Своей вины я не отдам другому -
Как жизни соль, как откровенья дар,
Как Родину, в которой все знакомо.
В которой вечно - горе и пожар.
Мы день за днем, шагаем неумело,
Но не чужую проживаем жизнь – свою.
Ходить бы в белом, ну хотя бы в сером…
А мы в исподнем, как Адам в раю…
Ходили б к храму…Это было б ладно
Да к кабаку, вертепу нас несет -
Когда последнюю рубаху не накладно...
А там, мол, как-нибудь… Господь Спасет!
Он не спасет, коль мы мозги пропили.
Он не спасет, когда забыли честь.
Он не спасет, когда свою Россию,
Мы доверяем тем, кто только ест.
Когда мы верим, что воров лукавство -
Всего лишь в самолюбие игра
Они же строят на могилах Царство
Во имя, якобы, и Света и Добра.
Добро - воруют! И у нас же просят…
Доверия еще на много лет!
Ах, как же по земле их только носит?
Но кто их носит? Может в том ответ?


Фото из Интеренет

Путь таланта – путь терновый
Как ты словом ни играй,
Так устроены основы –
Прежде Крест
А после в Рай.
Над одной единой строчкой
Можно
Биться до зари.
Чтобы быть предельно точным.
Чтоб тобою Бог творил.
И не ради лицедейства
Бесконечный спор в душе.
Ясность разума и сердца
Жнем, как пахарь на меже.
Арфы нет, достанем бубен…
И у сожженной межи
Запоем. И Голос Трубный…
Не позволит жить во Лжи.
Не лажая, не куражась
Огласим тугую высь.
И в Отваге этой –Радость!
И в Отваге этой - Жизнь!
Воронье сорвется с веток,
Как от бури роковой…
Звук имеет силу Ветра
Звук Небесный, Громовой.
А когда закончишь песню,
То поймешь – опять пропал…
Звук напомнил Цвет Небесный
Тем, кто Неба не видал.


фото из Интернет

Спасибо, Господи за всё, что мне досталось…
За Беспокойство, за Любовь, и за Усталость…
За то, что я теперь богат, но не деньгами,
А мимолетностью Побед…и, Бед, что с нами.
За горечь я благодарю, и за усладу.
За то, что все-таки люблю, хотя не надо…
За то, что каждый новый день похож на ребус…
Но не судьба его пройти, так как троллейбус.
Не ровно все… И голоса… и даже смыслы…
И сердцем чувствую глаза… Да, те, что с Выси.
Но это вовсе не рентген, я в нем купаюсь –
Любви Вселенской свет не тлен, в нем растворяюсь.
И ухожу за свой предел, туда, где Смыслы
Всегда имеют свой удел, в бездонной Выси.

Настроение не весеннее. От любви и себя не нет спасения.
И … вдруг любовь пришла, и потекла из пор
Как чудом ниоткуда льется миро.
От Сотворения и до сих пор
Она есть суть, а не безумье мира.
И щемит сердце вдруг, и запускает в круг
Калейдоскопом радугу в полете
Эмоций. Не изъяснимо таинство разлук
И встреч, единства плоти.
А ЭГО вдрызг разбитым хрусталем…
Скрипят осколки.
Рождая каждым тонким острием
Обиды, сплетни, ссоры, кривотолки.
И плавится душа.
Теряет стройность шаг,
А нежность чуть дыша
Рождает поцелуи.
Но все это не стоит и гроша,
Когда взирают искоса и всуе.
Когда судить берутся по себе.
Сокровищниц чужих не постигая.
Поймет лишь тот, чье сердце не в злобе
И жил сгорая.
Любовь лиёт… Смывает на пути
Сует житейских сор, и прах, и пепел.
Лучись! Струись! И ничего не жди…
Струись! Лучись! И радуйся как дети!
Все что не сбылось - будет впереди –
И станешь светел.

Нет у меня золотых.
Нет у меня покоя.
Лишь по молитвам святых
Я не часть перегноя.
Пишет мне Бог судьбу.
Я лишь слова, да строчки.
Лишь через «не могу» -
Перехожу точки.
Список вести утрат
Дело уже пустое…
Крест, Божий дар, талант…
Тролли твердят – иное.
Тролли хохочут в глаза
Мечутся за кулисами…
То поцелуют в зад,
То обернутся лисами.
Стянут тайком сухарь
Смачно сожрут, как пряник,
Рыжих обрюзгших харь
Полон к зиме «Титаник».
То вновь натравят псов,
Служащих им за объедки,
Или за право кусать
Высунувшихся из клетки.
Только служить упырям,
Даже и псам противно
Так что они зазря
Врут, что я не «перспективный».
Будет и псам до сук,
То есть до мразей и дряни…
Может тогда вокруг
Воздух почище станет.
Мне же свой крест нести,
Мертвым стихи читая,
Веря - их оживит
Слова вода святая.
Нет у меня монет.
Нет на Земле опоры.
Только любовь и свет
Тех, кто сдвигал горы.

Случайно зацепится словом, взглядом
С посвящением
В.А. Р.
В.В. Н.
Случайно зацепится словом, взглядом
И говорить, и чувствовать живого рядом,
И открывать забытые страницы,
И вспоминать сюжеты, судьбы, лица.
Все то, о чем мне хочется кричать,
Но правильней стерпеть и промолчать.
И дни смотря, как старое кино,
Которое закончилось давно,
Быть благодарным Богу за глоток
Хмельной свободы смысла между строк.
Что для других иных безликий текст
Из чуждых дней, из невозможных мест.
И заново открыть чудесный смысл,
Который дарит человеку жизнь.
Открыть и жизнь наполнить кислородом,
И мудростью и звездным небосводом,
И острым ощущением Любви*,
Которая так редка меж людьми.
--------------------
*(дружеской – пояснение, увы, необходимое в наше время)
Лазорева суббота, 16 апреля 2011

 
ЧИТАТЬ ТРЕТЬИМ  ДВУХСТИШЬЕМ 




Пиво заменила брага, самогон акциз не шлет


И махру мужик посадит, но отроет пулемет!

Ах Россия, ах беда, на все четыре стороны -
Корм мы носим голубям, а клюют все вороны.

Партизанская война все не прекращается
Власть все ищет, что с нас взять, а мы жить пытаемся.

Речи все бодрей звучат с экрана телевизора
Мы квитанции считаем, ждем, еще что вызреет.

В деревнях одни старухи, и лопух все множится
Эх, на лампочку Чубайса мы не скоро сложимся.

Греча, овощи – все вдвое, газ и свет как подросли
А инфляция – все восемь - сколько у них совести.

Ах вы белые поля - саваны и скатерти
Храм лишь свечкою стоит, да сам поп на паперти.

Ах Россия, ах беда, на все четыре стороны -
Корм мы носим голубям, а клюют все вороны.

Памяти Владимира Высоцкого
Валентины Толкуновой,
Леонида Енгибарова
Людмилы Гурченко,
Андрея Миронова,
Игоря Талькова
Виктора Цоя
Олега Даля


Сильные люди дают силы жить другим.
Сколько им самим это стоит сил -
Бессильны понять болтающие про пустое.
С фотографий на камне и плит могил
Они смотрят уверено, как маяки у моря.
Бесконечность открылась им, счет закрыт.
Лишь неловких шагов догоняет эхо.
Лишь теперь жизни их не доступны лжи
Тех, кто так и не смог им простить успеха.
Зло не в том, что они без грехов,
А, что Грязь, а не Свет их души основа.
Спотыкались, падали, жгли любовь
Чтобы ярче гореть и светить другому.
И уходят они в мир далеких Звезд.
Только Бог им судья, в чем они не правы.
Наполняя мир наших дум и грез
Светом душ своих, до Переправы.

Примите в качестве поздравления! 
С новолетием!

Успехов и Веры, если не в Бога, то в чудо!:)))




Кому - карьера, а кому - судьба.


Кому финансы, а с кого налоги.


По-христиански скажем: «Слава Богу!»,


А значит - жизнь лукава, но права.


И в Новый год шагнем, вздохнув от бед,


Пускай они останутся за дверцей…


А снег летит на пламенное сердце


На нем рисуя времени портрет.


И в строчку вяжутся нелепые слова


В них жив еще и Дух и Оберег,


Как до весны укрытый стебелек,


Который не размяли жернова.


Тела из глины, а душа из воска.


Нас лепит сам Господь.


