне за этот один день!"

А: Все это неправда и все это не так. Не нужен мне этот один съемочный день, - о чем ты говоришь! Я не работаю за гонорары, поверь мне. Я трудно покупаемый человек.

Ю: Это ведь не единственный конфликт...

А: У меня была конфликтная ситуация с Кириллом Серебренниковым, но все в общем с человеком в порядке. Мы действительно принципиально разошлись, в середине пути заблудились. Договаривались об одной ситуации, а в середине пути начали получать другую.

Ю: У тебя есть картины, где ты можешь сказать: "Вот я молодец, я делал 100% то, чего я хотел?"

А: Любимая - всегда последняя.

Ю: Твой фильм "Концерт" в России выйдет?

А: Да, должен.

Ю: А когда?

А: Скрипач не нужен, - я же говорил. У меня только Чайковского на 12 минут, зачем? Теоретически, его купил "Первый канал". Но договора я не видел.

Ю: А в прокате?

А: Даже не знаю, сколько копий сделают. Тут ведь Чайковский...

Ю: Я недавно общался с Владимиром Дашкевичем, и он мне сказал: "Я все чаще и чаще думаю, что кино заниматься больше не надо".

А: Дашкевич? С ума сойти! Да, это страшно. Вот я тебе ною полтора часа, но я не могу себе представить иной жизни. Чудеса - они все равно случаются, и если ты трепыхаешься, то все равно найдешь в себе силы искренне заблудиться.

Юрий Грымов: Очень жаль, что артисты, прожившие большую жизнь в кино, разочаровались в сегодняшнем дне российского кинематографа.

Жду ваших мнений. Довольны ли вы - качеством современного российского кино? И не кажется ли вам, что кино сдает свои позиции и все меньше людей в списке важных дел отмечают "сходить в кино"?

Как я и обещал, "право первой ночи" по традиции имеете вы... Публикую мою беседу с Марком Рудинштейном, которая выйдет в журнале "ТВ Парк" в эту среду.


Зачем, Марк?
(покаяние Рудинштейна)

Ю: Марк, сейчас вокруг столько ханжества и недоговорок. Сегодня говорим честно.

М: Обо всем.

Ю: Я знаю, что ты искренне переживал и переживаешь за кино, потому что в тебе включаются, как мне кажется, настоящие христианские качества: участие, переживание за судьбу поколения, понимание греха и ответственности за поступки. В то же время появилась эта страшная заметка в том издании, где ты говоришь о людях уважаемых в такой уничижительной форме, причем из них многих нет в живых. Ты не чувствуешь, что большое количество людей тебе не подают руку, после того, что ты опубликовал?

М: Очень трудно оправдываться: что случилось - то случилось. Но все это было написано при живых людях, три года тому назад.

Ю: Они читали это?

М: Естественно, они не читали этого, потому что я не собирался это публиковать.

Ю: Зачем писал?

М: Я объясню... Я не собирался публиковать это в тот момент, когда написал. Я заболел, и поскольку болезнь, которая называется "диабет" человека каждый день ставит перед вопросом жизни и смерти... и я постоянно находился в больнице, и все это отчаяние после сорванного нового проекта (я уже не говорю о том, что я в этом проекте потерял все свои деньги, которые получил за фестиваль "Кинотавр"). Это отчаяние привело к написанию книги. Для меня возник нравственный вопрос, как писать книгу о себе, о своей жизни, если ты что-то в ней сделал, - никого не трогая?

Ю: Марк, но можно же было написать, что называется, не в открытую: кому надо, поняли бы, но не оскорблять, не поминать плохим словом ушедших, от которых зависело наше киновоспитание.

М: Я думаю, ты преувеличиваешь. Мы воспитывались на том, что они играли. Андрон Кончаловский написал свои низменные истины, "опустил" практически всех живых. Тоже первые полгода шли разговоры о том, что он руконеподаваемый. Он описал всех: и тех, кто замужем, и тех, кто имеют опасные столкновения в семье, - он написал это.

Ю: Когда Кончаловский написал подобные вещи про свою жену - тебе это понравилось?

М: Ты вспомни, та же самая история произошла с Марией Влади, когда она написала о Высоцком. Он перестал быть Высоцким?