Так просто.

Получилось опять
стихотворение в качестве не прямого ответа на стильный стих давнего знакомого


Даю оба:
 


Пиарктика


 


Эпиграф : «Когда
погребают эпоху» (Ахматова)


 


Тому назад —
такие разные,


но равно сытые
утробой —


мы жили в
праздничной Евразии,


с изнанки
ставшей Азиопой.


 


А оказалось, что
на практике —


трезвящей как
прыжок с моста —


мы все живём в
стране Пиарктике,


где вечный кайф
и мерзлота.


*


Что до
конкретной данной личности —


произошёл
системный сбой.


Смирился с
нищетой и лишнестью,


чтобы в итоге
стать собой.


 


Жизнь прожитую
реставрирую —


как на экранной
простыне,


где одиночество
стерильное


снабжает зрением
извне.


*


Успешливые
преуспели,


а лишние давно
отсеялись.


Слова прощальных
песнопений


кружатся
листьями осенними.


 


Они ни хороши,
ни плохи,


но кажутся почти
случайными


для нас —
могильщиков эпохи,


учеников и
соучастников.


 


Это, конечно,
весьма своеобразный вид публицистики смешанный с глубоко личным переживанием
реальности. Но мне очень понравилось четкое ощущение автором точной оси
координат, в которой он живет. И не только он, ну это вопрос второй, главное
его искреннее и яркое сокровенное.


 


А вот мои вирши:


 


Арктика,
мальчик, Арктика…


Не тычь в свой
паспорт, что уже третья смена.


Мерить возраст -
затея смешная… ей, как известно,


Занимаются
мальчики, провожая детство.


Холодами кого
удивишь ты, едва ли,


Если в этой
стране заморозят любого


Если встретить
цветами и навесить оковы -


Две стороны
посмертной медали.


Преуспеть не
успеть, если нужно спеть долго,


Но сорвать плод
души ты лишь Богу доверишь,


А печенку
Есенински бросишь любому,


Если ты через
ложь ему, все-таки веришь.


Что пиары,
примерки, театры и гримы


Мы всегда
пилигримы, из детства к Отцу


Не Судьбою
гонимы, а Богом любимы,


Те кто жив, и
горит как свеча на плацу.


Ничего, что
стакан был в семнадцать лишь полон


Не всегда и не
всё нам стаканами пить.


Мир расколот, но
нами, же в сердце расколот


На что не
сможем и сможем забыть.


Вспомни таежный
костер Мандельштама


Выдохни «мама»,
ты счастья хотел?


Разве обещана
шоу программа? Не беспредел?


Время идет
миражей ледоколом, колким приколом


Похожим на плеть
-


Так и придется
трезвонить глаголом


До смерти коль
не умеешь взрослеть.

Рассказ  "Осинковские страдания" в  сокращенном варианте был  опубликован
в  газете "Земля Нижегородская",  в  № 15 за 1997 г.
Не новый, но на блог никогда не выкладывал, может будет интересно.
Писался на основе реальных историй собранных воедино, автор все видел своими глазами,
правда в разных местах и немного в разное время, хотя и в тот период.





Хорошего председателя, почитай что, никогда и не было в Осинках. Такого, чтоб хозяином
был, пил, хотя бы умеренно, и не пускал добро колхозное враспыл, такого в
Осинках не видывали. Впрочем, слыхивать - слыхивали. Есть, мол, такое. И
вздыхали потому, конечно. А так все выходило, что жили они вместе с
председателем, но как бы раздельно. Скажем проще: и работа - пополам, и доходы - пополам.
Половину добытого, проданного, накрученного - председатель обычно тратил на себя и свои прихоти.
Половина оставалась на всех колхозников. А в работе председательский «пополам»
вот в чем выражался: ежели прямо с утра, после похмелья, мужики начали пьянку,
а трактористы уже думали, как пораньше завернуть в бабкин огород, тут
председатель требовал свой пополам: и вынь да положъ, а до 5 вечера с поля
линять не смей. Потому как он, председатель в любую пьянку помнил, что весенний
день год его и колхозничков кормит. А потому вкалывай, не греши!

Словом, вроде одним делом занимались, да совсем по-разному. И заедало это колхозничков: мол, куда
несправедливее этого? Мол, вкалывай на него, как крепостной, а от него ни
толку, ни проку, а лишь матюги, да пиз..., словом, не обхохочешься.

Как бродит квас самодельный? Вот так и выбродила в финале перестройки, видно от жары, идея у
осинковских обитателей избрать своего народного председателя, самого что ни на
есть, демократического, районными властями никак не навязанного. Больше всех
горланила в этом вопросе Михеевна. Ее кстати так и называли с уважением «наша
оппозиция». Куда до нее Калинычеву! Только нудит что-то в своей конторе, да
кашляет, ни бельмеса с вечного пересыпу не понимаючи. То ли дело Михеевна - не
смотри, что шестьдесят два, зато бойка, деловита, опять же все про всех знает.
И про то, куда Калиныч на колхозной «Волге» намылился, и про то, кто с чьей
бабой спал, кто чё себе на двор принес, словом, ничто не ускользнет от ее
бдительного пристального ока! Чем не председатель?! Куда как лучше Калиныча!..


Да она и сама не отказывалась от этой доли. Тем более, в том рассуждении, что ежели все, кому не
лень туда рвутся, так стало быть, есть в этом особый прок и какая-то сладость.
Но мечта мечтой, дума думой, а судьба завсегда свой расклад дает. Дело уже шло к Покрову и общему собранию, как появился в Осинках Митяй. Коренастый, шустрый, стрижка «бобриком».

Говорили, что приехал с Севера, с заработков. Вроде и верно, деньги у него водились. Поселился он у
тетки и скоро поправил ее обветшавшую халупу. Причем сразу видно, что деловой,
в смысле руководить привык: собрал мужиков и четко определил: так, братки,
нужно то, то и то. На вопрос мужиков, а материалы-то где брать? Митяй ответил
четко: «Там!»- и указал  неопределенно на колхозный хозяйственный двор и недостроенный домишко конторы. Тут же назвал и сколько выставляет за это водки. Ее объем впечатлял.
И на неделю дом Митяя стал народной стройкой. Все мужики, что не угнал Калиныч в поле, гуртовались у
Митяя. Так что стал он им лучше друга, кем-то вроде хозяина. За советом - пошли
к Митяю, и само собой, за похмельем. Никому он, добрая душа, не отказывал. А
позже, подмог еще в одном деле. Собрал у мужиков и бабок картоху и увез
торговать на городской рынок. Взял он, правда, ее по дешевке, но вскорости
объявился сам и деньги вернул сполна. Кстати, мужики брали опять же сразу
водкой. “Чё лишний раз деньги туда-сюда гонять!” Словом, к Покрову уже все
знали, есть у них в колхозе светлая голова, есть свой председатель. Тем паче, что
Митяй и сам не раз говорил: «Не по уму живете, мужики. Обдирают вас, не по
совести. Добро все общее, колхозное, а вроде как все председателево. А зарплата
что? Копейки? А получали когда? Забыли уже? Я бы такого не допустил, деньги - прежде
всего. А работа потом. Вы же орлы, мужики. Круглый год в поле с утра допоздна.
Обворовывают вас, я бы не допустил».

На руку ему разузнала Михеевна и передала черезо все «сарафанное радиво», что продал Калиныч вовсе
нестарый еще колхозный КАМАЗ за цельных пятьсот тысяч рублей. Это при цене-то
нового, по тогдашним деньгам миллионов 50. Последним похоронным аккордом прозвучала
эта новость в лебединой песне Калиныча.