Ю: Я оставляю право живущего человека на ответ.

М: Все узнали, что он пьяница, бабник, наркоман. Она написала, не боясь семьи... Прошли годы, и все поняли, что это лучшая книга о Высоцком. То, что я написал три года назад... Я совершенно потерял правовой контроль над тем текстом. И, к тому же, в большой книге это все рассыпано.

Ю: Я переживаю за то, что грязь выходит... В этом пачкается все общество и лучше оно не становится. Журнал, который взял на себя грех (ведь мало кто об этом говорит!), опубликовал фотографии с подписями конкретных людей.

М: Этого я вообще не видел.

Ю: Ты не видел, что твои слова иллюстрировались конкретными фотографиями?

М: Нет, я даже не давал на это согласие. Без меня это было. Запрещать печатать книгу - я имею право, выжимку из нее в виде статьи - нет. Попался. Хочу взять только один грех. Только перед двумя женщинами.


Первый наркотик - бесплатно!

Ю: Давай вернемся к истокам Марка Рудинштейна и, наверное, главного кинофестиваля страны "Кинотавр": с чего ты начинал, Марк? Что ты себе рисовал?

М: Я ведь начал не с фестивальной жизни, - пришел в кино от эстрады, от "Росконцерта". Вышли первые распоряжения министерства культуры о госрасчетном кино. Получилось так, что в этот момент была сделана "Интердевочка". Я купил у "Мосфильма" право ее прокатывать в Новосибирске. Мы поехали с этой картиной, с писателем Трушкиным, который написал свой первый рассказ про проституток. Мы заработали очень большие деньги, два месяца не выезжая из Новосибирска. Доллар тогда стоил 61 копейку, а мы заработали около 39 миллионов рублей. Вот это был старт, после которого началось продюсирование кино: "Циники", "Короткое дыхание", "Собачий пир".

На ушко, уже не помню кому, кажется, Соловьеву, я сказал: вы получили свободу делать кино, но вы получите полную несвободу прокатывать кино. Так и получилось. Появился небезысвестный Тагиз Аде, король цветочной Москвы, к нему пришли три министра кино, они организовали свое Тис кино, это был первый неправительственный прокат кино. Вот эта компания накупила всего страшного американского кино третьего разряда и начала выбивать нас из кинотеатров...

Ю: ... и подсадила зрителя на американское кино.

М: Да, и более того, я всегда говорил, что с паршивой овцы хоть шерсти клок: пусть деньги бы пустили на учебу, на институты, на производство. Нет, это было полное разорение, преступление. Когда было  кино "Интердевочка", "Мордашка", "Короткое дыхание", мы заключали с кинотеатрами договора, мы крутили наше кино. Приходили бандиты, били директоров, предупреждали, что если завтра не будет включено американское кино, расстанешься с жизнью.

Ю: Все было действительно так жестко?

М: Очень жестко! Мне звонили: Марк, такое у нас творится, защити нас. Начали падать наши доходы, но за первое время мы успели прокатать "Супермена". Ну, и пошло одно за другим: нет проката, нет кино, - зачем кинофестиваль? Мы провели встречу в Подольске под названием "Фестиваль некупленного кино", но в основном это была встреча ведущих кинематографистов: Абдулов, Соловьев - много народу приехало, хотя это был маленький клубик, правда, рядом был кинозал. Именно там у меня появилась мысль, что надо создавать серьезный кинофестиваль, для того хотя бы, чтобы разговаривать.

Ю: Есть бизнесмены, жаль, что не российские, которые посчитали и подумали, что это за рынок русский со 150 миллионов человек простаивает...

М: Это были 90-е годы, когда деньги здесь воровались. Но, в отличие от гангстерского периода в США, они уходили в "штаты", чтобы там работать, и теперь, когда мы говорим, что мы - с американской фирмой, и деньги - американские... Это не совсем так.