А он, паче чаяния, все на районную власть как и прежде уповал. Мол, они поставили, они же и
поддержат. Но отошли времена бодрого пионерского горна. И если бы в прежние дни
спустили с районных властей штаны и высекли бы за такую кадровую политику, где
надо, как детей малых, то теперь бацилла «пофигизма» слопала все калинычевы
надежды. Митяй, так Митяй, решили в районе. Тем паче, что начальству Калиныч
своим нытьем надоел отчаянно. И рекомендацию ему выдали одну: вали ты из
Осинок, орел, сизым голубем, не ровен час убьют.
                                                   
*                 *                  *

На собрание в Осинки начальник управления сельского хозяйства района Баранов приехал с пятью
милиционерами. Их уже встречал маячивший у ворот клуба похмельный и суровый
участковый. Мысленно надев броню, они ступили в раскаленный, как доменная печь,
гудящий, как улей, зал. Баранов сел рядом с белым, как смерть, Калинычем и
сразу спросил:
- Семью увез?
Калиныч вздрогнул и уверенно моргнул ресницами.
- Ну, что, мужики. Начнем собрание, - с растягом произнес Баранов. И тут же, восприняв всю остроту
момента, сам оголил вопрос: - Какие есть предложения по поводу председателя, ваши кандидатуры?
- Митяя давай, Митяя! - заорал предельно подогретый зал.
- Потянешь, Митяй? - якобы сурово спросил Баранов.
- Потянет!!! - заорали мужики.
- А х-й ли! - когда смолк шум, сказал Митяй.
- О!! Наш мужик! - провозгласил не один десяток пропитых глоток:- Митяй!
- Все! - подытожил, хлопнув ладонью по столу, Баранов и ногой под столом пихнул Калиныча, наскоро
приказав,- Беги к моей машине, менты прикроют! - и громко проорал на весь зал: -
Но не обижайтесь на нас теперь, мужики. Слушайтесь Митяя!
 И, торопливо смещаясь к выходу и перекрывая своим еще вполне кряжистым телом путь бегущим к исчезающему в дверном проеме
Калинычу, заорал, срываясь на визг, еще громче: - Работайте дружно! Становитесь передовыми! Повышайте надои!- 
И уходя почти, что в обнимку с двумя ощетинившимися
милиционерами, под прикрытием похмельного и сурового участкового, проорал с
прорывающейся угрозой: - Я к вам еще приеду! Попроведаю!

Быстрым шагом добрался до машины, хлопнул дверью и нажал по газам. Даже не взглянув на
бледного, недуром вцепившегося изнутри, как в щит, дверцу УАЗика, Калиныча.

Потом Осинки и две соседних колхозных деревни Ущево и Дышлово гуляли и пили два дня - новый
председатель угощал.
                                                            
*              *               *

Две большие перемены произошли в первый же месяц правления Митяя. Во-первых, после продажи 50
колхозных коров выдали осинковским зарплату. И хоть вопрос этот был спорный,
деньги на руках закрыли многим рот. Тем более, что зарплаты путью в Осинках
почитай полгода уже не видели. А тут с прибавкой, да еще и в раз все.
Во-вторых, в сельпо сменилась продавщица и поставленная Митяем его «симпатия» Зинка
установила работу сельмага в духе новых веяний, на манер круглосуточного шинка.
Брала заказы и привозила из города хоть и не дешево, а все же то, что надо. Где
нашел Митяй эту прокуренную бабу-выжигу, народ не знал. Да и не спрашивал.
Поселил ее Митяй в председательском доме, да и сам вскоре туда перебрался.
Работой особо Митяй народ не утруждал, да и какая зимой в деревне работа. Так,
скотину кормить, да коров доить. Кстати, о коровах, доить их становилось все
легче, потому, как число их стремительно убывало.
- Не выгодные они, - говорил Митяй,- морока!
- Без молока будем, - говорили ему.
- Полно! - отвечал он.- У вас на каждом дворе корова! Без молока!.. Куда его девать, жопой есть?
Деньги на водку в Осинках не переводились, так запоем прожили они зиму. А весной похмелились и охренели: от колхозного стада в 250 голов остались только 20. И те как еще живы. Зерна осталось
в упор под посев. Горючего на все трактора - одна бочка. На вопрос, куда все
делось, Митяй отвечал бодро: «Вам на зарплату, да на хозяйственные нужды».
Тут-то и взялась за дело забытая уже «оппозиция» Михеевна и, не жалея чернил,
писала «телеги» в Москву Ельцину, в город губернатору, в милицию генералу-начальнику.
В ответ на все на это приехал очкастик проверяющий. Поселился он в районной гостинице и каждый день
стал наездами шуршать бумагами в колхозной бухгалтерии.
Митяй соблазнял его всячески. Стол шикарный накрывал, водкой потчевал. Да не ел очкарик толком, а
водку, сука, не пил совсем.
И вот он концу недели спросил следующее:
- Вот у Вас коровы, Дмитрий Алексеевич, были на балансе - где они? Или деньги?
- Так померли все, - отвечал, не моргнув глазом, Митяй.
Очкарик ласково улыбнулся и изрек:
- Так по закону, если это так, должны быть акты списания и шкуры должны быть.
- Шкуры?! - переспросил Митяй, на минуту напрягшись. - Пиши: шкуры изношены в период
живности.
Глаза проверяющего на минуту остекленели.
- Так, - сказал он после паузы. - До свидания.
- Погоди, - сказал Митяй,- ты водочки-то выпей!
- Не хочу, - вставая из-за стола, обронил очкастик.
- Нет, ты у меня водочки-то выпьешь,- заорал Митяй и, обогнав проверяющего, встал в дверях. В
руках у него была двустволка. Он щелкнул обоими курками, приставив ствол ко лбу
проверяющего, в аккурат над очками.
- Садись! Б-дь! Пей! Мне терять нечего! - и налил часто моргающему очкарику граненый стакан аж с
мениском. - Пей, я сказал, а то в раз мозги вышибу!
Очкастик с покорностью выпил налитое, давясь, крупными глотками.
- Еще пей, - сказал Митяй, повторив дозу. Очкастик принял и ее. А после третьей упал.
Тогда Митяй отложил ружье, отнес невменяемого проверяющего в спешно вызванную, видавшую виды
председателеву «Волгу». Потом приволок и бросил в багажник картонную коробку с
двадцатью килограммами мяса. Принес и положил в салон рядом с гостем ящик водки
и сказал Витьке-водителю: «Вези в город, сдай его жене». И, достав у
проверяющего из кармана паспорт, отдал ему – «Вот смотри адрес...»

Больше проверяющих в Осинках не было. А через две недели в аккурат после 8 марта Митяй пропал.
Уехали они с Зинкой в город и поминай, как звали, не сказав никому до свидания.
Колхозную «Волгу» председателеву, на которой исчезли, не прощаясь, впрочем,
вернули. Попользовались, мол, и хватит.

А вскоре расчухала где-то Михеевна, что Митька такой же «северянин», как огурец - ягода. Дошел
слух, что он недавно освободившийся кооператор, сидевший за растрату. Тетка
его, которой он был, в общем-то, седьмая вода на киселе, ничего внятного
сказать не могла, лишь вспомнила, что всегда он был шалопут, в детстве лазил по
чужим садам, а однажды спер банку вишневого варения.

Именно Михеевна где-то прознала, что нажил Митяй за полгода жизни в Осинках более 200 миллионов
рублей и, кинув, как кость, мильон одному-другому районному начальнику,
перебрался в столицу, где, говорят, купил квартиру, подержанный «Мерседес» и,
прогнав надоевшую Зинку, женился на молоденькой продавщице из центрального
универмага.

Глянуло районное начальство на осинковскую голь перекатную, поискало в начальники хоть
спившегося, но из старой обоймы кадра, да не найдя самоликвидатора, плюнуло в
сердцах. Но как же без председателя? Покумекал народ и выбрал Михеевну. Ну, пусть
руководит, раз такая дошлая да умная. Район тихо ойкнул, но стерпел и зажмурился. Она, так она.

                                                   
*                    *                      *

Как ни странно, попервоначалу все пришло в Осинках в движение. И даже сев произведен был удачно.
Район, скрепя сердце, выдал кредит на горючку. Лето вроде прожили, как могли. Михеевна
вся была хлопотах и поняла вдруг на 64 году жизни, зачем председателю машина.
Не для того, чтобы за водкой ездить и девок в лесок возить, а для того, чтобы и
по колхозу и в район, и даже в город по делам успеть.

Сначала она поставила «Волгу», как предмет роскоши на прикол, посадив Витьку-шофера на трактор, но
потом, сначала на грузовике или молоковозке поездив по делам, к июню вернула
его на «Волгу» и рассекала по нескольку раз на день между Осинками, городом и
районом в поисках горючки на уборку, а так же по другим хозяйственным хлопотам.

Итог жатвы потряс всех. 2,5 центнера ржи с гектара здесь не собирали никогда. Потому как если бы
не сажать ничего, то зерна было бы даже больше. Отчего так вышло, сказать было
нельзя. Хотя многие отмечали, что зерна в домах у самих осинковских жителей
было все же больше, чем в колхозном амбаре.

И, может быть, от того, что зарплаты люди не получали с тех пор, как в последний раз видели
Митяя, или от того, что результаты жатвы были столь впечатляющие, а оставшихся
коров, кстати, за лето съели, колхоз «Новый Путь» перестал существовать сам по
себе. Причем остатки колхозного добра и зерна рассосались по селу совершенно
незаметно. И, забрав то, на чем и с чем работал, все разошлись по домам.
                                                       
*                  *                  *
По весне хозяйство было реорганизовано по областной программе «БОТВА» (быстрого опустошения товаропроизводителей всякими аферистами) или официально: «Борьба общества творцов всеобщего
авангарда».
В результате реформ в Осинках стало множество фермеров,
занимающихся выращиванием картофеля на участках от 6 до 15 соток, 1-2 поросят,
держащих корову, как правило, кур, когда еще и коз. Возникло даже одно «товарищество
на «Вере». Молодая вдова Вера Сысоева взяла в аренду осиротевший магазин,
приняв помощь от всех еще не потерявших интерес к противоположному полу
мужиков. Бывший председательский шофер Витька стал генеральным директором ООО «Возрождение»
и вместе с тремя корешами, починив трактора, посеял в поле рожь, овес,
гектаров, наверное, 25, и того, и другого, что ж на братву хватит.

Мельком заехал в Осинки разъездной по области корреспондент. Он недолго пытал Витька, задав по
сути всего один вопрос: мол, куда же девалось то, что было нажито за долгие
годы всем колхозом? Витек, сдвинув для солидности кепку на самый затылок,
ответил на это резонно, что, мол, растащили все. А кто что взял, и сами не
вспомним. И как все бывшие председатели, попросил у области кредитов на
возрождение хозяйства.

Провинциальная тоска


Из многозвучий…


Из горечи от табака,


Косноязычья языка,


Желания полнее жить,


И веры в случай.


Стремления когда-нибудь


Расправить парус


Свой быт, как сон, перелистнуть


Мечта осталась.


Чтоб отыскать, лишь свой сюжет,


В житейской пьесе…


И осторожно зачеркнуть,


С умом все взвесив.


И снова что-то там черкать


Не огорчаясь.


Что мало дней в календаре,


Уже осталось.


И ради горестных страниц


Забыть про радость


Тех, кто посмел тебя любить,


В тебе нуждаясь.


И не возможность обретать,


Но не теряя


Меня вернет в мой дом опять


Тоску сжигая.

ИЛИ…
пространное повествование о
невозможности уехать от себя.
 

Он был рожден, что бы бежать...

С.Чиграков



Бегу на станцию. Бегу сквозь автобусную толчею и темную слизь тоннелей, галдящий кто-во-что-горазд вокзал и, замерев на час, в натружено гудящей ленте электропоезда, как в яблочко мишени, попадаю на
станцию, на твой с двумя серыми платформами и желтой башенкой кассы полустанок.
Путь мой также похож на стремительный полет шарика в детском бильярде, который, минуя многочисленные
гвоздевые воротца и алюминиевые лунки, бьется с бешеным азартом о борт и,
описав дугу, полный энергии удара, летит дальше, пока не забудется, не замрет в
покое, там, где когда-то начал свой путь.
Вот и я уже на твоем полустанке. Иду домой, неизменно попадая носком ботинка в прорези трещин на
асфальте. У меня есть триста шагов, чтобы прийти в себя.
Я помню их разными - когда закат заливал алым отблеском лужи или першил в горле зной, а еще с колкими снежинками, щекотавшими губы. Но, вне сезона, серые многоэтажки подслеповато таращились в
проходящих своими глазницами с бельмами штор. Из одного такого всевидящего ока
выслан и твой дозор. И я почти вижу как, заметив меня, ты успеваешь поставить
чайник, невольно улыбаясь, заглядываешь в зеркало, при этом поправляя халатик
или взъерошивая непослушную челку. И замираешь. И успеваешь открыть дверь еще
до моего звонка. И поцеловать меня входящего привстав на цыпочки. И замереть.
И, вздохнув, обмякнуть в объятье.
 
@@@
 
Кто из нас первым начал разрушать наш маленький рай, наш оазис благополучия? Ты? Я?
Какая разница?.. По этому поводу мне всегда вспоминается анекдот о том, как
двое поспорили о том, кто дальше высунется из окна и один неожиданно выиграл.

@@@
 
В равной мере мы ценили домашнюю тишину и уют. Не навязчивую притязательность
салфеток, услужливый наряд кухонных штор и девичий хоровод комнатных
занавесочек, наивную задумчивость цветастого паласа, панибратство меха
искусственного медведя на мудрой скрипучей кровати... Брошенные лоскуты
рукоделия и мои книжки-бумажки лишь добавляли зримые штрихи наших увлечений,
так естественно, как появляется патина на бронзе. Словом наш дом вмещал сотни
милых сердцу мелочей.


Выросло
ли из них наше общее убежище? Наша цитадель? Нет. Сгубило ли его скрытое
желание чего-то еще большего? Твоя нетерпеливая к этому жадная устремленность
или мое непозволительно мечтательное неприятие подробностей быта?
Бог весть... Только запустение пришло изнутри, и как все великие империи мы сдали
внешние границы, и каменные укрепления, как только их строительство достигло
логического завершения. И разошлись, помня планы и чертежи, но, зная и то, что
они ничего не значат, когда пришло опустошение сердец.

@@@
 
Где он заповедный край сбывшихся желаний? Кто там живет люди, или уже ангелы? И вокруг
чего тогда там движется жизнь?
 
@@@
 
Нужно ли, возможно ли измерить Божественную силу Любви? Света озарившего сердце? И
какие слова об этом не покажутся стертыми звуками, приевшейся жвачкой, просто
словами... А ведь даже для тех, кто был непобедим в стремлении к власти,
деньгам, славе, лишь только она, возможно скверно понятая по старику Фрейду, и
могла стать знаком настоящей  победы, а значит и поражения по отношению ко всему прочему.
Как сберечь ее лепестки от наплывов обыденности? От приступов эгоизма, понятых
и  непознанных собственных комплексов и пунктиков? Болезненного ощущения бессмысленности существования? Как сочетать своевольную страсть и смиренную покорность, искренность и присущую личности тайну?

@@@
 
Дело не в том, что бы сказать правду, а в том, чтобы не лгать. Истины мы все равно
не найдем, у каждого слишком своя, правда.
 
@@@
 
Я казался себе крут, слишком крут. И это мне нравилось. Драйв. Драйв. Драйв. И ты
была самой сладкой частью пряника. Что мужчина без женщины - колесо, летящее
без цели и без смысла. Колесо, лишенное оси. Но и быть прикованным не к своей
телеге невозможно. Завезет Бог весть, в какую сторону, так быстро, что и сам не
заметишь.
Я себе казался крут, ой как крут. Я, в собственных глазах, слыл несокрушимой
скалой, могучим деревом, плечистым Гераклом. А на поверку, к собственному
удивлению, оказался облачком, маленьким пушистым  облачком. Не в смысле облака в штанах. Там - то,
как раз гранит, ствол, мускулистый крепыш... А вот в смысле надежности мужского
плеча - облачко. Напрасно ты надеялась усесться на него дорогая. И напрасно я
мечтал вознести тебя до небес! Ты была столь же не склонна к полетам, как я
плести кружева. Дело вовсе не в том: что лучше кропотливо слагать узор, или как
я носиться по воле ветра, как угорелый. И то и другое, так или иначе,
творчество. Но вот как при этом простить друг другу эту непохожесть, и то, что
не похожи мы так, же на идеальных принцев и принцесс из детских сказок и
снов... Не случилось. Стали мы спорить, кто круче ... умеет высовываться из
окна. И оба, как уже говорилось, неожиданно выиграли.

@@@
 
Как держать дистанцию с тем, кого ближе тебе нет? Как не построить золотой клетки
для такой редкой, такой дивной птицы как ты! Как самому не стать, этой клеткой?
 