Я вспоминаю свое письмо В.Путину десять лет назад, когда мне все говорили, что я чокнутый. Но все те пункты, которые обсуждаются сейчас, - это то, что я ему написал. Например, электронный билет. Сегодня они там сидят и шутят: Путин спрашивает, сколько стоит электронный билет? Ему весело отвечают - 6 млн. долларов. Он говорит, что же мы, может прямо сейчас за столом всем скинуться, и отдать... Уже прошло четыре месяца с той истории. Теперь появляется цифра, что, оказывается, надо 27 млн. долларов, и никому в голову не приходит, что электронный билет - это как касса, которая стоит в магазине, что каждый кинотеатр сам обязан поставить эту аппаратуру, а государство только должно учитывать. Десять лет назад я это написал, десять! Сегодня они говорят об одном и том же. Все проговаривая, забывая, что все уходит в песок. Никто не занимается, я специально проверил, никто не занимается электронным билетом.

Ю: Как всегда, поговорили, пошумели...

М: Решили дать какому-то фонду четыре миллиарда рублей на отечественное кино. Зачем? Естественно, за эти деньги снимут только переход Суворова через Альпы, больше - ничего не снимут. Это такое неразумное использование государства... Я всегда говорил: не давайте денег в кино, создайте, лоббируйте условия, чтобы олигархам и всем остальным было выгодно его финансировать. Никто в мире не дает денег в кино напрямую. Я писал об этом тогда и говорил, что надо брать 20 процентов с американского проката (это я говорю и сейчас): отдать их, как французы, на развитие отечественного кинематографа.

Ю: Затеял ты фестиваль "Кинотавр", и ты думал, что сможешь спасти отечественное кино?

М: Все думали, что "Кинотавр" будет развлечением, а это был институт кино: круглый год отбирались фильмы, вокруг меня работали люди, которые придумывали все. Кино - это единственный вид культуры, который объединяет все культуры одной страны, вот почему "кино"фестиваль сильнее, чем все другие фестивали. Собирается весь срез культуры любой страны.

Ю: Скажи мне, когда ты понял, что фестиваль - это общение, объединение, - все что угодно: от больших пафосных слов до просто частных денег. В этот момент понял ли ты такую вещь, что кино - это люди, в первую очередь?

М: Безусловно. Ты же понимаешь, что и тогда, и сейчас, я - не из мира кино, не из мира искусств. Просто маленький человек, который очень любил кино, который хотел заглянуть за стенку, посмотреть, что творится на Западе. Я пришел в кино абсолютно искренним, что-то про него узнав, и оказавшись в нужный момент в нужном месте, когда кино нуждалось в помощи, а я был готов эту помощь оказать.

Ю: Чувствовал ли ты, создавая фестиваль, что люди, которых ты подтягивал, заряжали тебя оптимизмом?

М: Пять лет назад - да. На пятый год ситуация резко поменялась, пришло чувство усталости от общения с людьми, которых обожал, не ставил перед собой никаких задач выяснять их вторую сторону, подноготную. Пять лет я работал абсолютно искренне, до тех пор, пока не ухватил главную мысль - что все эти, почти без исключения, люди травмированы советской властью. Я пришел к выводу, что у наших актеров возник комплекс недополученности. У нормальных людей этот комплекс вызывал чувство юмора: я могу назвать за свои двадцать лет существования всего четырех человек, о которых я могу сказать, что это "белые" люди, готов плакать о них: Таривердиев, Глузский, Зиновий Гердт, Григорий Горин. Это люди, которым было действительно трудно, но они понимали ситуацию, и я никогда не боялся за их вторую сторону, - они были светлыми людьми. Остальные же страдали комплексами недополученности, что породило такую черту характера, что все, в том числе и я, им должны. Я надеялся, что моя работа исправит комплексы актеров, но когда деньги все-таки пошли, когда начались коммерческие зарплаты, съемки, казалось, они должны стать лучше. Но появились зависть, борьба, и это принимало такие ужасные формы - до самого последнего момента, когда я сломался.

...


Покаяние

Ю: Скажи, человек, зритель, разве должен знать грязь мира по ту сторону экрана? Это надо знать?

М: Надо. Не в такой форме, не в форме жести, конечно, но надо. Иначе жизнь становится какой-то неполноценной. Да и нельзя совсем закрыться. Надо обществу подбросить что-то, чтобы оно понимало, что это живые люди, как это делала Марина Влади. Во всем есть градус... Но я не могу им простить одну вещь: почему они выпустили эту статью в день рождения Янковского после его смерти... Это убийство.