@@@
 
На твоем месте я бы сам такому как я не доверился. Слишком резок, слишком
порывист, слишком увлечен собой. Нет с ним рядом ни для кого места, разве не
видно... Что двигало тобой? Вера в мою любовь, вера в Бога, судьбу,
провидение... Или ты надеялась изменить меня? Если так, то догадывалась ли ты
при этом, что по остроумному наблюдению некого С. Минутина «единственное
средство к тому - сделать мужчине столько зла, чтобы он потерял вкус к жизни»...
Ты, конечно, не зло творила, а боролась с моими недостатками. Приручала меня.
Оплетала сетью заботы и взывала к моей совести: вот смотри, сколько я для тебя
стараюсь, а ты?.. А я... Если б я дерево был, скала, или дикарь необученный...
а я облачко. И не нужно меня ни поливать, ни удобрять, ни охаживать. Нужно
помнить кто я, и  любить, если, конечно, такое вообще возможно любить.
 
@@@
 
Ты думала я крутой... Да нет: я – очень, ОЧЕНЬ… крутой. Вот только.… Только вот
если в Богов перестают верить, они умирают. Кто-то мудрый сказал. Ничего нельзя
сделать для того, кто в тебя не верит, кто не просил. Потому как вместо чуда,
подарка, тогда рождается халява, или насилие, или ни чего не рождается, так
устроен мир. Даже Христос не смог сделать чудес, потому что не верили ему. А
раз не верят – значит не надо. Мне казалось, для тебя я мог зажигать звезды. Но
ты не просила. Ты не верила, что мои пассы руками и мерцание светил - единая
симфония. Ты просила, что-нибудь попроще, кстати, яичницу. С удовольствием,
любимая! Только помечтай о чем-нибудь еще - ведь весь Божий дар в яичнице не
помещается. Он, дар, для того кто умеет удивляться, мечтать, верить, любить, прощать, принимать
и... ценить подарки.

@@@

Кто тебя учил плести силки из невидимой нити любви? Твоя многоопытная мать? Зачем
ты пыталась играть на тонких сердечных струнах... Что направляло твою руку...
Эгоизм? Ревность? Просто любопытство? Желание подмять под себя...
Приспособить...
Признаюсь... я тоже строил для тебя темницу. Наивный! Как будто узница замка Иф была бы мне
чем-нибудь интересна...
И отчего это так: женщине непременно нужно низвести мужчину до состояния полового
коврика, о который можно разве что ноги вытереть. А потом презирать, и даже
ненавидеть слабака, но с удовольствием им пользоваться. А мужчине нужно,
покорив строптивую замуровать ее в четырех кухонных стенах.
Почему даже сильно любящему человеку, чтобы спастись от порабощения, нужно постоянно
обрывать ниточки – силочки своего и чужого эгоизма, которые идут от сердца к сердцу.
 
@@@
 
Даже самая домашняя женщина всегда скорее кошка, склонная улизнуть в мартовскую
капель, и гулять сама по себе. Мужчина, даже кобелируя за каждым углом, верен
как пес своему дому. «Жили как кошка с собакой» - кажется это о нас!?.
 
@@@
 
Но так приятно, милая, завоевывать тебя каждый день!
Только ты не сдавайся!.. 
 
@@@
 
Ты плела паутинку буден. Труд твой был прихотлив и труден.
Змей воздушный убегать не собирался, просто он все время к Небу поднимался.
 
@@@

Как я обижал тебя этим (самовлюбленный истукан!), что
не верил в твою мечту, в твою легенду. О твоих старинных временах, О Скарлет
О’Хара. О твоих премудростях Василиса Прекрасная! О твоих ярких цветочках на
лугу, девочка с милой тугой косичкой. Я даже винил себя потом в том, что я в
этом тебя предал. Но все же это не так - не предавал, скорее не предавал
большого значения. Верил я тебе... Как мог, но не пахарь я, не Иван-царевич, и
не солнышко ясное. Тучка я. Облачко. Хоть убейся! Но может быть мы могли найти
общую игру. Ведь нашли же ее Маленький принц и Роза, ветер и флюгер, подсолнух
и дождь... Нужно только уважать чужое Божественное имя. Чувствовать, что все мы
друг с другом связаны... И любить другого, как самого себя, поскольку все мы к
несчастию одиноки.

Осеннее. Не знаю, насколько это кому-нибудь покажется близким.



Ностальгия окрашена в света тона


Да и осень сама избегает чернухи…


Так природа мудра, и в предчувствии сна


Отделяет пустое от сути. А слухи


И сплетни угаснут в грязи, что снега


Обелят и скуют до проталин. Звезды жгут


И морозят ночами, темнеет река


Жизни. Вяжет липкий и сонный бесцветный уют


Многочисленных буден. Звезды жгут с высоты


Не рожденных идей, повзрослевших детей


Миром ученных с детства. Белым льдом пустоты


Запустевших безлюдьем лесов и полей


И еще пустотою крикливой на сердце…


Нам самим выбирать, что из прошлого брать.


Лучше то, за что будет не стыдно пред Богом


Красный лист пятернёю мне машет опять,


Из медового лета с раскисшей дорогой.


Что других осуждать, коль не смог ты собрать


Светлый памяти мед, как бы путь не был труден.


Ну не смог… Так сумей же простить и понять…


Но к утру, мы об этом, конечно, забудем.

эскиз



Каждый человек надежда Бога:


Что  не зря ему в подарок жизнь!


Кто ее, давясь, жует убого


Кто стремниной лодку правит ввысь.


Для кого стакан хоть вполовину полон,


Кто ругает свет за недолив…


Кто удачей надвое расколот,


Кто и в горе тих и справедлив…


Не кляни звезду за безучастье!


Ты цветок! В тебе и боль и счастье!


Ты еда, и в тоже время плод!


Что даёшь, то и к тебе придёт!

Сегодня на сайте stihi.ru встретил своего однокурсника по Лит институту, Игоря Трохачевского.
Смотрел его стихи. Вокруг одного затеялась дискуссия (позволю себе опустить подробности).
Возникли некоторые мысли и получилось что-то вроде ответа,
но по- моему вполне самостоятельное стихотворение


Посмолить на дорожку и отправиться в детство.
Ничего, что тогда над страною кумач полыхал...
Не страну ищем ту, не генсека портрет клеем к сердцу
Просто там за плечами родных, был неведом оскал
Оголтелых времен, что сейчас, наконец, нас достали,
Но дедов наших скальпель проверил из стали,
А отцов кукурузный психушечный строй...
Гибли прадеды наши в гражданской и мировой...
Этот век моровой+ Моровой для души и для тела
Наше время пришло посмотреть в его лик очумелый.
Перед нами нет строя уже... Штыковая...
Наши дети за нами, а впереди - мировая
Пропасть. Или напасть? Эпидемия? Небыль...
Чем ее сокрушить, коль любой выстрел в небо?
Постою, помолюсь, вспомню деда и брата...
Пламенеет Восток ... 
Да Воскреснет Распятый!

Редко сейчас бываю в инете...
День Рождения Александра Сергеевича был 6-го, а вот размещаю сейчас только....
Сорри!

И спасибо всем, кто меня помнит и читает!))
Удачи ВАМ!


Пушкину

Солнце русской поэзии – Пушкин
Двести лет посылает нам свет!
Легких строк, как волос завитушки
Рукописных... И чей-то портрет
На полях пожелтевшей бумаги,
Что осколки эпохи иной,
Еще знавшей дуэли и шпаги,
И любовь до доски гробовой!
Мы другие, минули столетья,
Только горькое слово «Поэт»
Выдыхая, как малые дети,
Мы невольно ему шлём привет… 
О любви говорить научались,
В Лукоморье мечтали попасть,
И в пустыне безмолвья скитались,
Вдохновенья предчувствуя власть.
Пусть безденежны, властью гонимы,
Знатью смеяны, биты судьбой - 
Только огненные Серафимы
Присылают нам луч золотой.
И твоей невеселой судьбою
Утешаем себя и других!
Смог ты вольности терпким настоем
Пропитать и трагический стих!
И когда набежит в сердце смута,
Но не купишь бутылки «Клико»
Твои строчки придут ниоткуда
Сладким матери молоком.

Этот рассказ несколько необычен тем, что по сути это белый стих, или я бы сказал белая проза.
Отличие ее образный язык, метафора, переживания, как содержание сюжета.
В Литинституте даже при обсуждении возник спор и разделение на два лагеря.
Одни утверждали что так прозу не пишут и поэтому рассказ плохой.
Вторые, что рассказ одна из удач автора и рассказ замечательный.
Думаю, что опять таки решать вам, и каждому по своему мнению:)))

БЕЛЫЙ АНГЕЛ МОЕГО ОДИНОЧЕСТВА. 


  Белый ангел моего одиночества.
  Черная строчка на белом листе бумаги.
  Зеркало, полное семитами тысячами четырестами восьмьюдесятью пятью отражениями.
  Шестой стакан густого красного вина, переполняющий душу.
  Соседские “ходики” за стеной, громко разбивающие время на склянки.
  Пауза.
  Я долго смотрю на тебя.
  Ты. 
  Одна. 
  На...
  На снежной белизне простыней, а в темноте за окном все тоже белым-бело... И на долго. И на многие дали.
  Холодно!..
  Пауза.
  Твой взгляд спокоен спокойствием бесконечных занесенных равнин, снежной белизной, завешенной облаками.
  Белые тонкие руки обвивают колени. Колени венчает маленькая гордая голова. С этой вершины ты повелеваешь миром. Своим, и немного - моим.
  На белоснежном лице - черные огоньки глаз, в раме жгуче черных волос.
  Пауза.
  Темнота паутиной легла по углам. Чернеют буквы на белом поле. На окнах - ставни темного зимнего неба. Сумрачны остатки вина в пузатой бутылке. Черны глаза твои, мой белый ангел. Черно все вокруг, за исключением самого света. Кроме сплетенного из множества осколков цветка, венчающего свечу. Он, многократно отраженный в черно- зеркальных пробоинах окна и бутылочном стекле, цветет ярким солнечным светом, так похожий сам на перевернутое сердце. Его лепестки плавают в темной полынье окна и горят кострами в снежной белизне во всем своем осиянном блеске.
  Он наполняет силой горячей крови сумрачное красное вино, заставляя расцветать и его, отдавая нам свою настоянную годами силу.
  Пауза.
  Солнечной бабочкой пламя свечи порхает по нашим лицам и наполняет глаза золотистым светом. И дарит черным зрачкам твоим белый антрацитовый блеск.
  Огонь прекрасен и свободен! Он твой и мой, любимая, он сковывает нас в кольцо, и мы рады этим оковам, поскольку они объединяют нас. Между нашими взглядами цветет маленький цветок, маленький осколок большого света. И трепет его пламени сродним трепету наших сердец.

  * * *  

  Красное пламя сродни трепету страсти.
  Белый цвет сродни нежности, объединяющей нас. Они сплетены вместе в огне нашей любви.
  Тени страсти пляшут дьяволятами на стенах танец одиночества, танец самих по себе. Тени сплетаются и гаснут одна в другой. И мы становимся черными, как ночь, и становимся мы чистыми, как снег. И цветет наш огонь, любимая! 
  В танце рук и в сплетении тел оживают отблески всех человеческих битв и сражений. Пьяный дьявол выглянул из преисподней и в одном исподнем выплясывает канкан, молотя голыми пятками по нашим спинам, громким матерным криком ободряя нас к действию. Десяток веселых чертенят притащили размалеванных похотливых девиц с ярко-кровавыми плотоядными губами, всегда жаждущими поцелуя. Они скачут, кувыркаясь через наши ноги, руки, головы и глумливо изображают наши телодвижения. И сжимая друг друга в объятьях, строят уморительно-томные рожи. Старый черт, сидя на пузатой бутылке, еньгом выстукивает по ней ритм. И каждый из нас сейчас сам по себе. И каждый бесконечно одинок, старательно выделывая страстные па. И так стремится друг к другу. Наши тела соприкасаются с дьявольской силой. Весь мир пылает пламенем страсти и в этом пожаре видны только черные волосатые спины и обезумевшие женские лица, сотрясаемые перманентным оргазмом.
  И светлы в тот миг только наши души, любимая! Только кончики губ хранят неистребимую нежность. Солнечный огонь любви притаился в глубине наших сердец. И вдруг, после мгновенной паузы, паузы, которая остановила на миг все Движущееся и расколола до основ Мироздание, дав импульс всему находящемуся в покое, любовь выплеснулась из запредельных глубин, все затопляя собой.
  И мы радуемся, как дети, этому неправдоподобному, сказочному подарку. Мы приникли друг к другу, как к долгожданному роднику. Наших объятий не разнять - мы - только одно большое Я, разделенное на двоих. Золотое кольцо нашей любви венчает нас.

  * * *

  И мы не замечаем, как черти валятся в тар-тарары с истошным кошачьим воем, беспомощно царапая воздух когтистыми пальцами.
  Воцарившаяся тишина баюкает нас, и мы засыпаем в разлитой вокруг нежности, не разъяв рук.
  И только где-то там, в белесой темно-серебряной дымке ленивого зимнего рассвета появится видение Белого Ангела и исчезнет в мгновение ока.
  Но я знаю это лицо, это - твое лицо, любимая!
  На востоке горизонта медленно выплывет бело-алая на Земле звезда Солнце и рассыплет по снегу свои искрящиеся серебряные лучи.
  Солнце - это еще одна свеча перед Лицом Господа, любимая!

Несколько слов о рассказе. По сути это рассказ-идея, рассказ-философия.
Родился он потому, что несколько дней подряд в голове вертелась фраза с которой рассказ теперь и начинается. 


ДВОЕ,  ПОКА НЕ АНГЕЛЫ.





  Он сидел на облачке. На розовато-малиновом облачке. Начинающийся прилив закатной красноты расцвечивал мягкую горку изнутри. Очень эффектно. Его тень была серой, он был грустен. Меня тоже не веселило то, что я был почти такой же бесплотной тенью. Освободившись в один миг от всех привычек свойственных телу, с затаённой тоской я поневоле привыкал к жизни безгрешной.
  Приближалась тьма и в сердце поселялся ужас… Вдвоем должно быть не так одиноко, я приблизился и произнес речь.:
  - Приветствую тебя собрат по сорокадневным скитаниям! В чем горькая соль твоей души? 
  Он встал и тяжело посмотрев на меня ответствовал:
  - В том, мой драгоценный собрат, что вот уже 15 дней, как я умер.
  После чего он обнял меня своей серой тенью и издал звук похожий на плачь.
  Общение душ всегда великое таинство, и я, увидев того, кому еще хуже, чем мне, возрадовался.

------------------------------------

  Едва упоительные солнечные лучи коснулись нашего прибежища мой собрат взбодрился. Потер свои легкие ладошки. И тут же в нем как видно, что-то надломилось. Мечтательная улыбка вновь сменилась горькой гримасой.
  Я уже совсем было собрался покинуть его, но вместо этого сказал ему: - ”Рассказывай!”
  - Я вспоминаю, как трогательно расправляла складки на моем погребальном костюме Елен. Совсем так же, как если бы мы шли на именины или к тетушке в гости. Сколько мы сделали к ней визитов! На одни только презенты угрохали кучу денег! А я умер, так и не сунув нос в ее завещание... Подумать только! На мои похороны она принесла восемь роскошных хризантем, и была огорчена, кажется искренно. Всю жизнь я прожил неудачником!
  Пожалуй, все из сказанного пролетело мимо моих ушей кроме последней фразы. Она заставила замереть мое сердце и подумать: А может быть он в сущности такой же как я?
  - Говори, я не знаю, почему чувствую, что это важно.
  - С чего начать? - Он схватил меня за руки.- С чего? С детства... А может позже, когда дети уже выросли? Нет, с колледжа... Или с того, как я влюбился в Грейс? Впрочем, все… Да! Все были только шаги, только ступеньки моей неудавшейся жизни, моего большого и мучительного разочарования...
  Он всхлипнул. Скользнул за тень облака и исчез. Но тут же вернувшись на мгновение, произнес: 
  - Давай здесь же завтра!
  И не дожидаясь ответа, исчез окончательно.
   
------------------------------------

  Я же посмотрев на прекрасную вершину Эльбруса, махнул через всю Европу в Испанию, и, минуя Афины, оживающий, со спадом жары, к вечеру, Стамбул был через сутки здесь же, к назначенному часу.
  Не любопытство, и тем более не сострадание заставило вернуться меня. Я очень точно ощутил, что узнаю и пойму что-то очень важное и о своей судьбе.