Ю: Это верх цинизма. И наверху его оказался ты.

М: Я могу кричать, что ребята, я не хотел этого печатать, - кто поверит? Я не могу врать, что не получил денег, - получил тогда за книгу. Это все слилось в один клубок. Одну вещь Ярмольник правильно сказал: ты перечеркнул свою жизнь. Я ему ответил, наверное, да.

Ю: Я все-таки не верю, что все так однозначно: что однозначно такое зло, и все настолько циничное, - правда должна быть где-то посередине...

М: Юр, как бы ни было цинично все то, что написано, - правда одна. К сожалению, тех, кто ее знает, не любят, когда она выплескивается. Мне достается от "как бы своих" - все остальные хотят знать эту правду. Человек, несущий на себе известность, славу, должен отвечать за свою жизнь тоже. Ни одному известному человеку, совершившему зло, не удалось унести это навсегда с собой в могилу.

Ю: Сегодня в роли судьи - Марк. Ты взял на себя этот крест - как кто? Ты сам-то - не без греха?

М: Я? Ты знаешь, тебе покажется, это нескромным: я - чист. С 87-го года я - счастливый человек. Жизнь делю на два этапа: до 1987-го и с 1987-го. Я вспоминаю тот пограничный момент, когда я провел в Подольске рок-фестиваль. Я увидел, что у меняя сухие руки (у меня всегда потели руки), я вдруг понял, что нет чувства страха. Я с 87-го года никого не предал, жил как хотел, не подличал. Эта история сейчас, которая выглядит, как подлость...

Ю: ... как предательство...

М: Когда выйдет вся книга, начнется новый гвалт. Там есть шире образы. Я отвечаю за каждое слово. Это художественное произведение, документально-художественное. Я считаю, что необходимо сегодня, когда замыливается процесс выздоравления кинематографа, добавить туда главу о фонде, создаваемом сегодня. Это моя обязанность, которая, может, усугубит мою жизнь, но я обязан об этом написать.

Ю: Что у тебя в планах?

М: Уехать. Лечь в больницу. Жизнь сейчас состоит из каждого дня. Все, что произошло, не прибавит мне оптимизма: я лишен встреч с людьми, которых люблю. Те, кто прожил со мной жизнь, понимают, что я совершил.

Ю: Когда я прочитал эту статью, у меня был единственный вопрос, только один вопрос, говорю тебе искренне, зная, что ты сделал для российского кино, твое подвижничество. ЗАЧЕМ?

М: Отвечаю - так и можно напечатать: я СОРВАЛСЯ. У человека есть какие-то возрастные изменения. В 90-х годах правильно сказала одна актриса: я думала, что вы сильный человек, а вы оказались слабым человеком. Если бы это случилось лет 5-6 назад, я бы, наверное, застрелился... но сегодня я этого не сделаю, потому что за меня это делает болезнь. Я понимаю, что случилось. На вопрос "Зачем?", я не могу ответить. Я сорвался - сорвался больной человек, который понимает, что каждый день что-то может случиться. Я не хотел рассказывать историю о Янковском или об Абдулове, я рассказал очень интересную историю об убийстве отечественного кино.

Ю: Скажи, пожалуйста, книга выйдет?

М: Книга не выйдет в существующем виде, - я понял, что я совершил ошибку.

Ю: Ты ее перередактируешь?

М: Более того, в заголовке будет сказка про блоху. Я понимаю, что то, что я совершил, превратило меня в блоху, которая провела зиму в голове у великого человека, а вылетела и сказала: голова как голова...

Ю: Но права на книгу тебе принадлежат?

М: Я отдал все права три года назад. Есть одна фраза в договоре, по которой я имею право, даже когда будет принято решение печатать, в связи с прошедшим временем что-то убрать или добавить.

Ю: Будешь исправлять?

М: Буду исправлять, буду извиняться, не побоюсь прихода ни в какую аудиторию, даже где будет Ярмольник, даже если против меня сядут все, - я просто буду извиняться. Я могу сказать, когда это писалось, была озлобленность, но была и уверенность, что время лечит.

...

Жду ваших мнений. Вопрос для вас: Должен ли зритель знать, что происходит за кулисами (кино)театра?
 