------------------------------------  
  Он был уже на прежнем месте. В подобии руки его было подобие яблока. Он, как и ожидалось, был грустен.
  - Раскрой же мне сокровенное, мой невеселый собрат! Нам ли кривить душой, ведь мы уже прожили жизнь, и можем называть вещи своими именами.
  - Яблоко! Посмотри, какое яблоко! Какое чудесное яблоко! А нам не съесть его теперь не попробовать! Даже кусочка! Я так любил яблоки! Я так редко их ел. Я на всем экономил деньги! Теперь ни яблок, ни денег! Каков печальный итог!
  - Но утешься мой бедный собрат хотя бы тем, что ты делал то, что хотел!
  - Я хотел быть счастлив! Я стоил его как дом, вычислял как астроном звезды, как рудокоп золотоносную жилу! А оно только чуть подпускало, опьяняло лучезарно солнечным светом, и тотчас пропадало вовсе. И всегда даже в самые радостные минуты я четко знал, что все может быть еще ярче и прекраснее!
  - Мой бедный брат! Похоже, ты обворовывал себя так, как не смог бы самый лихой грабитель. К чему же ты так стремился?
  - Я хотел обладать всем! Но не в смысле просто денег или какого-то другого богатства, я хотел владеть миром исподволь. Я желал чтоб все стройные и смазливые девочки были от меня без ума. Что бы мой ум почитался, а бесчисленные добродетели прославлялись...
  - Но не кажется ли тебе, что ты похож на капризного мальчишку которому не подарили все выставленное на витрине игрушки...
  - Я всю жизнь был чьей-то игрушкой. Мной все вертели, как хотели. Сначала моя добродетельная мать... Она пушинки с меня сдувала, рядила меня как куклу, бегала с микстурами за мной по десяти раз на дню. До 15 лет все в округе знали, удачно ли я сходил на горшок. Только вот солдатики, чудесные серебристые солдатики я купил сам в 12 лет на первые карманные деньги. Ни раза на день рожденья она не подарила мне моего подарка. Она покупала новую рубашку, как будто ее нельзя купить в другой день. Только много лет спустя, когда мы уже виделись не часто я спросил была ли она осчастливлена чьим -то подарком. Оказалось что лишь однажды, когда «всамомделишный» Санта Клаус подарил ей за рассказанный под елочкой стишок большую длинную конфету-карандаш и душистый оранжевый мандарин, и все...
  - Ну вот видишь, как мало оказывается нужно для счастья. Правда есть в этом небольшое лукавство - ведь в любви и внимании, а не в мандаринах, дело.
  - И все же просто любви было бы мало. Радует только то, что можно взять.
  - В любви, ты видимо не понял, радует то, что можно отдать. Отдать тому, кого любишь. И через радость любимой стать капельку счастливее и самому.
  - Похоже ты наивен не погодам! Загляни честно в собственное сердце оно всегда и отдавало лишь потому, что иначе ничего не получило бы взамен.
  - Это не сердце требует обмена, оно бескорыстно. Все до мелочей считает бдительный разум. Сколько любящих обрели горе от ума!
  - А сколько от его отсутствия! 
—

  - Не кажется ли тебе, что поиск секрета счастья столь же перспективен как попытки сооружения вечного двигателя. В каждом из нас намешано столько желаний и амбиций, что их исполнение, да еще и у всех разом взорвало бы мир. А когда все же получается исполнение сокровенного человек бывает, счастлив так недолго оттого, что сама память о прекрасном, возвышая с одной стороны, с другой, убивает его любовь к несовершенному и далеко не идеальному окружающему нас миру, истребляя желание идти дальше по дороге судьбы. Остановись мгновенье!.. Человек погибнет, если захочет удержать счастье. Единственное, что, кажется, могло бы не разрушая его сделать чуточку счастливее, то это ощущение сопричастности с миром, который при всей жестокости пытается в каждую минуту сообщить тебе нечто очень важное. И если открыт ему то, чувствуя себя частью, его ты и не одинок, и этим сотворчеством счастлив.


  Порой мне кажется, что если и будут нас судить за что-то Высшим Судом то, прежде всего за непонимание этой простой истины. 


Над облаками все ярче разгорается свет. Время бежит приближая нас к разгадке всего тайного.

Несколько слов об этом рассказе. При поступлении в Литературный институт есть такой экзамен -этюд. Дается несколько тем и там дальше у кого что получится. У меня получился рассказ.
Потом пришел после экзамена и восстановил его по памяти, доработал его. 
Вот так он появился.


КРАСНЫЙ БАНТ



  Красный бант, вплетенный в длинную "школьничью" косичку. Белесо-голубоватая джинса. Лицо с теплым южным загаром. Серые глаза под небольшой русой челкой. Как все вышло. Рок, фатум, судьба. Как все сошлось на тебе. Господи! И до сих пор не понять, кто для кого стал безразличным вестником судьбы, и невольным свидетелем событий, навсегда кидающих след из прошлого в будущее.
Почему не умеем читать книгу жизни, не различаем ее роковых знаков? Красный бант, ведь он, может быть, "стоп" кричал или сигналил об опасности. Почему, непонятным образом переплетаясь тропинки дня сводят двух людей на одной узенькой дорожке с неотвратимой точностью совпадений выверенных до мгновений, до полуслова, полу жеста. И как из этой мозаики складывается завтра? То завтра, которого, кажется, не должно было случиться. И все же вот оно, и думай, что хочешь!.. Как все наверчено, накручено. Господи!
Друг мой, Ладушкин, не любил самолеты. Он боялся летать и не верил в прогрессивную роль авиации. К тому же заявлял, что всех летчиков он видел в гробу. Очевидно, в том самом, на котором каждый из них летал. Но завтра вечером ему нужно было срочно отправляться в командировку на военном вертолете, туда, в заповедные места, где собирают и эксплуатируют покованный оборонкой щит Родины. Ладушкин после визита к шефу стал бледнолицым и лихорадочно искал повод, чтобы увильнуть или хотя бы отсрочить командировку, или же убыть туда поездом. Но повода не было. И это значило, что завтра вечером вести Паше Ладушкину в таежные дали свой могучий интеллект, на благо Родины. Весь вечер он молчал, изредка протяжно вздыхая. Я же утешал его тем, что рассуждая о бренности земной, утверждал, что все мы смертны, но нельзя это принимать так близко к сердцу.
На другой день под вечер меня занесло в нашу с Ладушкиным бывшую общагу, к вольному духу которой я изредка стал испытывать ностальгию, но с омерзением вдыхал настоявшийся яд ее воздуха. Там бывшая моя подруга, потом, кстати сказала томным шепотом, что уже неделю как Пашу Ладушкина на вахте ожидает телеграмма. Когда расклеились наши липкие объятья, я спустился вниз, взяв в руки маленький листок с криво наклеенными буквами, и прочел одно предложение: "Мама опасно заболела срочно приезжай зоя". Кто такая Зоя? И почему телеграмма пришла сюда, а не на наш новый адрес, которому уже больше полугода? Кто скажет? И отчего не летит уже Паша Ладушкин сизым голубем в родной город Вятку к постели больной матери, а, уставившись в стену, заранее переживает ужас перелета в ЭНСК? Я держал листок с серыми буквами в руке и думал, что, может быть, держу в руках если не судьбу Ладушкина, то уж его избавление, но меньшей мере. И отчего-то заторопился, хотя впереди, казалось, бы еще день.
* * * *

Мы стояли, приплюснутые друг к другу, сжатые телами до однородной массы, так же страдающими от давки согражданами. Я пристально взглянул на нее - кончики ушей у нее тут же стали розовыми. Людской поток выплюнул нас из вагона и растащил в разные стороны, и каждый, эдакий городской муравей, побежал по своему маршруту. После перехода на радиальную, втиснувшись в последний миг в дверь вагона метро, я вдруг снова оказался к ней лицом к лицу. А лицо, что и говорить, было симпатичным. Следующая встреча в зале пригородных касс была уже забавной, и я решил, что если судьба еще раз сведет нас, то, пожалуй, нужно подойти и познакомиться.
Я уже хотел этой встречи и загадал: второй вагон от хвоста электрички - вошел;
так и есть - она сидела у окна. Я подсел рядом.
...Что говорил не помню, но она определенно не поверила, что наши встречи случайны, и, видимо, решила, что я за ней слежу, и опасливо пересела двумя рядами дальше. Я не настаивал. Достал книгу и принялся читать. И все же какое-то смутное предчувствие не покидало меня. И настойчивость, почти нарочитость встреч, казалась далеко не случайной.