Интервью публикую сокращенным – полное читайте в журнале «ТВ Парк».

Я все время думал, что те люди, которые читают мой блог, называются друзьями. А с друзьями нужно делиться чем-то первым. Хотел бы с вами поделиться новым проектом, который мне предложил журнал "ТВ Парк" - рубрика "Разговор на равных". Что вы думаете о юморе на ТВ? И кого бы вы хотели, в дальнейшем, чтобы я пригласил пообщаться?

Итак, беседуем с Александром Цекало.



Святой Александр: все хорошо

...
ЮГ: Чем ты сейчас занимаешься? И насколько там много тебя?

А: Проектов не так много, и я надеюсь, много не будет, поскольку во всех проектах есть я лично. Я делаю их не один. Есть мои партнеры, которые сдают кровь, также как и я. Проекты, которые мы делаем и что на виду: "Большая разница" и "Южное Бутово" на Первом канале. Я люблю импровизационные форматы, такие как передача  "Слава богу ты пришел", права на которую я в свое время купил для СТС и которую продюсировал. А "Большая разница" не является лицензионной, проект придумывали мы сами.

ЮГ: Значит, "Южное Бутово" - проект, который вы покупали?

А: Да, это лицензия.

ЮГ: А тебя не удивляет, что лицензионных проектов становится все больше и больше на отечественном ТВ? Мы уже неспособны придумать свои?

А: Возьмем самые популярные и при этом самые приличные, по мнению большинства, передачи. Например, Первого канала. Хорошие программы:  "Время", КВН, "Что Где Когда", "Прожекторпэрисхилтон", "Большая разница". Это проекты и рейтинговые, и на слуху. Но могу еще один проект в пример привести - "Ледниковый период", который изначально был приобретен как лицензионный продукт. За один год "Первый канал" оплатил лицензию, а потом формат был настолько переделан, что форматных составляющих и не осталось.

ЮГ: Все успешные сегодня программы, в принципе, за это должны платить Александру Маслякову. Ведь это именно он сформировал рынок КВНа в России, взрастил поколение непрофессиональных артистов и, главное, воспитал зрительскую аудиторию, подготовленную к самодеятельному творчеству и юмору. Разве это не так?

А: Гениальность Александра Васильевича в том, что он создал целую армию авторов, которые сейчас в основном пишут на ТВ, и уже не только юмор, но и драму. Проект "Большая разница", например, пишется сценаристами - выходцами из КВНа. Играют же там профессиональные актеры.

ЮГ: Если говорить об образах того периода юмора, когда были Жванецкий, Хазанов, Трушкин, - был такой сомневающийся интеллигент, верно? Теперь его заменил дебиловатый парнишка с плохой речью, который может совершенно спокойно обидеть и пожилого человека в репризе. Эти шутки, которые идут ниже пояса, - это стало нормой на телевидении, тебе не кажется?

А: Все куда-то двигается, возможно, хаотично: мы напоминаем мне иногда Монголию, которая минуя социализм из феодализма сразу попыталась перескочить в капитализм. Так и у нас: у нас нет среднего класса, есть внизу и есть наверху, поэтому конечно есть раскосяки, но согласись, что нельзя грести все под одну гребенку. Это раньше у нас был один Аншлаг и все.

ЮГ: Вот даже на вашей передаче "пэрисхилтон"... Мне не очень удобно, когда люди не успевают перевод сделать для иностранца, а их уже стебают, - это так неудобно, чисто по-человечески.

А: Юр, мне проще отвечать не крупными мазками, а конкретней. Я могу сказать, что с Хью Грантом это было, потому что переводчик не успевал, и возникала пауза, которую пришлось заполнять, и не всегда она корректно заполнялась. В случае с предыдущими редко забегающими гостями, такими как Микки Рурк, Хью Джекман и Стивен Сигал, этого вообще не было. Это ещё связано с тем, что Хью Грант не хотел ни смотреть программу, ни готовиться к ней, ни подыгрывать.

ЮГ: А почему он должен готовиться к вашей передаче, если он у вас в гостях?! Мне неудобно за этих молодых ребят, они обижают людей, - я не конкретно Хью Гранта имею в виду. Тебе не кажется, что это некорректно?