* * * * *
Через вагон прошли трое рокеров, рэкетиров, или просто гопников. Пьяные, как и полагается, в драбадан. Один остался, подсел к "классной телке" и стал её клеить, остальные деликатно свалили дальше.
Он был откровенен и сразу полез обниматься. Она рванулась и, взглянув на пустой вагон, мотнулась ко мне, из двух зол выбрав меньшее. Зло "большее" приплелось и село рядом. Он меня в упор не видел и снова полез обниматься. Она ойкнула и с презрением и мольбой стрельнула взглядом в меня.
Я дал ему в глаз. Он протаранил головой мой живот. Я дал ему коленом по зубам, он воя и отплевываясь кровью побежал за подмогой. Я рванул за руку "Красный бант" и дал теку.
За нами был только последний вагон. Мы оказались на платформе в тот миг, когда они почти догнали нас, но дверь захлопнулась, заскрипев, электричка поехала. Они вышибли стекла и, высунувшись по пояс, в три глотки долго и смачно поливали нас матом.

* * * * *
Вместо фонаря над нами висела луна. А под ногами чернела предпоследняя перед моей станцией платформа. Вдруг с "Красным бантом" случилась истерика. Она колотила по мне кулаками и обзывала сволочью и скотиной. Потом, бессильно сжавшись в комок, беззвучно заплакала, прислонившись к изгороди. Наконец выяснилось, что в электричке уехала её сумка, а в ней: "все, все, все!" И виноват в этом, конечно, был я со своими роковыми встречами.
Впрочем, вскоре оказалось, что не все так плохо. Большая часть денег была при себе, билеты на поезд - у подруги, которая также, как и "Красный бант" поехала ночевать к родственникам. Главное, что пропали ключи от квартиры и адрес тети Люды, к которой ехала ночевать "Красный бант" и мамин ей подарок.
Я великодушно предложил заночевать у меня. Она выразительно посмотрела мне в глаза, сказала "Ага" и показала кукиш. Я невольно улыбнулся и пожелал ей хорошо выспаться на платформе. Она урезонилась и как-то жалобно сказала: "Только без глупостей, ладно?" Я сказал, что глупостей на сегодня уже хватит.
* * * * *
Мы снимали с Ладушкиным небольшую квартирку на бескрайней столичной окраине. После шести лет институтской общаги наше маленькое лежбище почти казалось нам домом родным. Изредка мы вспоминали общагу с ее вечно продувными коридорами, со сквозняками, отчего-то пахнущими плесенью, с ночами, среди которых всегда находились любители попеть соло среди вдруг образовавшейся тиши.
Путь наш был недлинным, за полчаса перемещения в пространстве под луной мы уже как-то по-особому стали близки друг другу. Когда мы вошли в квартиру, на плите был еще совсем теплый чайник и почти горячая картошка. Не было Ладушкина. На столе лежала записка: "Вылет перенесли на сегодня. Буду в пятницу. П.Л."
Подумать только, и опоздали мы с телеграммой всего лишь на час, не больше. Значит, не судьба, видно...

А потом была ночь. Одинокая луна тоскливо и долго глядела к нам в окна, как-то поневоле одним только видом сближала всех, кто мог быть вместе. И вскоре мы поняли, что минувший день был для нас счастливым, а особенно ночь. И случайные наши встречи уже казались закономерными, и счастливая звезда светила высоко в небесах, время от времени подмигивая нам.
***  
Ладушкина привезли в пятницу. Их вертолет попал в туман и не дотянул всего ничего - разбился за каких-нибудь четверть часа до посадки. Узнали мы об этом с "Красным бантом" уже следующим утром. И потрясенные, расстались, не глядя друг другу в глаза.
Главной причиной смерти Ладушкина я до сих пор считаю то, что я не привез телеграмму вовремя.


* * * * *

На похороны приехала неожиданно выздоровевшая мать Ладушкина. И несчастная своим здоровьем, она плакала, положив седую голову на плечо младшей Ладушкинской сестре - Зое. Той самой Зое, которая (об этом не знает никто, не помнит и сама Зоя) отправила наспех телеграмму по старому адресу. Она спешила в тот день, в тот вечер у нее было первое в жизни свидание.

Посылал три своих рассказа на конкурс в одно из сообществ пишуших в интернете.
все три рассказа заняли призовые места.

От первого до третьего, в разных номинациях.:)))

http://my.mail.ru/community/shortstory/5ADF7364CB92DBA8.html

Ранее там же, на конкурсе рождественская сказка  моя сказка "Все придет, все пройдет, все вернется", взяла второе место. (Конкурс проводился до Нового года, можно, но думаю, уже не нужно, поскольку поздно,  выкладывать ссылку).

Если я вам не надоел своим творчеством, напишите, пжт, какой из рассказов вам интересен,
тогда я его выложу на блоге.

Есть у меня добрый знакомый, друг не по интернету, а собрат по перу, замечательный человек, интересный Поэт - Михаил Садовский. У него есть если можно так выразиться: «шедевральное» его стихотворение, которое мне очень нравится, и нравится публике, когда он читает его на поэтических выступлениях. И вот сегодня в телефонном разговоре ни о чём, то есть как всегда о жизни : ) он в ответ мне на какую-то фразу процитировал себя. Разговор окончился, а искра поэтическая во мне вспыхнула. И я написал ему ответ. Прочитал, позвонив снова, чем его немало повеселил, и он сказал: «Ну вот ответ классика классику: )»На счет классиков, это, конечно, так сказать часть внутри литературной, внутри поэтической игры…
Но стихи, может быть, Вам покажутся интересными…
Чтобы представить Вам Михаила, как Поэта лучше, я помещаю ниже два его стихотворения, а потом, ниже их, свой ответ: )

Михаил Садовский

Молитва

Полюби меня в дни безденежья,
А с деньгами полюбит любая.
И утешь меня, безутешного
И поэта, и краснобая.

«Полюби меня», - в дни разлуки
Я от горя и счастья орал.
«Полюби меня», - вскинула руки
Роща под острием топора.
 
«Полюби меня»,- небо вскричало,-
 «Полюби меня, не погуби!»,
Пели озера светлые чары;
 «Полюби, человек, полюби».

И глаза твои озорные,
Бесшабашная челка огня
Шлют немыслимые позывные:
«Полюби меня… полюби меня…»

Романс

Ах, не буду пить сегодня я шампанское –
Буду пить тебя и пьянеть тобой.
И сверкает взгляд твой бритвою опасною
Над моей неправильной, неправедной судьбой.

Языком ты вертишь, как змея, наверное.
Страсти разгораются, словно новый век.
Быть тебе любимой, не бывать лишь верною.
Взгляд пьянит пронзающий прямо из-под век.

Твои бедра, милая, как изгиб фужера
Или как гитара, что звенит, звенит.
Так приносят агнца для блаженных в жертву,
Когда солнце знойное целится в зенит.
  
И пускай там гопники у пивнушки пялятся.
Мне сегодня надо так тобой упиться,
Чтобы все от зависти умирали пьяницы,
К жизни возвращались все самоубийцы.





Ответ классику 
Михаилу Садовскому

Полюби меня в дни безденежья,
Ты с деньгами полюбишь любого!
Расплетёшь косу – кудри веером!
И начнёшь примерять обновы!
Будет в сердце лучиться праздник,
Танец женского очарования -
Жизнь соблазнами сладкими дразнит…
Аж до одури, до отчаяния.
Будешь ластиться и измены 
Ты прощать ему за подачки
Лишь бы вдоль всех бедняцких хижин
Ехать с ним на шикарной тачке
И любовь его ты придумаешь
И свою сочинишь доверчиво
Вся нагая… С порога он сразу в душ-
Ты же праздника хочешь – женщина!
Пусть обманет потом, проказник –
Знаешь ты, нет другого итога,
Но все ж был в твоей жизни праздник!
Хоть прощенья просить у Бога.
Всё отмолишь, когда сединки
И твои виски годы тронут
Но красивые эти картинки
Как сейчас в твоём сердце стонут.
Полюби меня в дни безденежья,
Когда голой душой живою
Хоть с усталостью, и с неверием
Я опять твою дверь открою…
Пусть не правильно и не праведно
То, что будем мы вместе с тобою,
Но от горя и от отчаянья
Я прошу, заслони собою.
И отдай мне себя, как милостыню,
Чуть дошедшему до порога…
Будет пламя свечёй неистовой
За любовь нас спасать пред Богом.

Игорь Зайцев