А: Ты говорил, что в советское время были некие такие интеллигентные юмористы. Если заниматься антропологией времени и юмора, нужно отметить, что особенно они ничего не могли и сказать на своих выступлениях...

ЮГ: А вы-то сейчас зато так зажигаете! Правду-матку рубите?!.

А: Не это я имел в виду. У меня в 78-м году дома оказались записи Жванецкого. И когда я слушал, мне казалось, что если сейчас родители зайдут ко мне в комнату, они заволнуются и начнут за меня переживать. Его выступления оказались смелыми. Ветер свободы, врываясь на площадь, сначала поднимает пыль, - она должна осесть, люди должны успокоиться и понять, что с этой свободой делать. Не все это делают тактично, корректно, поскольку это произошло так быстро.

ЮГ: Скажи, пожалуйста, а ты на "прожекторе" не ощущаешь себя таким Карабасом Барабасом, дергающим за веревки ребятишек? Сидишь сбоку, смотришь, как они хихикают, а потом возьмешь и что-нибудь скажешь.

А: Никаким я себя Карабасом Барабасом не ощущаю. Это естественный, а не искусственный по команде смех, нам никто табличку не показывает "смеяться". Если нам смешно - смеемся, если нет, еще и друг друга стебем по поводу того, что не прошла шутка.

ЮГ: Ты чувствуешь ответственность, когда делаешь продукт? Большое количество людей начинают подражать этим шуткам.

А: Да, я чувствую эту ответственность, готов на самом страшном суде отвечать: те программы, которые мы делаем, это мое мнение, никого не оскорбляют.


Прошло полчаса...
ЮГ: Саш, ну, скажи, сегодняшние показатели многих каналов на ТВ - это аудитория 50+. Молодежь телевизор больше не смотрит. Сегодня  ТВ для многих - это дурной тон. Это случилось или нет?

А: Нет, я так не считаю! Ты считаешь, что молодежь смотрит Интернет?

ЮГ: Я считаю, что молодежь использует Интернет как средство получения информации и общения плюс небольшие кабельные каналы по интересам.

А: Не совсем так, как минимум потому что просмотр ТВ в Интернете не дает элементарно того качества, которое дает ТВ.

ЮГ: Качество чего?

А: Качества картинки, качество звука, все разговоры  про то, что скоро ТВ будут смотреть в телефоне... Ну, будут смотреть, ну, будут программировать под телефон!

ЮГ: Ты не думаешь, что те проекты, которые выходит на телеканалах формирует то самое новое поколение?

А: Смотри, я сейчас соединю и направлю против тебя твою же силу. Ты говоришь, что вся молодежь не смотрит телевизор, а живет в Интернете. Так вот молодежь, которая живет в Интернете, она со страшной силой качает американские фильмы, сериалы, - и формируется. ТВ, безусловно, сильный инструмент влияния, сильнее его трудно представить: это быстрая популярность, быстрое низвержение, потому что если тебя показывали по ТВ, а потом перестали, зритель это считывает, как был человек - нет человека. Поэтому во все времена ТВ и было таким привлекательным объектом, как для участников процесса, так и для зрителя. Попасть работать на ТВ - это счастье, престиж.


Прошло еще полчаса...

А: Я переживаю за то, что я могу кого-то обидеть! В частности программа "Большая разница", которая делает пародии на конкретных людей и на конкретные результаты чьего-то труда...

ЮГ: Ну, это такой капустник.

А: Ты можешь называть это как угодно!

ЮГ: По жанру, я имею в виду.

А: Это этюды, наблюдения. Есть такие этюды на втором курсе в театральных вузах, животных, людей показывают разных. Вопрос в том. Что одни делают это хорошо, а другие плохо. Делать это хорошо - это часть профессии актера. Актеры вроде Сережи Бурунова или Ноны Гришаевой делают это хорошо, это раз, два, - они не разучились шалить. И актеры, которые делают это в "Большой разнице", они мне более может даже симпатичнее, нежели актеры, которые работают в театре и презирают телевидение. Те проекты, которые задумывались под единым таким слоганом "другой и свежий юмор" - они в силе, в действии.

ЮГ: Передачи "пэрисхилтон" и "Южное Бутово"?

А: Ну, "пэрисхилтон" делает "Красный квадрат", я просто в нем принимаю участие. Я считаю, что это проекты, да, другого юмора. А "Камеди" это другого - еще другого юмора.

ЮГ: Другого - это какого?

А: Отличающегося от советского!

ЮГ: В чем главное отличие?

А: В "Большой разнице" - главное отличие доскональность и профессионализм в гриме, в работе с актерами.

ЮГ: Ну, перестань, такого сейчас много!

А: Такой программы больше нет!

ЮГ: Ты говоришь, что в твоих шоу главное качество костюма и грима. Но ты не сказал, ради чего все это, - не существует костюма и грим ради костюма и грима.

А: Пределов совершенству нет. Мы двигаемся. Мы хотели и делаем то, что мы хотели. Надеемся, скоро появится кино "Большая разница".

ЮГ: Я уверен, что уже пора бы и кино "6 кадров" сделать. Все остальное уже выпустили, отстаете!..

А: (смеется)

ЮГ: "Наша Раша" в кинопрокате очень серьезно выступила. Кино "Большая разница", потом "6 кадров", потом снова "Камеди клаб". "Южное Бутово" уже не за горами.

А: Ну, это вряд ли.

ЮГ: Вот тогда и будет большая радость в России.

А: А что плохого в большой радости?

ЮГ: На телевизоре эти шоу идут, в кинотеатре и в театре уже, наверное. Есть у тебя проекты в театре?

А: Пока нет!

ЮГ: Как это! Надо брать! Что там только один Чехов!

А: Ну, давай тогда возьмем программу "Время", сделаем кино! Не делать же кино про программу "Время"... Я прекрасно читаю твою иронию, но никаких злых умыслов и ничего плохого в этом нет.

ЮГ: Плохого вообще мало что есть! Ты правильно говоришь, 8 месяцев слякоть, надо веселить людей... Многие современные российские фильмы сняты с русскими артистами, но по американским шаблонам, не замечал?

А: Я не думаю, что таких фильмов много. Ты знаешь такие фильмы?

ЮГ: Да хотя бы "Любовь в большом городе", фильмы "Камеди клаб". Сама эстетика юмора, - она стала не нашей, оторвалась от корней! Вспомни Данелию, Рязанова...

А: Ты не думаешь о том, что проклиная Америку, наступил тот момент, когда можно оценить Америку с их ценностями, которые мы проклинаем? Они - очень социальные, это работает. И социальность в "Аватаре" тоже работает, а не только требует.

ЮГ: Современное коммерческое кино создается для людей, которые уже обленились о чем-то задумываться, им показывают простую историю и они счастливы от того, что они все поняли. А если бы они чего-то не поняли, виноватым было бы кино. Даже "попсовый" "Титаник" на сегодняшний день - это артхаус по сравнению с "Аватаром", потому что аудитория уже подготовлена телеканалами, она не хочет задумываться, тебя это не смущает?

А: Меня это не смущает, потому что человеку, который замучен и истерзан бытовыми проблемами...

ЮГ: Почему истерзан?

А: Ну, хорошо, не истерзан, озабочен, - у каждого человека есть свои заботы.

ЮГ: Но выход-то бывает через Ахматову, а бывает через Бульдог-Харламова.

А: А ты бы хотел, чтобы у всех был выход через Ахматову?

ЮГ: Мне бы очень этого хотелось! Очень. Чтобы люди думали.

А: Я не думаю, что это было бы очень хорошо, если бы у всех выход был через Ахматову и Цветаеву. Ты не думаешь, что если выход будет через Цветаеву, то человек может повеситься, а если через Ахматову, то у кого-то муж будет расстрелян?

ЮГ: А если выход будет через Бульдог-Харламова, то можно умереть от ржания...

...

Post Scriptum

ЮГ: Саш, а когда ты находишься один, о чем думаешь?

А: Как себя чувствует моя дочка, - у меня только один вопрос!

ЮГ: И это здорово!


Получается, дорогие друзья, все прекрасно на ТВ, по словам Александра. Вы-то сами - что думаете?

Интервью публикую сокращенным - полное читайте в ближайшем номере журнала "ТВ Парк".